Боги войны – 2

2

6

Новгородская земля — это классический образец аристократической республики. Я заметил, что государства, экономическую основу которых составляет морская торговля, выбирают именно эту форме правления: греческие полисы. Карфаген, Венеция, Анкона, Генуя да и Мелкобритания, когда научилась бороздить моря. Как только по разным причинам уходили из этого бизнеса, форма правления сразу менялась. Считается, что все важные вопросы решаются на вече. Существует много наивных людей, которые верят в это. Ситуация с вече примерно такая же, как с так называемыми демократическими выборами: не важно, как проголосовали, важно, как подсчитали. Быдлу дают возможность поорать, выпустить пар, поверить, что от него что-то зависит. На самом деле все решает Госпо́да, в состав которой входят посадник, тысяцкий, архиепископ, старосты концов и улиц, выполняющие волю бояр, житьих (зажиточных) людей, по большей части купцов, владельцев ремесленных мастерских, и богатая часть своеземцев, как здесь называют свободных землепашцев. В республике нет княжеского домена, но есть общинные земли. Эти три сословия перемешаны: у бояр не только большие земельные наделы с деревнями, но и вместе со своеземцами участвуют в торговле, часто имея собственные суда, и вместе с купцами владеют мастерскими, мельницами, рыбачьими и охотничьими промыслами.

Новгород, само собой, сильно изменился с тех пор, как я был здесь пять с лишним веков назад. Точнее, тогда города не было вовсе. Только несколько деревенек, вытянувшихся вдоль восточного берега реки Волхов. Сейчас это по нынешним меркам средний город тысяч на двадцать жителей, расположенный на обоих берегах. То, что на левом берегу, называется Софийской стороной в честь Софийского собора — главного городского храма. Она разделена на Людин, Загородский и Неревский концы, примыкавшие к кремлю или по-старому детинцу, расположенному на берегу Волхова. Его сейчас перестраивают. Со стороны суши все восемь башен и около половины стен уже каменные, а со стороны реки всё еще из забутованных, дубовых клетей. В кремле заседает правительство Новгородской республики и живет архиепископ. Правда, последний уже четвертый год в плену у московского князя Василия Дмитриевича. На правом берегу Волхова на острове, образованном ее рукавом Малый Волховец, находится Торговая сторона из Славенского и Плотницкого концов. Там расположен Ярославов двор — резиденция князя. Назван так в честь Ярослава Мудрого, одно время правившего в городе. Сейчас князь — всего лишь главнокомандующий войсками республики. С кем воевать, решает не он, но имеет совещательный голос во всех вопросах, связанных с армией, войной. Расположен Ярославов двор между Готским и Немецким дворами — кварталами, где живут заморские гости — иностранные купцы. Городские стороны соединяет в самом узком месте широкий деревянный мост на двадцати трех пятиугольных ряжах — дубовых клетях, заполненных камнями, установленных острым концом против течения. Пролеты между ними длиной семнадцать метров. Высота на уровнем воды метров шесть-семь. Парусник пройдет только без мачт, поэтому один стоял ниже по течению. Это был когг или хольк. Главные отличия между ними: у первого штевни и корма прямые и обшивка собрана по технологии прямого клинкера, когда нижний конец верхней доски накладывается на верхний нижней, а у второго штевни и корма закругленные и обшивка по технологии обратного клинкера, когда верхний край нижней доски накладывается на нижний верхней. При одинаковой длине и ширине хольк берет больше груза. Добравшийся до Новгорода парусник стоял на стапеле на кильблоках. Значит, здесь есть, как минимум, специалисты по ремонту таких судов. Когда подошли ближе, определил, что ремонтируют хольк.

На правом берегу у ближнего от озера и дальнего от ворот конца пристани было свободное место, к которому я и приткнул кадыргу. С ладьи, стоявшей рядом, с которой выгружали большие и легкие бочки, судя по тому, как запросто перекатывали их грузчики, сошел мужичок невысокого роста, старавшийся казаться степенным, важным, вот только растрепанная светло-русая борода придавала ему вид гаишника с большой дороги. Одет в коричневато-красный невысокий колпак с заломленным верхом и опушкой из серого беличьего меха, ярко-красную шерстяную свиту (кафтан) без воротника, но украшенную по вороту, низу рукавов и подолу вышивкой желтыми нитками и подпоясанную черным кушаком, темно-красные шерстяные порты, заправленные в черные сапоги с носами в виде горизонтального долота, малость загнутого кверху. Несмотря на этнические и расовые отличия, таможенники всех стран жутко похожи. Причем не на Верещагина, а больше на Петруху.

Подойдя к корме кадырге, выпятив грудь колесом и заправив большие пальцы рук за кушак, спросил, не поприветствовав, тоном, который считал соответствующим своей важной должности:

— Кто такие? Зачем пожаловали?

— И тебе гой еси, добрый человек! — произнес я, стараясь казаться серьезным. — Приплыли мы с Хвалынского моря, из Турана, где правит хан Тимур, который девять лет назад разорил город Елец в Рязанском княжестве. Сбежали от поганых. Людей своих я здесь отпущу, а сам перезимую у вас и поплыву дальше. Ничего продавать здесь не собираюсь. Если вдруг надумаю, сообщу.

— С самого Хвалынского моря сюда доплыли⁈ — не поверил он.

— Да, с божьей помощью одолели такой длинный путь, — подтвердил я.

— Надо же! — воскликнул он и собрался было пойти поделиться удивительной новостью с друзьями-приятелями.

— Не подскажешь, у кого можно снять склад на зиму? Желательно каменный, — поинтересовался я.

— Каменные только у немцев. Спроси у Яшки Врезе, — ответил он и рванул к городским воротам.

