Боги войны – 2

5

22

В понедельник мы закончили выгрузку и начали принимать накупленные мной товары. На дно обоих трюмов насыпали соль с сильвином. Во втором на нее положили чушки бронзы и поставили бочки с венгерским вином и пшеничной мукой. В этом году здесь хороший урожай зерновых, поэтому удивительно дешевы. Мешками с тканями забили пустоты. В первый трюм поместили товары Иоганна Шварца. У него вышла нестыковка, стеклянную посуду подвезли не сразу, поэтому задержались с отходом до четверга. Компенсируя убытки из-за задержки, он привез нам живую свинью с длинными, обвислыми ушами. Голова, грудь и задница были черными, а остальное тело светлым. Мы вечером прикабанили ее. Сало, которое было пальца на три толщиной, засолили, вырезка пошла на шашлыки, а остальное утром отварили, часть съев на завтрак, а остальное добьем в море. Уже холодно, небольшой плюс, так что за два-три дня не должно протухнуть. Впрочем, нынешние люди, особенно беднота, без нареканий и капризов едят мясо с душком.

Вышли мы, когда раздулся северо-западный ветер. В море нас вынесло речное течение, а дальше пошли курсом бейдевинд левого галса, почти галфинд, со скоростью узла четыре. С наветренной стороны залив защищает Хельская коса, так что волн не было. С подветренной тоже есть коса, которая будет иметь два названия, поскольку будет разделена между двумя государствами. Западная, польская часть станет Висленской, восточная, русская — Балтийской. Пока что в косе нет прохода в Калининградский залив. Появится после какого-то мощного шторма. Впрочем, и Калининграда еще нет, а есть город Кенигсберг, в котором я отметился в своей первой молодости несколькими подвигами, к счастью, не зафиксированными милицией.

Я настолько привык, что Балтийское море сейчас пустое, никаких опасностей, что не сразу обратил внимание на три шестнадцативесельных катера, которые шли со стороны Хельской косы наперерез нам. Принял их за рыбаков. Только когда подошли ближе, обратил внимание, что на катерах слишком много воинов, да и гребцы в доспехах. Я бы еще понял, если бы плыли в сторону Данцига, но они, не имея хороших штурманских навыков, постоянно подворачивали влево, чтобы приблизиться к шхуне вплотную.

— К бою! Все пушки на левый борт! — скомандовал я и метнулся в каюту облачаться в доспехи.

Следом забежал Афоня, помог мне приготовиться к бою и вынес на палубу вслед за мной два копья и щита, прислонил их к переборке, после чего побежал в носовой кубрик надевать стеганку и шлем. Я натянул тетиву на лук и положил его на палубу полуюта рядом с колчаном со стрелами и саблей в ножнах. Все еще не был уверен, что придется сражаться. Никак не привыкну к тому, что мои враги не представляют, насколько я опасен для них.

Чем хороши мои пушки, так это тем, что их быстро и легко приготовить к бою. Отвязали лафеты на колесиках, подкатили к закрытым пока портам, привязали канатами к рымам, которых с каждого борта по два в кормовой части и по одному в просвете между трюмами и в носовой части. В других местах проход узковат между фальшбортом и комингсами трюмов. Затем принесли стволы вчетвером каждый, уложили на лафеты и следом — картузы с порохом и картечью, ядра, пыжи, ведра, в которые набрали морскую воду из-за борта и добавили уксус, и прочий инструмент, нужный для стрельбы. Высекли огонь и подожгли фитили.

— Пока не заряжать. Может, не догонят, — приказал я.

Пираты на свою голову оказались настырными. Командовал ими кряжистый бородатый блондин в шлеме-бацинете без забрала и длинном вороненом хауберке, явно рыцарь. Он стоял, опираясь на копье, как на посох, на носовой банке переднего катера, время от времени оборачиваясь и подгоняя гребцов. Чтобы поубавить у них пыл, я достал из колчана стрелу с игольчатым наконечником, который запросто пробивает кольчугу. Дождавшись, когда рыцарь начнет оборачиваться, выстрелил в него. Рулевой и два воина, сидевшие на кормовой банке, заметили мои действия, крикнули своему командиру, чтобы берегся, но он был то ли тормозной, то ли слишком верил в свою неуязвимость. Стрела попала ему в район живота, когда поворачивался ко мне лицом. Вошла почти по серо-белое оперение из гусиного пера, которое было хорошо заметно на фоне черных колец. Рыцарь, как мне показалось, с удивлением посмотрел на нее, а потом попробовал выдернуть. За раз не получилось, длинновата. Вторая попытка не последовала, потому что вдруг, выронив копье, которое упало в море, рыцарь рухнул навзничь на гребцов левого борта, сбив их с ритма. Катер рыскнул вправо и сбавил ход. Я думал, что приняли правильное решение. Нет, вперед вырвался другой катер. На нем уже никто не маячил на носовой банке. Даже закрылись щитами, кто имел возможность. Они не подозревают, что эта защита для пушек ни о чем.

— Заряжаем картечью и открываем порты! Первая, вторая и третья пушки целятся в катера! Четвертая в запасе! — скомандовал я.

После того, как выполнили мой приказ, проверил прицелы. Наводчики не растеряли навыки. Впрочем, до ближнего катера всего метров сто, ошибиться трудно.

Встав на лючины второго трюма, чтобы обзор был лучше, я рявкнул:

— Огонь!

Через несколько секунд три пушки одновременно прогрохотали, извергнув картечь и небольшие сгустки дыма. Матросы, впервые наблюдавшие стрельбу из них, от испуга кто пригнулся, кто присел, а один и вовсе упал, накрыв руками голову в стеганой шапке. Пираты, может, и видевшие ранее кулеврины, среагировать не успели. Всем катерам, а шли они плотно, досталось сразу из трех орудий. Больше никто на них не сидел. Упали даже те, кто уцелел или был ранен легко. Наверное, орут сейчас от боли, но у меня гул стоял в ушах, не слышно.

— Больше не заряжать! Опустить паруса! Лево на борт! — скомандовал я.

Шхуна, теряя ход, начала разворачиваться носом на ветер. Мы немного оторвались от катеров, на которых началось шевеление. На каждом осталось человек по десять, способных грести. Они начали убирать лишние весла, освобождать места возле банок в центре, чтобы убитые и раненые тяжело не мешали грести. Видать, решили, что все беды для них уже закончились. Мол, если вы такие злые, не будем нападать, поплывем домой. Только вот я собирался проучить их так, чтобы по всему Балтийскому морю разнесся слух о странном судне с кулевринами, на которое нападать смертельно опасно. Уверен, что за нами наблюдают с берега и рыбачьих лодок. Будет кому рассказать о коротком бое шхуны с тремя катерами, наполненными воинами, распухшие трупы которых всплывут через несколько дней.

Я подождал, когда все три катера окажутся почти на одной линии, приказал наводчику четвертой пушки:

— Пальни по ним.

Что он и сделал, срезав всех, кто возвышался над планширем. Наверное, досталось и тем, кто был ниже, но нам было не видно. По нынешним временам пушки — это оружие массового уничтожения. В будущем массированному ядерному удару присвоят мягкую, нежную аббревиатуру МЯУ. Вот и мы «мяукнули» так, что мало не показалось.