Якоб Врезе оказался купцом из Данцига. Я нашел его во дворе большого каменного склада, с четырех сторон ограждающего узкий прямоугольный двор. В том крыле, что выходило на улицу, был въезд тоннельного типа, а над ним на втором этаже жилые помещения, судя по наличию застекленных окон, глядящих во двор. Перед левым от въезда крылом нагружали закрытые бочки в длинную телегу, запряженную одной лошадью, два русских грузчика в сермягах — длинных рубахах из грубого сукна. Видимо, бочки были пустыми или заполненными чем-то легким, потому что каждую приносил один человек. Якоб Врезе был пожилым мужчиной высокого роста и крепкого сложения, которые больше подошли бы воину. Как по мне, все немцы похожи на солдат, но не все ходят строем. Одет в круглую низкую суконную шапку черного цвета и фиолетовый стеганый пурпуэн, он же дублет, до колена с длинными рукавами и завязками спереди, черные облегающие чулки и обут в черные туфли с острыми носами, загнутыми кверху. На безымянном пальце правой руки массивный серебряный перстень печатка с какой-то трудноразличимой зверушкой, то ли носорогом, то ли единорогом, то ли ухо у коня одно и длинное. Лицо холеное с аккуратно подстриженными, светло-русыми усами и бородой. Волосы такие светлые, что седина почти не выделялась.

Я поздоровался с ним традиционным приветствием древних германцев-христиан:

— Да хранит тебя господь!

Он меня понял, удивился, ответил, а потом произнес на нынешнем варианте немецкого, который застрял примерно посередине между древнегерманским и тем, который я учил в двадцатом и двадцать первом веках:

— Вот уж не ожидал увидеть здесь русского, знающего наш язык!

— Я плохо говорю на нем. — сразу предупредил его.

— Лучше, чем остальные горожане, — польстил он. — Но ты, я вижу, не местный.

— Нет. В детстве меня увезли в Венецию, потом в Анкону, а когда повзрослел, оказался после кораблекрушения в армии Тамерлана. Накопив денег, купил галеру и уплыл оттуда, — рассказал я.

— Привез сарацинские товары? — полюбопытствовал купец.

— Да, но здесь продавать не собираюсь. Хочу построить морской когг и отвезти шведам или датчанам, — ответил я.

— Тогда зачем я тебе нужен? — спросил Якоб Врезе.

— Мне сказали, что у тебя можно арендовать склад на зиму. — сказал я.

— Если хватит места и подойдет цена, то, конечно, можно, — произнес он и спросил: — Что будешь хранить и сколько места займет?

— Товары, привезенные от сарацинов. Если сложим плотно, меньше половины этого склада займут. Где-то две пятых его, — сообщил я.

— Могу сдать до прибытия в конце весны первого когга из Данцига. Дальше самому нужен будет. Возьму за хранение одну гривну или товарами сарацинскими, — предложил он.

— Могу смолью белой и очень вкусной заплатить, — выбрал я.

— Тоже подойдет. Здесь она в цене. Могу всю забрать, — согласился он.

— Было бы желательно сегодня перевезти, а то пообещал отпустить экипаж, попросил я. — Им до холодов надо добраться до Рязани.

— Привози. Могу эту телегу сдать в аренду, когда отвезет товар на пристань, и у соседей нанять еще, и грузчиков, — тут же предложил расчетливый немец.

— Грузчики свои есть, а телеги, штуки три, не помешали бы. Быстрее перевезем, — решил я.

— Где твоя галера стоит? — спросил он.

— В конце пристани выше моста, — проинформировал я.

Орудийные стволы отвезли на второй телеге, завернутыми в брезент. Положили их на самый низ у дальней стены. На них поставили ящики с ядрами и картечью и выше с динамитом и бочки с порохом. Все это завалили другими товарами так, чтобы к стене было тяжело пробраться, подперли лафетами, накрыли брезентом и парусами и обвязали веревками, которые я скрепил красным сургучом собственного производства из шеллака, купленного на рынке в Баку. Туда его привозили из Индии и использовали при изготовлении мебели и обуви. Незачем немцу знать, что хранит сверхсекретное по нынешним меркам оружие, которое может превратить в груду камешков не только его склад, но и соседние. Это как раз тот случай, когда, чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Я тоже буду спать крепко, но подальше от этого склада.

Такое место Якоб Врезе предложил сам и даже проводил туда. Это был постоялый двор нового типа, уже ближе к гостинице. Двухэтажный кирпичный дом выходил лицевой стороной на улицу. Окна узкие, ребенок не протиснется, со слюдой вместо стекол. Кроме входа в жилые помещения, имел арочный въезд-тоннель во двор, закрытый до самого верха дубовыми воротами цвета детской неожиданности. Сразу за толстой дубовой дверью был зал с крепкими дубовыми столами и лавками и дубовая стойка с дубовой бочкой, в которой, судя по кислому запаху, было пиво, тоже, наверное, дубовое. Как предполагаю, днем здесь столовая для жильцов и живущих по соседству холостяков, а вечером пивная. Возле стойки был проход вглубь здания, во двор и к деревянной лестнице на второй этаж, где находились жилые помещения.

Принадлежало заведение Готлибу Брауну, уроженцу Данцига, прожившему в Новгороде большую часть своей жизни и прилично говорившему на русском языке, жизнерадостному рыжему конопатому толстячку, который при ходьбе малость подпрыгивал, словно в подошвах его ботинок, широких, растоптанных, спрятаны стальные пружинки. На голове черная шапочка, похожая на кипу, нос мясистый с горбинкой и уши спрятаны под длинными волосами, поэтому я заподозрил, что имею дело с ашкенази-выкрестом. По крайней мере, торговался он упорно, по-еврейски. Поверх серого дублета на хозяине постоялого двора темно-синий фартук с большим карманом на пузе, в котором таскал связку ключей, не меньше пары десятков. Все помещения постоялого двора закрыты на трубчатые замки местного изготовления, которые даже уходят на экспорт. Это цилиндры со штифтами по кругу. Ключ в виде трубки с насечками, из-за чего и получили такое название. Открываются отмычками не сложнее, чем сувальдные. Договорился с Готлибом Брауном, что арендую четыре комнаты, в трех из которых буду жить три семьи, моя и двух слуг, а четвертая послужит рабочим кабинетом, а также два места в конюшне для моих кохейлана и сиглави и сарай во дворе, закрывавшийся на массивный трубчатый замок, где будет лежать часть привезенного товара, ткани и соль, которые я буду продавать по мере надобности. Увидев качество соли, а в Новгороде даже плохая стоит дорого, Готлиб Браун тут же яростно возжелал купить всю, а услышав отказ, смирился и согласился брать ее в качестве оплаты за постой. В итоге проживание в его полугостинице будет обходиться мне в небольшую кучку соли за месяц.

После выгрузки кадырга была вытащена на берег возле пристани у крепостной стены Торговой стороны. Я расплатился с артиллеристами, выдал продовольственный паек и по серебряной денге рабам-гребцам и разрешил ночевать на судне, пока не продам его. Якоб Врезе внимательно осмотрел ее и сделал вывод, что до Данцига дотянет запросто, пообещал поспрашивать, не нужна ли кому-нибудь моя галера? В этом году немцы хорошо затарились пушниной, которую, к моему удивлению, перевозят в бочках. В одну влезает от пяти до семи тысяч шкурок белки. То-то грузчики запросто несли каждый по бочке. Товар надо отвезти до холодов. За зиму многое может случиться. У новгородцев сложные отношения с рыцарями Ордена братьев немецкого дома святой Марии в Иерусалиме или попросту Тевтонским орденом. Образовался во время осады Акры в мою предыдущую эпоху, а после того, как был вышвырнут с Ближнего Востока, полез на земли пруссов, а потом, со времен Александра Невского, пытается захватить и русские земли. Время от времени с немчурой случается рецидив, лезет в атаку, получает по соплям и какое-то время ведет себя прилично. Во время войны происходит взаимное ограбление купцов противника, застрявших в немецких городах, и зеркальные действия в Новгороде и Пскове.

Морские суда разгружаются и грузятся в Ладоге в нижнем течении реки Волхов, потому что выше находятся два участка порогов: Ладожский на отрезке в восемь верст и Пчевский на отрезке десять верст. Второй сложнее, потому чтоу́же и много поворотов. Глубина на судоходном русле в сухое лето опускается метров до полутора. Новгородцы пользуются этим, заставляя морские суда разгружаться в Ладоге и на местных речных плоскодонках или гужевом транспорте преодолевать последний отрезок пути. Из-за этого у них постоянные стычки с Ганзейским союзом, в который входит Новгород. В этом году немцы решили проверить, действительно ли пороги так уж непроходимы? На последнем участке хольк налетел на камни и сильно побился. Немцы обвиняли русского лоцмана, а тот — тупых немецких рулевых и неповоротливость судна. Доказать свою правоту ни одна из сторон не сумела, но новгородцы согласились оплатить половину суммы за ремонт холька на городской верфи, который делают корабелы из Ревеля (Таллинна). Этот город тоже входит в Ганзейский союз и сейчас принадлежит Ливонскому отделению Тевтонского ордена. Вовремя они решили провести эксперимент. Иначе бы мне пришлось строить шхуну в Ладоге, а это от Новгорода день пути, если вниз по течению.

7

Утром я сходил на верфь, где ремонтировали хольк. Якоб Врезе сказал, что руководит работами Ганс Кляйн (Малыш), который оказался верзилой на полголовы длиннее меня. Он был такой же рыжий и конопатый, как хозяин постоялого двора, но фартук носил коричневый кожаный. Я заметил, что у нынешних немцев этот предмет одежды пользуется популярностью не только у женщин и кузнецов.

— Долго еще будешь ремонтировать хольк? — поинтересовался я.

— Недели две, если больше никакие неисправности не вылезут, — признался он таким тоном, что стало понятно, как его задолбало это дырявое корыто!

— Мне надо построить необычное для тебя морское судно с обшивкой встык. Я нарисую чертежи и буду постоянно объяснять, что и как сделать, — сказал я. — Заплачу за работу и питание и проживание в Новгороде.

— Если у тебя есть деньги, сделаем все, что скажешь. До лета у нас все равно другой работы не будет, — тут же согласился Ганс Кляйн, но по его лицу было видно, что сомневается, что у меня найдутся такие большие деньги.

На постоялом дворе Афоня сообщил мне, что приходили гребцы с кадырги, сказали, что меня ждут покупатели. К тому времени большая часть членов экипажа покинула судно. Кто-то уже купил дом в Новгороде или пригородных слободах, кто-то, малая часть, примкнула утром к тверскому купеческому обозу, который, продав привезенные товары и закупив местные, отправился восвояси. Остались несколько человек, которые никак не могли решить, что им дальше делать. Некоторые предпочитают, чтобы ответ подсказывал случай. Вот он и нагрянул.

Это были два долговязых белобрысых немца, отец и сын, одетые во все черное. Наверное, являются хозяевами пострадавшего холька, носят траур по нему. Они уже осмотрели кадыргу и пришли к выводу, что сгодится, как минимум, на один переход до Данцига, где наверняка перепродадут ее с наваром. Как мне сказали, там и древесина, и работа корабелов стоят дороже, чем здесь. Зная об их тяжелой ситуации, я запросил шестьдесят новгородских гривен (двенадцать килограмм) и во время торга скинул до пятидесяти пяти, получив за кадыргу на два килограмма серебра больше, чем заплатил в Баку.

Мы втроем пошли на верфь, где отец и сын в траурной одежде и с траурным видом взаимозачеты. Корабел сразу с уважением посмотрел на меня. Как он думает, эти деньги покроют более половины расходов на строительство нового судна. Значит, я, действительно, состоятельный человек, к которому, согласно западноевропейскому менталитету, надо относиться с бо́льшим почтением, чем к нормальным людям.