Шхуна продолжила поворот, выйдя на ветер правым бортом. Мы подняли стаксель и не спеша приблизились к катерам, которые покачивались на низких волнах. Начали с ближнего. Двумя баграми подтянули катер к левому борту, после чего члены экипажа, вооруженные копьями, сделали на всякий случай контрольные уколы. Пленные нам не нужны. После чего в катер спустились четыре члена экипажа и занялись сбором трофеев. Снимали всё вплоть до грязных нижних рубах и передавали на шхуну и выбрасывали трупы за борт, чтобы не мешали работать. Я в это время наблюдал за другими катерами и, если замечал там шевеление, отправлял стрелу.

После сбора добычи в днище катера пробили топорами дыры в нескольких местах, оставив тонуть, и перешли по очереди к следующим двум, где повторили процедуру. Оставшиеся на шхуне сортировали добычу: оружие в одну кучу, шлемы в другую, хауберки в третью, обувь в четвертую, а одежду, как я научил, связывали или пропускали линь через рукава, штанины, после чего опустили в воду с кормы. Пока будем идти, растеряет вшей и блох, без которых сейчас никак, и если не постирается, то освежится в морской воде, перестанет вонять. Потом высушат шмотки и поделят вместе с обувью между членами экипажа. Я заранее оговорил, что с этого барахла долю брать не буду. Мне только грязного тряпья не хватало. Взял свои две трети от добычи хауберками, оружием и одним золотым медальоном с женской головой на бронзовой цепочке и чертовой дюжиной серебряных крестиков. Остальное разделил между членами экипажа: подшкиперу Архипу Берзукому три доли, артиллеристам по две, матросам по одной. За какой-то час они заработали больше, чем работяга в Новгороде за несколько лет. Плюс еще что-то возьмут на товарах, привезенных из Данцига. Теперь не будет отбоя от желающих поработать на шхуне кем угодно, хоть тушкой, хоть чучелом.

23

Обратный путь был напряженным. Ветер заходил то по часовой стрелке, то против. В первом случае нам приходилось идти галсами, во втором наверстывали упущенное. Волны становились все выше. Разбиваясь о форштевень, они брызгами долетали до полуюта. Рулевые несли вахту в длинном, почти до палубы, просмоленном плаще, который гнулся со скрипом, зато не пропускал воду. В Финском заливе ветер решил, что хватит с нас, волну там не поднимешь, разогнаться негде, и поутих, остановившись на направлении норд-норд-вест, попутном для нас. Со скоростью восемь-десять узлов мы понеслись днем и ночью на восток, и через двое суток оказались возле устья Невы.

Там нас ожидала еще одна подляна — ветер сменился на северо-восточный. Шесть дней мы проторчали ниже порогов, дожидаясь попутного. Шли дожди. Уровень воды в реке поднялся, но я решил не рисковать. Днем и ночью выставлял усиленные караулы, и по одной пушке находилось в боевом положении на каждом борту. Обычно молчаливый Гарик несколько раз лаял, глядя в сторону левого берега. За нами наблюдали. Готовились напасть или боялись нашего нападения — не знаю.

На седьмой день вышло солнце и ветер сменился сперва на западный, а когда мы удачно проскочили пороги, на юго-западный. К вечеру шхуна уже неслась по Ладожскому озеру. Возле устья реки Волхов простояли на якоре еще два дня, дожидаясь попутного ветра. Можно было бы подняться и на буксире, местные предлагали такую услугу. Я отказался. Из-за дождей уровень воды в реке поднялся, течение ускорилось. Будем ковыряться дня два-три. Здесь было не так опасно и скучно ждать, как на Неве. На лодке смотались в ближнюю деревню на правом берегу реки, купили свежего хлеба, молока, куриных яиц.

Северный, холодный, пронизывающий ветер задул с ночи. Термометра у меня нет, но, судя по тонкому прозрачному ледку в ведре с пресной водой из деревенского колодца, которое стояло на главной палубе, ночью был небольшой морозец. Паруса тихо хрустели, поднимаясь на мачты. Поставили все и понеслись довольно лихо вверх по реке. На берег у Ладоги вывалило много зевак, которые махали нам руками, а кое-кто даже шапкой. На порогах глубины были хорошие, проскочили без проблем. До темноты добраться до Новгорода не успевали, поэтому еще засветло ошвартовались к старой, поломанной пристани у левого берега. Неподалеку от нее было пожарище, заросшее молодыми деревцами. Когда-то там была деревня домов на пять-семь. Осталась только ограда из жердей, на один из столбиков которой был надет рогатый коровий череп. Пустые глубокие глазницы смотрели на реку.

К утру ветер сменился на северо-восточный и стал еще холоднее. Обдувая лицо, словно бы тер его мелкой наждачкой. Мы подняли паруса и продолжили путь. Когда увидели купола церквей и крепостные башни, все члены экипажа повеселели, начали болтать без меры.

У пристани на Торговой стороне было пусто, а на ней и на мосту — толпа родственников и зевак. Такое впечатление, что весь Новгород ждал нашего возвращения — и вот оно и случилось. Пришла и Лейла вместе со старшим сыном и слугой Петром. Благородной замужней женщине не пристало шляться по улицам без сопровождения. Мы встали напротив ворот, чтобы быстрее разгрузиться. Уже во время швартовки матросы начали обмениваться приветствиями с встречавшими и хвастаться. В ближайшие дни весь город будет обсуждать отважных мореманов, которые вломили немцам по самое не балуй и захватили богатые трофеи. На несколько дней станут самыми популярными людьми. Потом случится еще что-нибудь — и их тут же забудут, и появится жгучее желание совершить подвиг, опять привлечь к себе внимание, которое и погубит большую часть поддавшихся искушению.

Лейла с сыном и слугой поднялись на борт шхуны. Пацану было интересно всё, хотя бывал на ней неоднократно. Особенно пушки, от которых все еще воняло пороховой гарью. Мы не убирали их с главной палубы, потому что будут выгружены первыми и отвезены на мой склад. Пока он под присмотром матери изучал шхуну, я перетер дела с Якобом Врезе, передал ему послание от Иоганна Шварца и список доставленных товаров.

— После выхода из Вислы на нас со стороны Хельской косы напали три катера с воинами, среди которых были и рыцари. Мы уничтожили всех. Уверен, что великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Юнгинген не имеет к этому никакого отношения. Мы с ним славно попировали после турнира, — рассказал я и попросил: — Ты ведь будешь отправлять почту зимой в Данциг? Разузнай на всякий случай, не затаил ли кто-нибудь зло на нас, не будет ли у меня неприятностей, если появлюсь там? Под это дело могут и твои товары отобрать.

— Я всегда после получения груза отправляю сообщение по суше и обязательно спрошу о тебе, — пообещал купец.