Порешав главные вопросы, я занялся второстепенными. Вернувшись на постоялый двор, приказал Афоне седлать лошадей. Поедем поохотимся, осмотрим окрестности. Заодно жеребцов потренируем, поможем вернуть былую физическую форму. Во время перехода они мало двигались. Я отправился на кохейлане серебристо-гнедой масти, а слуга — на сером сиглави. С собой взяли пять салюки. Я оставил двух щенков из последнего приплода, и теперь у меня маленькая стая. Они крупнее местных собак, которые среднего роста и длинношерстные. Бродячих здесь нет. Предполагаю, что их просто съедает местная нищета. Домашние сидят за крепкими деревянными заборами выше человеческого роста, но каким-то чудом узнают, что мимо пробегают чужие псы. Их лай сопровождал нас до окраины пригородной слободы. Прохожие останавливались, чтобы полюбоваться красавцами-жеребцами и диковинными собаками. Сейчас все, включая женщин и подростков, специалисты по этим животным, без которых трудно выживать. Особенно забавляло их то, что собаки по очереди запрыгивали на спины лошадям, чтобы с высоты своего положения погавкать в ответ.

За слободой начинались поля и луга. Что-то, в первую очередь луга, принадлежит городской общине, что-то боярам, что-то своеземцам, но большая часть, как мне сказали, монастырям и церквам. Некоторые завещают свои владения, чтобы молились за упокой их души, или отдают в залог и не выкупают. Церковь постепенно становится самым крупным землевладельцем, что пагубно для государства, потому что освобождена от податей, повинностей, светского суда. Эдакий неподконтрольный могущественный феодал, с которым постоянно надо договариваться на его условиях.

Урожай на полях уже собран. Только на огородах у города еще дозревала зеленовато-белая капуста. Мои собаки с радостным лаем носились по полям. Для них всё в новинку. Загнали шесть зайцев и лису с летним, жидким мехом. Отпустил плутовку. Пусть перелиняет и попадется зимой. Лейле не помешает лисья шуба, а сыновьям — шапки.

Верстах в пяти от города начинался лес. Судя по большому количеству пней, его вырубают ускоренными темпами. В борьбе с природой цивилизация будет побеждать, приближая свою гибель. Не стал заезжать в него. Салюки привыкли к открытой местности, плохо ориентируются в лесах. Я приучил их прибегать на сигналы свистка, но порой приходилось подолгу ждать.

По пути домой выехали на грунтовую дорогу, ведущую из леса в город, перед кавалькадой с сотню, если не больше, всадников. Все в островерхих шлемах и добротных кольчугах. Вооружены копьями длиной метра два-два с половиной, мечами и булавами. Щиты треугольные с закругленным нижним, немного выпуклые и без умбона. Сделаны из дерева и сверху покрыты кожей. По краям окантовка из железа. На красном поле изображен белый медведь, идущий влево, в прошлое. Это герб Смоленского княжества. Туда оно и отправится. Какой символ придумаешь, тот тебя и настигнет.

Хозяин постоялого двора Готлиб Браун рассказал мне, что в Ярославовом дворе сейчас живет бывший смоленский князь Георгий Святославич. Весной на него напал великий литовский князь Витовт. Семь недель обстреливал Смоленск из тюфяков, как сейчас русские называют пушки, но ушел ни с чем. Георгий Святославич отправился к великому московскому князю Василию Дмитриевичу, зятю Витовта, с предложением перейти под его руку в обмен на защиту. Ему было отказано. Пока он путешествовал, смоленские бояре договорились с литовским князем и впустили в Смоленск. Так что теперь Георгий Святославич изгой. Служит князем в Новгороде. Ему дали на кормление тринадцать деревень. Наверное, возвращается из одной из них.

Мы ехали не спеша по правому краю дороги. Кавалькада догнала нас. Судя по пяти овальным зерцалам (стальным пластинам), приваренным к кольчуге — три на груди и два на животе — впереди скакал на крепком вороном коне бывший смоленский князь. Ему немного за тридцать. Усы и коротко подстриженная борода темно-русые. Глаза светло-карие. Когда он поравнялся со мной, я поприветствовал, кивнув головой.

— Сколько ты хочешь за своих коней? — не ответив на приветствие, довольно высокомерным тоном задал он вопрос.

— Они не продаются. Это не товар, а соратники, — спокойно ответил я.

— Где и с кем ты на них воевал⁈ — насмешливо и с угрозой поинтересовался он.

— Под командованием Тамерлана одолели индийского султана Насира, египетского султана Фараджа, османского султана Баязида, — перечислил я и насмешливо посмотрел на бывшего смоленского князя, который, как я слышал, проиграл все сражения.

— Так ты тот самый путивльский князь⁈ — удивленно воскликнул он.

Не знаю, кто из моих бывших подчиненных разболтал, но слухи здесь разлетаются быстрее, чем в эру интернета и мобильных телефонов. Может быть, потому, что сейчас новостей мало.

— Не хотел бы прослыть вруном, потому что никогда не был путивльским князем. Помню себя маленьким. Бегал по палатам, и меня называли княжичем. Потом мы долго ехали куда-то посуху, и плыли по морю, и оказались в Венеции. Там я и вырос. Моя мать никогда не говорила, как мы там оказались, и кем был мой отец, только, что погиб в бою. Однажды мамку отхлестала по щекам за то, что назвала меня княжичем. Наверное, боялась, что и меня убьют, если узнают, кто я такой. Она умерла во время мора, и мамка тоже, но перед смертью поведала мне, что мой отец был путивльским князем. Я поплыл туда, чтобы узнать, так ли это? Видимо, не надо было это делать. Галера утонула возле Феодосии. Я один спасся и оказался в армии Тимура. Сперва был сотником, потом тысяцким, — коротко изложил я красивую легенду.

— Надо же, а я думал, что только у меня жизнь наперекосяк! — восхищенно воскликнул Георгий Святославич.

— А как тебя по батюшке, знаешь? — поинтересовался пожилой воин, скакавший чуть позади и слева от него, наверное, воевода.

— Василич, — сказал я правду.

— Ты похож на отца, — произнес он, а потом объяснил своему господину: — Путивльский князь Василий участвовал вместе с твоим отцом в осаде Твери. Это был мой первый боевой поход.

Надо же, у меня теперь есть подтверждение легенде!

— Новгород превращается в убежище для князей-изгоев! Правда, Семен? — с горькой иронией обратился бывший смоленский князь к скакавшему справа от него молодому мужчине, рыхлому и явно не боевитому, а потом представил его мне: — Это Семен, князь вяземский. Его княжество тоже теперь под Витовтом.

— Значит, у нас троих общий враг, — сделал я вывод, понадеявшись, что это сблизит.

С такими влиятельными приятелями легче будет зимовать в незнакомом городе. По крайней мере, никто не решится конфликтовать со мной из-за ерунды. Как предполагаю, будет много желающих отнять у меня породистых лошадей. Да и товары тоже. Наверняка мои бывшие подчиненные разболтали и про невероятные тюфяки и боеприпасы к ним. Так что жду покупателей.

8

Насчет скорости распространения слухов я, наверное, погорячился. Хотя дело могло быть в нерасторопности бюрократического аппарата. Неделю я жил скучно и однообразно, если не считать ежедневную ругань жены и наших служанок с хозяйкой постоялого двора фрау Магдой, властной полной дамой, и ее служанками. Кухню не могли поделить. Немецкая еда не понравилась им, решили готовить сами. Или это был повод сделать жизнь интереснее. По утрам жена отправлялась на кухню, как на праздник. Я в постные дни уходил на рыбалку, а в скоромные ездил на охоту. У местного рыбака приобрел небольшую двухвесельную лодку-плоскодонку, с которой ловил на блесну хищную рыбу. На веслах сидел молчаливый слуга Петр. Младшему брату рыбалка не вставляла. Только болтал без умолку, отвлекал меня. Тут и так берет редко, потому что вода уже холодная, а еще он под руку лезет со своими глупыми сплетнями. Я думал, от своей жены узнает их, а потом заметил, что все как раз наоборот, что он основной поставщик информации на постоялый двор. Моя жена и вовсе редко выходит на улицу. Привыкла на родине сидеть дома.

Не знаю, кто ей рассказал, но однажды Лейла спросила:

— Это правда, что ты князь?

— Сын князя, у которого отобрали его удел, — уточнил я.

— Все равно князь, — сделала она вывод.

С этого дня она стала княгиней, а я безродным ее мужем.

Однажды утром встал я поздно, потому что ночью шел дождь, а значит, рыбалка и охота отпадали. Спустился в столовую, где мне тут же подали с пылу-жару яичницу с кровяной колбасой. Прислуга выучена. Услышали, что я встал, тут же занялись завтраком для меня. Запивал сбитнем. В кипящую воду добавляют мед, травы и пряности, у кого что есть, и варят с полчаса. Мои служанки добавляют зверобой, мяту, хмель и шалфей, которые, свежие и сушеные, продаются на рынке.

Я уже доедал, когда в зал ввалились с улицы десятник средних лет и пара молодых стражников. Первый был в красной шапке с опушкой из белки, красной свите с петлицами из желтого позумента и темно-красных штанах, подвязанных внизу. На широком черном кожаном ремне с бронзовой овальной бляхой висела сабля с желтовато-белой костяной рукояткой в деревянных ножнах с бронзовыми деталями. На ногах мягкие коричневые башмаки из коровьей кожи с отворотами выше щиколотки и ремешками для крепления. Это обувь состоятельного горожанина. Крестьяне ходят босыми или в холод в лаптях с онучами. Воины и знать — в сапогах, но могут снизойти и до полусапожек и даже до башмаков, обычно украшенных вышивкой. На шее у десятника серебряная гривна, не весовая денежная единица, а украшение — разомкнутый обруч с волчьими или собачьими головками на концах. Стражники в суконных темно-серых колпаках, коричневых свитах и штанах, заправленных в сапоги. Вооружены копьями длиной метра два и кинжалами.

— Гой еси, князь! — отбив малый поклон, поприветствовал меня десятник.

Мне кажется, видел его впервые, как и он меня, но наверняка ошибаюсь. Когда перебираюсь на новое место жительства, сначала с трудом различаю, запоминаю людей, потому что их много. Это приезжих мало, и местные сразу запоминают их.

Выслушав мое ответное приветствие, десятник продолжил:

— Госпо́да на совещание собирается. Велено тебя позвать.

Судя по наличию вооруженной свиты, мне придется идти, даже если не захочу, а судя по вежливому обращению, ничего криминального за мной не числят. Иначе бы давно уже повязали.

— Сейчас доем, оденусь подобающе и пойдем, — сказал я и крикнул служанке, которая до этого шумела на кухне, а сейчас затихла, подслушивая: — Уля, угости сбитнем служивых!

Она тут же принесла им в глиняных кружках. Пили стоя. Сидеть рядом с князем им не положено. Тоже хороший признак.

Окончив завтрак, я поднялся наверх, надел нижнюю шелковую рубаху, покрашенную ультрамарином, изготовленным в Измире из найденного на складе небольшого количества каолина. Сверху кафтан с отложным воротником из дорогого, тонкого сукна темно-серого, «джентльменского», цвета. Шаровары выбрал черные под цвет сапог, которые ношу редко, чтобы зря ноги не парить, но тут особый случай. Подпоясался черным кожаным ремнем с золотыми овальными бляшками, на который повесил кинжал с рукояткой из слоновой кости и ножнах из черного дерева с золотыми бутеролью и кольцом, снятыми с убитого османа. На голову напялил темно-синюю суконную шапку с собольей опушкой, купленную здесь для понтов. В первый раз выйду в ней. В одежду и обувь зарядил предметы, которые пригодятся, если что-то пойдет не так.