Первым делом я нанял две арбы, на которые погрузили четыре пушки, по две на каждую, стволы отдельно, лафеты на колесиках отдельно, и боеприпасы к ним. Они теперь будут объектами самого пристального внимания потенциальных врагов, которых у Новгородской республики немало. Прогулялся вместе с арбами до своего дома в сопровождении жены и старшего сына. Проконтролировал выгрузку, закрыв этот отсек склада на замок. Остальное Архип Безрукий выгрузит без меня. Сперва выкидают первый трюм, а завтра я заберу из второго то, что привез для себя, а остальное продам новгородским купцам. Заодно реализую и захваченные трофеи. Достойных моего внимания доспехов и оружия среди них не обнаружил. Скорее всего, напали на нас бедные, безземельные рыцари типа того, что я завалил на турнире. Может быть, его друзья-приятели или соратники решили разбогатеть под видом мести. Впрочем, сейчас не нужны оправдания, чтобы убить кого угодно за пределами страны, в которой живешь. Согласно германской морали, если ты где-то за границей что-то отнял у чужеземца и остался безнаказанным, значит, бог разрешил это.

24

Пока я отсутствовал, крестьяне моих деревень посеяли рожь, которая уже успела взойти. По два поля в каждой деревне, принадлежавшие новоселам, резко выделялись в сравнении с соседними, хотя по моему приказу и их поля были посыпаны растолченным доломитом и вспаханы плугом с железным лемехом. По словам крестьян, у них никогда не было таких хороших всходов. Обычно собирают сам-три — в три раза больше, чем посеяли, а на полях, на которых запахали овес, обещает быть раза в два, а то и — не сглазить бы! — и в три больше. Для этих мест невиданный урожай. Осенью был посеян овес на гуляющих полях, заранее удобренных и посыпанных доломитом. Собираюсь отдать их желающим стать моими арендаторами. Весной запашут всходы, как сидерат, и посадят то, что не любит кислые почвы. В итоге должны получить летом хороший урожай.

К моему приезду ульи еще были на пасеке. Я сказал, чтобы подождали, когда высохнут стенки после дождей, и после следующих легких заморозков занесли в омшаник. Его построили из толстых бревен, тщательно замазав саманом щели. Помещение сухое, просторное. Зимой будет не очень холодно, а во время оттепелей не жарко. Оставили лаз для кошки, чтобы гоняла мышей. Мед она уж точно есть не будет.

Последний сбор с пасеки отвезли в монастырь. Там его оценили высоко. Как по мне, из лесных бортей все-таки вкуснее и полезней для здоровья, но на медовуху, вполне возможно, больше подходит из ульев. Как бы там ни было, а часть моего долга погасили.

— Тут меня спрашивают соседи, дашь им улья весной? — сообщил Федор Кривой.

— Корпуса и рамки сами сделаете за зиму, а я привезу разделительные решетки. Нашим каждому дам по двадцать, а остальным по десять. Покажешь им летом, как управляться с ульями, — сказал я.

— Да они уже знают. Все лето ходили за мной, присматривались, — рассказал он.

— Главное, чтобы роев на всех хватило, — высказал я опасение и пошутил: — Пчелы не знают, что вы приготовили для них много жилья.

— Это да, кому-то повезет, а кому-то нет, — согласился Федор Кривой.

— Нашим помоги, дай места возле пасеки, когда из твоих ульев рои начнут вылетать, — распорядился я.

— Да мы уже сжились с местными. Они такие же, как мои бывшие соседи — ничем не лучше, — поделился он.

— Весной добавятся новоселы — и еще веселее станет, — напророчил я и спросил: — Есть тут место хорошее неподалеку, чтобы мельницу ветряную поставить?

— За второй деревней есть холм возле луга. Обычно на нем пастух сидит. Оттуда видно хорошо, — ответил Федор Кривой.

Мы с ним съездили туда. Место, действительно, хорошее, открытое.

— Только вот ветра здесь непостоянные, то с одной стороны дуют, то с другой. Не знаешь, как ветряк поставить, — рассказал он.

— Я поставлю с поворотной башней. Направление ветра будет неважно. Лишь бы дул часто и сильно, — проинформировал я.

— Поворотная — это как⁈ — спросил он удивленно.

— Когда построят, увидишь, — пообещал я.

Объяснять ему теорию у меня не было ни времени, ни желания.

— Кстати, можешь стать мельником. Ума там большого не надо. Посмотришь во время строительства, что к чему, чтобы потом сам починить мог, — предложил я.

— Мельником — это здорово! Это первый человек в округе! — мечтательно произнес он.

Должен заметить, что размечтавшийся крестьянин выглядит очень глупо. Впрочем, и городской наемный работник не лучше.

— Поставишь на склонах холма ульи. Луг большой, цветов несчитано. Ты будешь зерно молоть, а пчелы мед собирать. Там и сделаешь себя и князя богатыми, — подкинул ему еще одну мечту.

Насчет него не знаю, разбогатеет или нет, а мне точно поможет подняться еще выше. Впрочем, все относительно. Я сравниваю себя с новгородскими богачами, а для него, бывшего раба, уже то, что имеет сейчас, можно считать богатством.

— Да, было бы хорошо! — с разомлевшим от счастья лицом согласился Федор Кривой.

— Главное — делай, как я сказал, даже если кажется, что я неправ, — посоветовал ему. — Все это в рукописях описано умными, опытными людьми, которые жили задолго до нас. Надо было только прочитать и запомнить.

— Это я уже понял, князь. Ты человек ученый, знаешь многое. Не то, что мы, лапотники, — польстил он.

Общаясь с крестьянами, я часто ловил себя на мысли, что плохо понимаю, когда они искренне говорят, а когда стебутся. Подозреваю, что они и сами не знают. Со временем выберут вариант в зависимости от того, какой результат будет.

После выгрузки шхуну вытащили на берег ниже Торговой стороны, подперли кильблоками. Я нанял двух сторожей из бывших членов экипажа, которые по очереди жили на ней. Предлагал им дежурить сутки через сутки, но выбрали свой график, плавающий. Я не вмешивался, не принципиальный вопрос. Лишь бы судно было под круглосуточной охраной.

Занимаясь этим, я не забыл заглянуть в кремль к степенному посаднику Есифу Захарьевичу. Точнее, когда я пришел туда, в палате присутствовали все шестеро народных избранников, только сидели они не так, как в предыдущий мой визит. На помосте восседал старик с длинной седой бородой, которую внизу словно бы подрезали кривым зигзагом. Видимо, у него проблемы со зрением, потому что посмотрел в мою сторону, только когда я поприветствовал присутствующих. Предыдущий посадник сидел первым по правую руку от него. Остальные передвинулись на одно место, и один пересел на левую лавку.

— В Данциге меня пригласили на пир к Конраду фон Юнгингену, великому магистру Тевтонского ордена. Разговорились о войне, и его великий командор Конрад фон Лихтенштейн, это типа нашего князя Константина, проговорился, что весной собираются в поход вместе с литовцами, — сообщил я.

В Новгородской республике опять командует армией Константин Иванович, несостоявшийся князь Белозерский. После гибели деда и отца на Куликовом поле, власть, воспользовавшись малолетством прямого наследника, захватил дядя Георгий, который прокняжил девять лет. После его смерти Дмитрий Донской расформировал удел, присоединив земли к Московскому княжеству. Затаив обиду на него, Константин Иванович уехал в Новгород, который теперь стал отстойником для изгоев, где его назначили князем в пику москвичам, с которыми постоянно воюют. Когда в прошлом году прибежал из Смоленска Георгий Святославич, командовать армией Новгородской республики доверили ему, как более родовитому и опытному, правда, ненадолго. Оказался самодуром, не привыкшим кому-либо подчиняться. Весной ему показали на выход. Опять-таки по традиции изгнанный из Новгорода поехал на службу в Москву. Там ему дали на кормление Торжок, этим летом захваченный у новгородцев подкупом. Вот уж кто будет защищать город не за страх, а за совесть, если таковая есть у него. В итоге должность князя Новгородского опять вернулась к Константину Ивановичу.