— Зачем ты им нужен? — испуганно спросила Лейла, прибежавшая следом из кухни и до того молча, что уже было странно, наблюдавшая за мной.

— Понятия не имею, — признался я и добавил, чтобы малость успокоить: — За врагами или преступниками приходят иначе,

— А вдруг что-нибудь случится⁈ — не унималась она.

— Тебя и детей не тронут, — сказал я, не очень уверенный в этом.

Насчет себя я точно знал, что выберусь из этой эпохи живым и здоровым, а вот что будет с семьей, понятия не имел. Надеюсь, что, как обычно, оставлю их богатыми, чтобы было, что расфинькать.

Когда спустился в столовую, где стражники, допив сбитень, уже заждались меня. По их взглядам, резко наполнившимся почтением, понял, что наряжался не напрасно. Человек — унылая вешалка для красивой одежды. На улицу вышел первым и направился к мосту, ведущему на Софийскую сторону. Шел по деревянному тротуару, которые расположены по обеим сторонам улиц по всему городу, даже в бедных районах. Не оглядывался и не общался с десятником и стражниками, которые топали следом. Они охрана, а не конвой.

Мост через Волхов широкий и длинный. По обе стороны торговые лавки. Что-то типа длинного торгового пассажа без крыши. Продают все, что душе угодно. Народу валом, хотя день рабочий.

В кремль зашли через тоннель в деревянной Пречистенской надвратной башне. Охрана возле нее, человек десять, посмотрела на меня, на моих спутников и ничего не спросили, только ответила на мое приветствие. Здесь принято здороваться со всеми. Если ты не знаешь кого-то, это не значит, что он тоже не осведомлен, кто ты есть такой, а даже если и так, все равно надо быть вежливым. Кремль имеет форму неправильного овала, выровненного со стороны реки. Главная поперечная дорога, соединяющая Пречистенские ворота и Воскресенские, как бы делит его на две части: северную, как бы духовную с каменным Софийским собором с пятью куполами и двором владыки (архиепископа), и южную, светскую, где находятся административные учреждения и казармы. Я был уверен, что мы пойдем на север. Во-первых, любимое с детского мультика направление. Во-вторых, викарию, подменявшему плененного архиепископа, негоже ноги бить; кому надо, сами придут.

— Нам налево, — подсказал десятник.

Тоже любимое направление с тех пор, как женился в первый раз.

Господский двор был огорожен частоколом из вкопанных в землю дубов высотой метра три с половиной. Внутри стояло несколько теремов: в центре большой в три яруса, а по бокам от него и сзади — шесть двухъярусных поменьше. Строения типичные русские на подклетах и с крытым крыльцом на втором уровне, на которое вдоль дома с двух сторон шли крытые лестницы. На кровлю использовали фигурную дранку, а балясины и наличники украшала резьба. Имелись окна волоковые высотой в один диметр бревна сруба, которые закрывали изнутри тонкими дощечками-волоками, и красные или косящатые высотой в три диаметра бревна с маленькими кусочками слюды в рамах. Второе название получили из-за косого проема, который снаружи шире. Между теремами сновали люди. Предполагаю, что это чиновники имитировали бурную деятельность — единственное, что они делают добросовестно. На распахнутых, широких, двухстворчатых воротах стояли десятка полтора стражников, больше, чем на городских. Видимо, были в курсе, кто и зачем идет, поэтому ничего не спросили и не обыскали. Два молодых сопровождающих остались с ними, а десятник повел меня к большому терему.

Судя по светлым доскам, лестницу недавно подновили. Почти не скрипела. В сенях сидели на лавке двое крестьян, зажав в руках шапки из серой грубой шерстяной ткани. Наверное, ждали решения своей судьбы. Десятник прошел, не обратив на них внимания. В следующем помещении, которое в обычных домах служит горницей, сидели писцы по четверо за одним столом, по две пары друг против друга. Половина что-то писала гусиными перьями, используя, судя по цвету, чернила из дубовых «орешков», остальные с выражением блаженства на лице ковырялись в носу в прямом или переносном смысле слова. Несмотря на то, что внутрь попадал свет через открытое волоковое окно, на каждом столе грела лампа, заправленная сладковатым конопляным маслом. Наверное, поэтому писцы такие раскумаренные.

В большой светелке, хорошо освещенной, благодаря красному окну, на возвышении в кресле сидел посадник Александр Фомич по кличке Царько. Пожизненно избирают шестерых и каждый год один из них становится степенным от слова «степень» — помост, с которого толкали речь вечу. Нынешнему пятьдесят три года, и это второй его срок. Темно-русые волосы стрижены под горшок, лицо круглое, нос курносый, борода окладистая, взгляд тяжелый. Такое впечатление, что подозревает тебя в воровстве яиц из его птичника. Одет в алую распашную свиту с литыми бронзовыми пуговицами, похожими на груши, сейчас расстегнутую, под которой белая льняная рубаха с красной вышивкой по косому вороту. Порты темно-красные, заправленные в темно-коричневые сапоги из дубленой козьей кожи с острыми и загнутыми вверх носами, как сейчас делают обувь западноевропейцы. По сведениям агента Афони, степенный посадник характером крут. В прошлый раз горожане дождаться не могли, когда его сменят. На этот раз все то же.

Справа от посадника, ближе к окну, сидел пожилой писец с красными рубцами от ожогов на правой щеке и водил указательным пальцем по столику, на котором была глиняная чернильница и высокий деревянный стаканчик с пучком запасных перьев. Слева и справа от посадника стояли у стен по лавке, на которых сидели два и три человека соответственно, обычные посадники. Опять же по словам Афони, все они марионетки. Старшие люди Новгородской республики не любят светиться, предпочитают рулить через посредников, на которых и сыплются все шишки.

— Привел князя, — доложил вошедший первым десятник и отступил влево, уступая мне проход. Я поздоровался и посмотрел, собираясь перекреститься, в правый дальний угол, который обычно делают красным — вешают икону. Лай не лай, а хвостом виляй. Посадник кивнул в правый ближний угол. Там висела старая темная икона, не разглядишь, кто изображен, а под ней чадила висящая на бронзовой цепочке глиняная лампадка, тоже заправленная конопляным маслом.

— Зачем таким уважаемым и занятым людям потребовался заезжий бездельник? — шутливо спросил я.

Посадник улыбнулся самодовольно, сочтя мои слова за комплимент, и следом за ним это сделали остальные. Такое впечатление, что они являются его кривыми отражениями в зеркалах, которые уже научились изготавливать на довольно приличном уровне.

— Мы узнали, что у тебя есть скорострельные и дальнобойные тюфяки, благодаря которым Тимур-хан побеждал всех, захватывал неприступные крепости, — перешел к делу Царько.

— Чего только не придумают люди! Если бы дело было только в моих тюфяках, тогда бы я всех одолел! — отмахнулся я, предположив, что посадник хочет наложить лапу на мои пушки. — Великий эмир Тимур побеждал, благодаря большой и слаженной армии, в которую отбирал лучших из разных народов и вероисповеданий, и щедро делился с ними добычей.

— Может, люди и преувеличивают, но говорят, что таких хороших ни у кого больше нет, — сказал он.

— За все земли не скажу, но лучше ваших, — согласился я. — Если хочешь купить, они не продаются. Самому пригодятся отбиваться от лихих людей. Поставлю их на свою ладью, которую собираюсь сделать здесь, договорился с немецкими мастерами. Изготовить другие я не смогу. Нужны опытнейшие мастера-литейщики по бронзе и много отменного металла. Ничего даже близкого я здесь не видел.

Действительно, я прогулялся до литейных мастерских, расположенных в слободе за городом, чтобы не сожгли его. Там отливали небольшие колокола и прочую мелочевку. Средние привозили из Западной Европы. Большие не умел делать никто.

— А куда сбираешься плыть? — полюбопытствовал Царько.

— Пока не знаю. Где мне будут рады, там и поселюсь, — ответил я.

— Мы тебе рады! Селись у нас! — показав в улыбке стертые кривые зубы, весело предложил он. — Дадим тебе терем неподалеку от детинца, зачислим в старшие люди. Занимайся, чем пожелаешь, но в случае войны должен будешь встать со своими тюфяками на защиту Великого Новгорода. Выделим тебе людей в обслугу и расходы на снаряжение будем оплачивать.

Я как-то не думал оседать здесь. С другой стороны, почему нет⁈ Правление республиканское, самодурства мало. Море рядом. Когда заскучаю, можно будет прометнуться по другим странам.

— По большому счету я не против. Только вот деревянный терем возле детинца мне не нужен. Случись пожар, взорвется порох для тюфяков и разнесет к чертям собачьим детинец и половину Софийской стороны в придачу. Лучше выдели мне место на Торговой стороне, где построю каменный терем и склады, — сказал я и добавил шутливо: — Можно возле Немецкого двора. Этих безбожников не жалко.

Александр Фомич заржал, как конь, покачиваясь вперед-назад на своем кресле на пьедестале. Казалось, еще чуть — и спикирует носом в пол. Следом за ним засмеялись и остальные, включая писаря. Предполагаю, что моя шутка до вечера разнесется по всему Новгороду и ближним деревням.

— Так и сделаем! — вытерев кулаком выступившие от смеха слезы, пообещал посадник. — Дадим тебе строителей опытных, поможем с камнем пиленым. Хотели его на стену детинца пустить, но мастера ошиблись, рухнула и рассыпалась. Отберем, что получше, и отдадим тебе. А ты уж, будь добр, отслужи в лихую годину.

— За мной не заржавеет! — весело пообещал я, опять рассмешив их, на этот раз необычным фразеологизмом.

— Юрьич, — обратился Царько к старому посаднику, сидевшему первым по правую руку от него, — пожарище возле Немецкого двора еще не застроили?

— Немцы хотели купить место, но мы отказали, а то скоро весь город будет под ними, — ответил тот, подбоченясь, словно собирался сразиться врукопашную с заморскими купцами.

— Вот и отдадим его князю. Пусть строит, что хочет. Проследи, чтобы никто не мешал ему, — распорядился посадник.

— Как скажешь, Фомич! — бодренько рявкнул пожилой посадник.

Лейла обрадовалась, узнав, что я решил остаться в Новгороде. Она всегда радуется, когда решается какой-нибудь сложный вопрос без ее участия. К тому же, у нее будет большой каменный дом. Если русские считают деревянные дома более экологичными, то моя жена, выросшая в полупустыне, предпочитает менее горючие материалы. Она уже наслушалась о пожарах в Новгороде, когда выгорала значительная часть его.

— Это хорошо, что мы останемся здесь. Я уже привыкла, и детям здесь нравится, — сказала Лейла.

Так понимаю, моей жене порядком надоело бродяжничать, захотелось осесть где-нибудь, поэтому Новгород показался ей не самым худшим местом.

PS: Подписывайтесь и читайте продолжение здесь: #533196 Не забывайте ставить лайки и делиться впечатлениями в комментах.