— Насколько я знаю, если немцы и литовцы не воюют между собой, то идут на Русь, — закончил я.

— Витовт на зятя (князя Московского) не пойдет. Значит, на Псков или на нас, — сделал вывод посадник.

— Или один на пскопских, а второй на нас, — добавил Царько.

Есиф Захарьевич покивал и поблагодарил:

— Спасибо, что известил! Будем готовиться.

Исполнив долг перед Новгородской республикой, я нанял строителей для возведения каменной ветряной мельницы. Это было в диковинку, потому что быстрее и дешевле строить из дерева. Правда, горели такие мельницы часто. Иногда по нерадивости, иногда из злого умысла. Мельник не только уважаемый человек, но и объект обид и зависти. Кому-то отказал молоть в долг, кому-то показалось, что обманул, а кто-то и вовсе решил установить социальную справедливость. Нанятые мной крестьяне сравняли вершину холма под фундамент и площадку для арб и телег. Туда подвезли валуны, гравий, песок и пиленый камень, приехали строители и взялись за дело. Задача у них успеть до сильных морозов построить коробку. Поворотную деревянную часть, механизмы, жернова установим летом.

Снег еще не выпал, поэтому я решил поездить по окрестностям, ближним и дальним, обследовать на предмет полезных ископаемых. Территория Новгородской республики разделена на пять частей, которые называются пятинами. Самая большая, которая в несколько раз превышает остальные вместе взятые, называется Обонежской. Начинается на правом берегу реки Волхов у Новгорода и тянется до Белого моря и дальше на восток почти до Уральских гор. Правда, многие не согласны, что те далекие территории принадлежат новгородцам, но это их проблемы. На левом берегу реки от Новгорода и на север черт знает докуда на территорию будущей Финляндии — Водская пятина, вторая по площади. Западнее и юго-западнее — Шелонская. Южнее — Деревская. Юго-восточнее — Бежецкая. Мы начали с третьей, пересекли четвертую, объехав озеро Ильмень. Посмотрели, где добывают доломит. Я заказал там отходы при резке камней с доставкой на лодках в Новгород, удалив из цены маржу перекупщиков, у которых брал ранее. Накручивали вдвое. Оттуда поехали вдоль восточного берега озера, исследуя окрестности. Попадались известняки, цементные, легкоплавкие и огнеупорные глины, пески, гравий. Подумал, что можно будет заняться изготовлением кирпичей, если ничего лучше не попадется. Проехав по краю Бежецкой, оказались в Обонежской. Я решил добраться до берега Ладожского озера, переправиться через Волхов, исследовать Водскую пятину и вернуться домой.

Точно знал, что, кроме доломита, здесь добывают много торфа и болотной руды (лимонита — окиси с небольшой добавкой закиси железа и окиси марганца). Ее восстанавливают в кричных горнах до губчатого железа. Полученную крицу сперва уплотняют деревянными молотами, потом разрубают на части для удобства обработки и несколько раз проковывают, нагревая в горне, кузнечными молотами. Так выбивают большую часть шлака, а меньшая превращается в нити, переплетенные с металлом. Сейчас это основное сырье для изготовления железных предметов низкого качества. В более продвинутых, высоких домницах отливали из лимонита чугун. Его переплавляли повторно с рудой, металлоломом, окалиной и получали низкоуглеродистое железо более высокого качества, из которого делают оружие, доспехи.

Впрочем, болотная руда меня интересовала мало. Я надеялся найти озокерит, чтобы добавлять его в свечи, которые собираюсь делать из пчелиного воска. Если пасеки разрастутся, а всё к тому и шло, у меня будет много сырья, которое сгодится и само по себе. Сейчас из Новгорода экспортируют на запад очень много воска. Якоб Врезе как-то проболтался, что за этот год отправил в Данциг два круга белого воска, самого лучшего, каждый весом по шиффсфунту, равному русскому берковцу (десять пудов или сто шестьдесят четыре килограмма), три светло-коричневого и шесть темно-коричневого, самого низкокачественного и дешевого. Там из него делают свечи. Я подумал, что было бы намного выгоднее вывозить туда готовый товар. Организовать производство нетрудно. Желательно было бы делать не из чистого воска, который очень мягок. К сожалению, залежей любых нефтепродуктов в радиусе два дня пути от Новгорода я не нашел. Может быть, плохо искал. Хотя, насколько помню, этот регион никогда не числился в разряде нефтегазодобывающих.

Сопровождали меня слуга Афанасий, отряд из десяти артиллеристов, прикупивших себе верховых лошадей после возвращения из Данцига, и свора собак, которые обеспечивали нас свежим мясом. Путешествовать без охраны можно в пределах одного караванного перехода от Новгорода, где городская стража следила за порядком, гоняла банды. Дальше — на свой страх и риск. Поскольку мы без товаров, то по соотношению стоимости добычи к возможным потерям неинтересны для грабителей с большой дороги. К тому же, собаки обязательно учуют засаду, оповестят нас.

Скакали быстро, отклоняясь то в одну сторону, то в другую, куда интуиция или прихоть заведет. Ночевали в деревнях, покупая у крестьян провизию, но на всякий случай везли с собой две палатки и по два одеяла на каждого и запас продуктов. Избы были курные, разделенные на две части тонкой перегородкой высотой всего метр-полтора, за которой ночью держали скот, чаще коз, чем коров. К вони дыма добавлялись ароматы животных, навоза. Про насекомых молчу. После каждой ночевки я тщательно вытряхивал во дворе одежду, подкармливая кур, которые ловко склевывали шустрых блох и вшей, хорошо заметных на белом снеге.

По мере продвижения на север и понижения температуры воздуха планы мои начали ужиматься. Я решил доехать до Тихвина, который считается неофициальной столицей Обонежской пятины, и вернуться домой. Не добрался и до него. На дороге догнали крестьянский обоз из саней, возвращавшийся из Новгорода в Егорьевский погост. Как догадываюсь, отвозили в столицу на продажу излишки урожая, хотя нам сказали, что оброк. Боятся, что ограбим.

В будущем погостами будут называть кладбища. Сейчас это административная единица, где находится начальство и сборщики налогов. Обычно это село с церковью, возле которой обязательно есть кладбище. Покойников отвозили в погост и хоронили там Вот и случилась метонимия — перенос названия с одного на другое по смежности.

Я начал расспрашивать, есть ли в их краях какие-нибудь необычные руды, камни, выходы земляного масла, как сейчас называют нефтепродукты. Крестьяне отвечали, что нет у них ничего. Была болотная руда, да всю выбрали. Уверен, что соврали, сукины сыны. Она заканчивается только с вместе с болотом.

— Еще песок у нас есть. Хороший, белый, — сообщил один из крестьян.

Я сперва не обратил внимания на его слова. На погост Егорьевский приехали засветло. Сидеть в курной избе не хотелось, и я попросил показать этот песок. Оказался чистейшим кварцевым, примесей по минимуму, и было его очень много, на мою жизнь хватит. Это только то, что я нашел, просто прогулявшись вдоль оврага. Из этого песка можно выплавить чистейшее стекло, которое сгодится на все, в том числе на зеркала и посуду. Доставить в Новгород будет нетрудно. Крестьяне на санях или телегах добираются за шесть дней, но летом можно и на лодках. Погост стоит на речушке Мда, притоке Мсты, по которой мы приплыли в Новгород. Сплавить полную лодку по течению нетрудно, а обратно пустая пойдет. Так что проблем с доставкой сырья не будет.

— Кому принадлежат эти земли? — поинтересовался я.

— Никому, — ответил крестьянин, показавший мне залежи песка. — Здесь неугодья, обрабатывать неудобно. Да и не растет на песке ничего. Даже скот сюда не гоняем.

— Это хорошо, — сказал я и по возвращению на погост обрадовал свой конвой: — Утром поедем домой.

Теперь у меня будет, чем заняться зимами, начиная со следующей.

25

По возвращению в Новгород я навестил степенного посадника Есифа Захарьевича и попросил продать мне земли возле Егорьевского погоста. Даже неугодья не были ничейными, принадлежали общине, то есть государству.

— Зачем они тебе? — поинтересовался степенный посадник.

— Песок там хороший. Буду добывать его и возить сюда на лодках, — честно ответил я. — Заработанные торговлей деньги надо куда-то вложить, во что-нибудь другое, чтобы в случае чего не потерять сразу все.

— Много на нем не заработаешь. Здесь своего песка с избытком, — предупредил он, имея в виду обычный песок, который используют на стройках.

— Попробую. Может, что и выйдет, — сказал я.

— Ты о Великом Новгороде заботишься, и он тебе поможет. Дадим эти неугодья на три года бесплатно. Если дело не пойдет, вернешь, если получится, будешь платить полгривны в год, как за песчаный карьер, — принял решение Есиф Захарьевич.

В Новгороде все предприятия, на которых используют большие печи, домницы, горны, вынесены в слободы. Внутри осталось только несколько кузниц, появившихся до того, как был принят такой указ. В ближней от моего дома слободе я и выкупил по дешевке небольшую домницу у вдовы. После смерти мужа заниматься выплавкой железа стало некому, а в аренду никто не хотел брать, потому что руды на всех не хватает. Главным преимуществом этой покупки был большой двор. Я нанял строителей, чтобы возвели печь для отжига готовой продукции, склады для нее и сырья и мастерских для стеклодувов и изготовителей свечей. Точнее, первое время это будут одни и те же люди, потому что своего воска надолго не хватит. Если со свечами дело пойдет, начну закупать сырье и найму еще работников. Делал все из камня, потому что производство у нас, так сказать, с огоньком, и рядом такие же, да еще деревянные. Одновременно строители под выплавку стекла переоборудуют домницу по чертежам, которые я сделал для них, увеличив меха для закачки воздуха и добавив к ним ветряк, но оставив возможность работать и вручную. Здесь частенько бывают безветренные дни. Для плавки кварцевого песка требуется температура в две тысячи градусов. На древесном угле такую сейчас не выдашь, сколько ни дуй. Я знаю, как понизить температуру с помощью флюса — карбоната натрия (соды) и извести, которая нейтрализует его сопутствующее вредное действие на стекло. Поможет этому и небольшая добавка оксида свинца, заодно делающая стекло прозрачнее, а в больших количествах, которых у меня сейчас нет, превращающая в хрусталь.

К концу зимы помещения были готовы. В том, что предназначалось для плавки стекла, я организовал разделение хлорида калия (сильвина) и хлорида натрия (галита или поваренной соли). У них разная растворимость при разных температурах. Выше двадцати градусов по Цельсию сильвин начинает растворяться быстрее. Нагреваем водяной раствор до кипения, а потом медленно остужаем его. Сильвин первым начнет переходить в кристаллы, которые собираем. Они белого цвета, потому что оксид железа выпадает в осадок. Операцию надо повторить несколько раз. После чего остается раствор поваренной соли, который надо выпарить. Да, он будет не совсем чистый, горьковатый, но для нынешних людей, не избалованных солью, сойдет. Зато сильвин получается хорошего качества и используется, как калиевое удобрение, сырье для получения калиевой селитры, которая тоже хорошее удобрение, но и годится для получения дымного пороха, как стабилизатор при варке стекла, улучшающий его качество и прозрачность.

В том помещении, что предназначался для изготовления свечей, я организовал столярную мастерскую по изготовлению деревянных разделительных решеток. Из липы напилили-нарезали рамы и планки, которые пересекались под прямым углом так, что оставались щели не шире четырех с половиной миллиметров, идущие вдоль «улочек» в надставке с рамками для сот. Работа несложная, большого ума и навыков не требует, разве что внимательности, поэтому нанял на нее прибывших со мной сюда и осевших в городе, бывших рабов. Сказал, что решетки заказали немцы, чтобы просеивать соль. Нужны только из липы, а у них с этим деревом плохо. В то, что у иностранцев всё хуже, чем у нас, верят сразу.

Наделаю рамок с запасом на расширение имеющихся деревень и еще на две-три, которые собирался купить в наступившем году, когда заработаю денег на морской торговле. Я уже отобрал шесть семей из привезенных сюда, готовых сменить городскую жизнь на деревенскую. Ровно столько свободных полей сейчас имеется. Летом распашем и обработаем целину, чтобы к следующему году довести количество дворов в обеих деревнях до тридцати или более. Неосвоенных земель там много. Лес вырубают, освобождая место под луга. Сохами или ралами ее тяжко поднимать, а железным плугом с тремя парами волов в упряжке намного легче. К тому же, я знаю, как сделать бедные подзолистые почвы плодородными.

По новгородской примете, если немецкие купцы потянулись на запад, значит, быть войне. Они уехали в середине февраля по санному пути, но не все, только «старшие», в том числе Якоб Врезе. С собой увез закупленные к тому времени меха и воск. Направился в Нарву или, как называли новгородцы, Ругодив. Видимо, оттуда поплывет в Данциг на когге. Сказал, что едет по делам. Мол, с компаньоном начались непонятки, надо порешать. Заодно сообщил, что Иоганн Шварц узнал, что у властей Тевтонского ордена претензий ко мне нет. Нападали на меня не они и не по их приказу, а кто это сделал, тот получил по заслугам. Так что могу без опаски приплывать в Данциг. Наверное, купец решил купить мою шхуну после того, как ее конфискуют и выставят на торги, если начнется война, а я, будучи в море, не узнаю об этом.

Его планы расстроил князь Витовт, который в конце февраля осадил псковский город Коложе. Псковичи и новгородцы послали послов к Василию Дмитриевичу, великому князю московскому и владимирскому, зятю агрессора. Мол, угомони тестя, а то он все земли русские захватит. Мне было приказано никуда далеко не отъезжать, быть готовым выступить в поход. Насчет повоевать я, как пионер — всегда готов.