9

Тимофей Юрьевич, назначенный посадником помогать мне, оказался деловым мужиком, хорошим организатором. Помня, что чиновник без смазки никуда не поедет, я подарил ему отрез хлопковой ткани красного цвета и мешочек чистой соли. Взамен получил много чего, в разы перекрывшее мои расходы. Само собой, отдавал Юрьич, как он попросил называть себя, общественное. Обломки разрушенной крепостной стены пошли на высокие фундаменты. Иногда во время половодья Торговую сторону подтапливает. Часть камней пошла на стены двухэтажного жилого дома и подсобных строений и каменный забор высотой три метра с четвертью. Я нанял рабочих, которые помогали строительной бригаде, хорошенько простимулированной, и дела пошли довольно быстро. Пришлось продать значительную часть привезенного товара. В первую очередь ушла соль. Рабочие попросили рассчитываться с ними именно этим товаром, а не деньгами. Не солоно хлебавши здесь живут многие.

Параллельно занимался строительством шхуны. Ганс Кляйн добил ремонт холька за две с половиной недели. Судно тут же поставили под погрузку, набили бочками с мехами и отправили в Данциг, чтобы успел до ледостава одолеть Финский залив, в котором преобладают ветра западные и юго-западные, в данном случае противные. Кстати сам залив новгородцы делят на две части: между устьем Невы и островом Котлин, пока что маленьким, и рядом с ним еще несколько, с которыми, видимо, срастется, называют Котлинским озером, а остальное, как и все море — Варяжским или Соленым. На стапеле заложили киль нового судна. Я решил построить привычную мне, небольшую, двухмачтовую, марсельную шхуну тонн на сто. Основные экспортные товары из Новгородской земли — пушнина и воск, которые весят мало, так что хватит и такой. На каждом борту будет по четыре пушечных порта. Обычно атакуют или отбиваются одним бортом, так что будем перетаскивать орудия и стрелять сразу всей батареей.

До сильных холодов и обильных снегопадов успели возвести стены жилого дома и склада и поднять корпус шхуны до главной палубы. Кстати, немцы сейчас сперва делают обшивку, а потом ставят шпангоуты, а я показал им, что можно и наоборот и что так даже лучше получается. Дальше я решил сделать перерыв до начала весны. Теперь спешить мне некуда. Пока не дострою дом, а с ним мороки может быть до середины лета, а то и до конца, в море все равно не выйду. Строителям не хватало опыта. Они привыкли возводить монументальные культовые или оборонные сооружения, поэтому постоянно порывались сделать комнаты в виде церковных нефов. Объяснял им, что мне нужны обычные сени, горницы, светелки, спальни, но только из камня. По их мнению, из этого материала нельзя строить что-то обычное, но раз заказчик хочет, сделаем — и делали, как умели. После чего переделывали по моему требованию, как надо.

Подледный лов рыбы меня не увлекал, поэтому свободное время я проводил с Афоней на охоте, если погода была подходящая для меня и собак. Это часто не совпадало. Их в солнечные морозные дни из дома не выгонишь, а во время снегопада в оттепель — не загонишь. Ловили зайца-беляка и лис, добывая меха на шубы нашим женам. Один раз взяли подсвинка-самца весом килограмм сорок. Обычно они до следующей весны ходят с матерью. Этот то ли отбился от стада, то ли мать погибла, и подсвинки разбрелись, выживая поодиночке.

В середине зимы повстречали медведя-шатуна. Это был старый самец, судя по сильно выпирающему гребню на голове, мелким, стертым зубам и легкому прихрамыванию сразу на все четыре лапы. Худой, ребра торчат и висит шкура. Из пасти слюни текут. Мои старые собаки встречались с медведями в горах Грузии, поэтому, подавая пример молодым, плотно обложили его, не вступая в схватку. Одни отвлекли его внимание, а остальные нападали сзади, хватая за ляжки и заставляя косолапого вертеться на месте, не давая ему убежать. Впрочем, он быстро выдохся. Медведь вертел головой с выпученными, налитыми яростью глазами, пытаясь уследить сразу за всеми собаками, бросался то на одну, то на другую, оставляя желтоватые капли крови на снегу, но с каждым разом движения становились все медленнее. Еще бы с полчаса — и салюки доконали бы его. Я тяжело ранил шатуна из лука двумя стрелами: первая попала в открытую пасть, и медведь, клацнув зубами, перекусил ее у оперения, а вторая — в шею сбоку и, судя по обильному кровотечению, порвала сонную артерию. Шатун еще минут пять сопротивлялся, пытался отогнать собак, пока совсем не ослабел. Я слез с коня и добил его копьем, вогнав в бок в районе сердца. Мне показалось, что медведь облегченно вздохнул, умирая. Собаки долго не могли успокоиться, продолжали рычать на труп, с которого разбегались блохи. Дай им волю, порвали бы его на клочья. Я приказал Афоне отогнать салюки, чтобы не нахватались пассажиров. Мех был плохой, грязный, поэтому шкуру снимать не имело смысла. Оставили мертвого медведя на корм мелким хищникам.

На обратном пути собаки по двое запрыгивали на крупы лошадей. Скорее, погреться, чем отдохнуть. Одной места не хватало, поэтому, замерзнув, сгоняла кого-нибудь. При этом не грызлись, не лаяли. Это было для них чем-то типа игры. Так по очереди и ехали.

Следующие несколько дней салюки не обращали внимания на зайцев и лис, искали медведей. Связываться с меньшей добычей им теперь западло. Гордыня утихла, когда ударили морозы градусов под тридцать и почти неделю дальше двора не выходили. Да и туда выбегали ненадолго, только чтобы навалять парящую кучу на белом снеге или окропить его желтой мочой. К таким холодам они не привыкли. Даже в горах Грузии было теплее. Я хотел пошить им жилетки, но передумал. Пусть привыкают потихоньку. Им здесь жить.

Кстати, на будущих щенков от двух моих сук уже очередь из покупателей. Собаки оказались уловистыми, а это для нынешних людей главное. Первый год ты кормишь собаку, а потом она всю свою жизнь будет кормить тебя. Может быть, именно мои салюки станут зачинателями породы русская борзая, которая должна появиться где-то в это время или немного позже.