26

Весна в этом году была резкая. Потеплело быстро и сильно. Снег стремительно таял, наполняя озеро Ильмень, которое вышло из берегов и даже немного подтопило Торговую сторону. Потрескавшийся лед попер в реку Волхов и снес один ряж моста. На первое время сделали переход из досок, но проехать было невозможно и переплыть из-за льда тоже, так что движение замерло почти на месяц.

Вдобавок лед сбил мою шхуну с кильблоков и проволок по суше. В итоге пробил корпус в двух местах, надо будет менять доски обшивки и шесть шпангоутов, и, придавив к холму, сломал фальшборт, обе мачты и много чего по мелочи. Охранник не пострадал, но испугался сильно. На ремонт уйдет все, что откладывал на закупку товаров. Придется опять наниматься к кому-нибудь в перевозчики.

Поскольку уплыть далеко и надолго мне не дадут, пока не отобьемся от литвинов, я решил не спешить с ремонтом шхуны. Да и везти на ней нечего. Судно вытащили выше на берег, подперли кильблоками и начали восстанавливать силами экипажа и, когда требовалось, опытных столяров и других специалистов. Так медленнее, зато намного дешевле.

Послы вернулись в начале апреля с вестью, что следом за ними идет московская рать под командованием Петра Дмитриевича, младшего брата великого князя, чтобы вместе с новгородцами воевать с Витовтом. Василий Дмитриевич плюнул на родство, объявил войну тестю. Наверное, понял, что, если не поможет псковичам и новгородцам, то вскоре граница с Литвой будет проходить возле Торжка.

С наступлением тепла я отправил в деревни новоселов, снабдив их инвентарем, скотом, птицей, продуктами. Заодно отвез разделительные решетки, показал, как их устанавливать в ульи, сколоченные за зиму, чтобы царица и трутни не смогли пролезть в верхний отсек. Новоявленные пасечники уже разделили окрестности на участки, где каждый будет ловить бесхозные рои пчел.

К тому времени новые поля были покрыты густой зеленью озимой ржи и овса. Последний запахали под удивленные возгласы новоселов. Старожилы посматривали на них со снисходительными ухмылками, как будто сами с год назад не выглядели такими же дураками, считая меня идиотом. На перепаханных полях, когда земля прогрелась, посадили гречиху. Это сейчас основная еда местного населения после хлеба, даже богачи не брезгуют. Гречиха тоже раскисляет почву, служит хорошим предшественником для озимых зерновых и заодно прекрасный медонос. Она поможет пчелам, пчелы помогут ей. Гречишный мед считается одним из лучших. Самый ароматный — точно.

Параллельно шла достройка ветряной мельницы. Из Новгорода привезли детали верхней, поворотной части. У нее с одной стороны будут большие крылья, вращающие вал, а с противоположной — маленькие. Когда ветер поменяет направление, заработает вторая и без вмешательства человека повернет первую в нужную сторону. Жернова были с бронзовыми насадками, которые будут перетирать зерно в муку, не добавляя песочек. Вместе с деталями из Новгорода приехал Семен Варламович, рукастый мужик лет сорока, хозяин столярной мастерской, в которой их изготовили. У него технический склад ума. Единственный человек за мои последние эпохи, кто понимал мои идеи с первого раза и даже давал дельные советы. Родись лет на пятьсот позже, стал бы инженером-изобретателем. Ему было интересно самому собрать, установить, запустить. Наверное, приехал не только и не столько из любопытства. Если мельница покажет себя лучше, чем существующие, то он станет специалистом по их изготовлению, а это заказы на несколько лет вперед и хорошие доходы. Вместе с ним возился Федор Кривой, постигая принцип действия механизмов. Ему работать на них и ремонтировать.

На первый помол собрались жители со всей округи. В ближнюю церковь, что верстах в пятнадцати от мельницы, приходит меньше по воскресеньям. На крыльях уже была натянута желтовато-белая парусина, новая и чистая, из-за чего мельница казалась нарядной. Я привез купленные для такого случая у оставшихся немцев пять мешков пшеницы, которая в Новгороде раза в три-четыре дороже ржи. Зерно засыпали в бункер. Федор Кривой, трижды перекрестившись, надавил на длинный деревянный рычаг тормоза — и завертелась нижняя большая зубчатая передача, запустив вторую, поменьше, с передаточным числом почти три, которая начали вращать жернова. Семен Варламович посмотрел первую высыпавшуюся муку и решил, что помол слишком крупный, приказал остановить. Отрегулировав, запустили снова. На этот раз мука получилась на славу.

Я подождал, когда наберется с фунт, зачерпнул правой рукой, после чего мазнул обе свои щеки и всех, кто был рядом:

— На удачу! Чтоб работала долго и хорошо!

Такой традиции раньше не было. В лучшем случае обходят мельницу с иконой или приглашают попа, чтобы освятил.

— Как наберется в полпуда муки, отнесите в деревню, раздайте бабам, чтобы напекли блинов и принесли сюда. Будем закусывать ими вареный мед, что я привез. Обмоем мельницу, — добавил я.

Эта традиция существовала здесь и до меня. Бочку видели. С чем она, догадались. Так что не удивились и не шибко обрадовались. Скорее, лишний раз убедились, что князь, хоть и вырос за границей, обычаи русские не забыл.

Я выпил со строителями чашу медовухи и поскакал в Егорьевский погост. Надо было организовать поставки кварцевого песка. Если не получается с транспортными перевозками и торговлей, будем зарабатывать производством товаров широкого потребления. Надо было поспешить, потому что московская рать на подходе. Вполне возможно, что моей батарее придется присоединиться к ней.

Вообще-то новгородцы не любят москвичей, и не только они. Более того, к обитателям будущей столицы Российской империи во все времена никто не испытывал теплые чувства. Сейчас квартирного вопроса нет в принципе, а все равно людишки там порченые. Я бы еще подумал, что это из-за столичного статуса. Тогда бы и петербуржцев не переваривали, когда из их города правили страной. Не было такого. Зато жители Санкт-Петербурга даже в то время недолюбливали москвичей, хотя, казалось бы, с чего бы им столичным⁈ Поплевывайте себе сверху на неудачников. Видимо, карма у Москвы изначально была поганая, поэтому и превратилась в террариум для чиновников.

27

Заняться изготовлением стекла и всяческих изделий из него у меня весной не получилось. Московская рать не дошла до Пскова, повернула на юг, чтобы защитить свои земли от нападений литвинов. Узнав об этом, посадники посовещались и решили выдвинуть на границу с Литовским княжеством отряд под командованием Константина Ивановича, несостоявшегося князя Белозерского, а ныне Новгородского. Мне приказали присоединиться к этому отряду со своими тюфяками. Республика выделила для этого упряжных лошадей, по паре на каждое орудие, зарядную и обозную повозку, и зачислила на довольствие и жалованье артиллерийские расчеты, которые я пополнил добровольцами из местных. Желающих было много. Во-первых, хотелось пострелять из чудо-оружия; во-вторых, платили им, как конным воинам, а мне, как воеводе. Точного определения у этой должности нет. Она ниже тысяцкого, который в свою очередь был заместителем новгородского князя, а не командиром тысячи ратников. Условно можно считать командиром пяти сотен. Я поздравил себя с понижением.

Константин Иванович на полководца не тянул. Точнее, внешне похож, благодаря густой широкой рыжеватой бороде, а внутри слишком мягок. Он не из тех, кто сперва бьет, а потом думает. Ему бы договориться, порешать вопрос. Если не получится, тогда, к его сожалению, придется сражаться. Вы уж сами, воеводы, решите, как построиться перед битвой и какой маневр применить, а я, так и быть, речь вдохновительную толкну ратникам и с холма посмотрю, как рубиться будете. В этом было и его достоинство, потому что не мешал тысяцкому Ивану Александровичу, сорокапятилетнему боевитому мужику, низкорослому, плотному, с раздвоенной внизу бородой и казавшимися слишком длинными и широкими усами. Он метил в посадники, поэтому рвался в бой. Победа в любом сражении гарантировала ему место на самом новгородском верху, когда оно освободится по естественной причине. Как минимум, двое посадников — нынешний и его сменщик — уже дышали на ладан.

Новгородская армия численностью около полутора тысяч человек под командованием князя Константина Ивановича прибыла на южную окраину республики в Холмский погост, который находился на холме, в честь которого и получил название, в месте впадения реки Кунья в Ловать. По последней я когда-то плавал из варяг в греки, но не сразу, а с остановкой на несколько лет в Киеве. Может, ошибаюсь, но мне показалось, что на месте погоста Холм в то время была деревенька. На торговом пути она разрослась, а когда он перестал функционировать, начала захиревать. Южнее в нескольких верстах проходила граница с Литовским княжеством. Перед нами была поставлена задача не пускать небольшие и средние вражеские отряды на нашу территорию, а если литвины попрут большими силами, отступать к Новгороду, ведя партизанскую войну, задерживая их. Константин Иванович тут же начал искать, с кем бы договориться, а Иван Александрович — с кем бы сразиться. Пока ни у того, ни у другого ничего не получалось. Литовских отрядов рядом с границей не было, действовали юго-восточнее, нападая на Московское княжество.

Мне было скучно сидеть без дела. Почти каждый день ездил с собаками на охоту, в том числе на вражескую территорию. Взял с собой всю свору. Это подвижные собаки. Им мало двора, даже просторного. Надо побегать каждый день, одолеть пару десятков верст. С собой брал, кроме слуги Афанасия, десяток конных артиллеристов на всякий случай. Им тоже было скучно сидеть в лагере, а охота — процесс азартный. Леса здесь густые, зверья много. Охотились на кабанов и оленей, хотя собаки частенько гоняли зайцев и лис. Последних, поймав, рвали, не дожидаясь нас. Наверное, поняли, что нам эта мелочь пузатая неинтересна.

Однажды поехали по дороге, которая вела к городу Торопец, сейчас литовскому, и наткнулись на вражеский отряд десятка в полтора человек. Они тоже охотились. К бою обе стороны готовы не были, поэтому разошлись, как в море корабли. Я сообщил о неожиданной встрече князю Константину Ивановичу, который решил, что это был передовой отряд литовской армии, приказал удвоить дозоры, а всем остальным не покидать лагерь. Прошла неделя, в течение которой враг так и не появился, и жизнь вернулась было в прежнее русло, если бы не моя инициативность.

Иван Александрович еще в тот день дотошно расспрашивал, где мы встретились с врагами, сколько их было, куда поехали… Потом пошел к князю, который жил в крестьянской избе, о чем-то поговорил с ним и вернулся сердитый. Скорее всего, предлагал напасть на литвинов, но Константин Иванович заупрямился. У него приказ не провоцировать врага.

У Новгородской республики сложные отношения со всеми соседями, что на западе с Ливонским орденом и даже Псковской республикой, что на юге с Литовским княжеством, что на юго-востоке с Московским. Приходится лавировать, вступая в союз то с одними, то с другими, то с третьими. Сейчас мы как бы помогаем москвичам, которые недавно оттяпали у нас Торжок. При этом стараемся не разозлить князя Витовта. Кто знает, может, придется вместе с ним воевать против нынешних союзников. Пока что никому и в голову не приходит, что Москва — собирательница земель русских. Московское княжество уже самое большое, но есть еще Рязанское и Тверское, тоже считавшие себя великими. Вполне могло получиться так, что перехватили бы знамя и стали основой Руси. Московским князьям повезло, что внук нынешнего женится на Софье Палеолог, последней константинопольской принцессе, свита которой, сбежавшая от тюрок-османов, привезет на Русь идею империи, Третьего Рима.

Как-то мы пересеклись с тысяцким за пределами лагеря, когда возвращались с двумя небольшими кабанами-второлетками. Он тоже ездит на охоту, но не так успешно, только уток настрелял из лука. Мы вдвоем поскакали впереди, а наши спутники объединились в один отряд.

— Где кабанчиков добыли? — поинтересовался Иван Александрович.

Я рассказал. Там все равно больше нет такой дичи.

— Тебе хорошо — собаки есть, а я не додумался взять своих. Думал, будем воевать, а мы сидим тут без дела, только харчи переводим! — эмоционально произнес он.

— Можно и с пользой сидеть, — закинул я.

— Это как? — сразу заинтересовался он.

— Допустим, какой-нибудь отряд копий на сто, не наш, разбойники, наверно, повадится грабить приграничные литовские деревни. Сюда обязательно прискачет отряд литвинов, чтобы наказать их. Погонятся за разбойниками и окажутся на нашей территории или почти, а у нас там засада будет на случай нападения врага. Ты посоветуешь князю выставить ее на всякий случай. Он возражать не будет. Если вдруг засада окажется сильно южнее, на чужой земле, так местность мы эту знаем плохо. Заплутали. Я тоже среди них буду, возвращаясь с охоты, сообщу, что в нашу сторону скачут враги и организую засаду, — подсказал я.

Тысяцкий, улыбнувшись и удовлетворенно крякнув, сделал вывод:

— А ты хитер, князь! Недаром говорят, что голова у тебя светлая! — и пообещал: — Сегодня же добьюсь, чтобы засаду выставляли на дороге на Торопец.

— По сотне лучиков и копейщиков, думаю, хватит, — сказал я.

— Можно и по две. Все равно народ без дела сидит, — решил он.

На следующее утро три сотни — две лучников и одна копейщиков — пошагали по дороге на Торопец, чтобы на границе устроить засаду. Одну сотню выторговал князь Константин Иванович, которому идея не понравилась, но и противиться тысяцкому не было желания, поэтому вчинил мелкую подляну.

28

День был пасмурный. Я ждал, что вот-вот польет, и тогда стрельба из луков окажется менее эффективной. Темные, брюхатые тучи крепились, торопясь в сортир. Или где там они должны отлить?

Засада располагалась на склонах двух холмов, густо поросших деревьями и кустами. Между ними проходила дорога, которая начиналась на другой стороне луга, покрытого кустами и сорной травой, потому что давно не косили и не пасли скот на нем. Сразу за небольшим леском раньше была деревня, от которой остались недогоревшие бревна. На пожарище уже выросли деревца. Значит, сожгли несколько лет назад. Скорее всего, новгородцы. Приграничье пусто по обе стороны верст на пять, потому что литвины в долгу не оставались.

С противоположной стороны на луг выскочил отряд под командованием тысяцкого. Неслись галопом. У Ивана Александровича конь получше, поэтому оторвался метров на пять от подчиненных. Когда проносился мимо засады, я вышел из-за дерева и помахал ему рукой: мы на месте; за поворотом останавливайся, отдыхай, а потом поскачешь в обратную сторону, поменявшись ролями с преследователями.

Они отставали на полверсты. Всего сотен шесть-семь. Кони уже подустали. Удирающий всегда резвее. Впереди скакали всадники в добротных шлемах и хауберках, вооруженные длинными копьями. Литвины ускоренно перенимают западные традиции, хотя те же немцы считают их дикарями и в рыцари посвящают редко. За ними двигались оруженосцы или слуги в кожаных или стеганых доспехах, тоже с копьями, и конные лучники, которые запросто могли бы вырваться вперед, но не спешат. Последние — это потомки кочевников, пришедших с армией монголов и осевших на просторах Дикого поля. Они перемешаются и образуют новый этнос, который получит название татары. Сейчас живут, в том числе, за счет набегов на оседлых жителей или нанимаются к любому, кто готов заплатить и, что важнее, обеспечить богатыми трофеями. Попадание под раздачу в их планы не входит, добыча большая не намечается, поэтому и не суетятся.

Мы впустили весь вражеский отряд в ложбину между холмами. Так удобнее стрелять в незащищенные спины литвинов. Щиты у них, пятиугольные или овальные, висят слева на ремне, перекинутом через шею, а кочевников круглые кожаные закинуты за спину. По первым будут стрелять те, кто в глубине засады, а по последним те, кто в самом начале ее, но не сразу возле луга. Я выбрал командира в бацинете с поднятым «собачьим» забралом. У него роскошные русые усы, концы которых загнуты кверху. Мою стрелу он увидел в самый последний момент и открыл рот, словно собирался поймать ее зубами. Она вошла под правым глазом. Неглубоко. Наверное, уткнулась изнутри в заднюю часть шлема. Что было дальше, я не видел, потому что всадил вторую прямо в красный мясистый нос плотного всадника, скакавшего следом, а третью в молодого парня с такой же достопримечательностью на лице, может быть, сына предыдущего.

— Засада! — заорали наши враги на четырех языках: литовском, польском, русском и тюркском.

Кочевники первыми начали разворачивать лошадей — и оказались под обстрелом тех, кто был у края ее. Стрелы сыпались с двух сторон и очень плотно. Десять-двенадцать выстрелов в минуту — это средний темп нынешних лучников. Я тоже приобщился, но убивал литвинов в кольчужных доспехах. У меня тяжелые стрелы с шиловидным наконечником и лук мощнее. Железные кольца рвут запросто. Если не попадают в кость, то в двух местах. Потратил целый колчан. Последней догнал шустрого кочевника, щит которого был похож на ежика. Моя стрела оказалась для него роковой. Двое все-таки унесли ноги. Уверен, что это были не самые умные. Удача любит дураков. Умные поступают так, чтобы не нуждаться в ней.

Тех, кто остался лежать на дороге, добили выскочившие из кустов копейщики. Кололи с остервенением, как за личные обиды. Подошли лучники и начали собирать трофеи, ловить лошадей. К ним подключились воины из подъехавшей сотни под командованием Ивана Александровича. По уговору добычу делим на всех по паям: по пять старшим командирам, мне и тысяцкому, по три — сотникам, а всем остальным по одной.

— Ты смотри, получилось! — радостно заявил Иван Александрович, подъехав ко мне.

— А почему могло не получиться? — задал я вопрос насмешливо, потому что понял, что в мои организаторские способности тысяцкий не верил.

— Да кто его знает! Всякое могло случиться! — ничуть не смутившись, ответил он.

Не потеряв ни одного человека, даже раненых нет, мы по местным меркам знатно прибарахлились. Каждый рядовой воин получил верхового коня, а то и двух или кольчужный доспех. Плюс шлемы, кожаные и стеганые доспехи, оружие, одежда и обувь. На дороге остались голые трупы. Я предложил оттащить их лошадьми в овраг неподалеку. Мое предложение не нашло понимания. Чего с мертвыми врагами возиться⁈ Им теперь все равно, пусть гниют.

Константин Иванович, князь Новгородский, был единственным, кто не обрадовался нашей победе. Он был уверен, что мы накличем беду. Не знаю, что он написал на бересте, которую здесь используют вместо писчей бумаги, новгородским посадникам, но пришел приказ вернуться в город.

— Размазня у нас, а не князь! Менять надо! — сделал вывод тысяцкий, когда мы ехали в Новгород, и многозначительно посмотрел на меня.

Размазней сейчас называют гороховую кашу, а мне представилось картофельное пюре и так ярко, что слюни потекли. Даже не помню, сколько десятилетий или даже столетий не ел его.

— Так и княжеский стол у вас жидкий, — сплюнув, сказал я, подразумевая, что должность — одни обязанности.

Получилось, что выразил презрительное отношение к предложению.

— Да, у нас не забалуешь, — не обидевшись, согласился Иван Александрович.

Больше он не заводил со мной разговоры на эту тему, как и посадники. Видимо, передал им мое отношение к должности новгородского князя. Как ни странно, после этого стали относиться ко мне с большим уважением. Другие князья прибегают в Новгород, чтобы выпросить милостыню, а мне от них, по большому счету, ничего не надо. Точнее, я им больше нужен, чем они мне.

29

Нет добра без худа. Шхуну отремонтировали, но выйти на ней в море не мог, потому что неясна была ситуация с Литовским княжеством. Меня настоятельно попросили не покидать город надолго. Пришлось заниматься земными делами.

Я съездил в деревни. Там собрали небывалый урожай ржи. Высушив ее, ждали моего возвращения из похода. Я распорядился перемолоть мою долю на мельнице. Что-то оставлю себе, а остальное продам в Новгороде. До сбора урожая мельница почти не работала. Своим молоть на ней нечего, а чужие не приезжают пока. Не распробовали муку без песка. На зиму приказал посеять горох после ржи. Он заодно удобрит почву. После гречихи предложил посадить озимую репу или ячмень, но перед этим дать полю отдохнуть недели три и хорошенько перепахать его. Перед началом работ я привезу сильвин, чтобы удобрили почву.

Пока что крестьяне готовились делать главный сбор меда. Он теперь важнее, чем зерновые. Ждали по моему совету, когда отцветет гречиха, чтобы получить больше самого лучшего меда. Весенний сбор весь отвезли в монастырь в счет погашения моего долга. Монахам мед очень понравился. Бродит намного лучше, чем тот, что из лесных бортей. Да и не в сезон привезли, когда другого нет.

Вернувшись в город, я занялся изготовлением стекла. К тому времени из Егорьевского погоста навезли кварцевого песка. Мастера-стеклодувы уже есть. Делают всякую мутную ерунду разных цветов. Сырье некачественное, продвинутыми технологиями не владеют. Я предложил более высокую зарплату и отобрал сперва трех человек. Они ничего особенного от меня не ожидали. Прельстились деньгами. Поработают, пока не разорюсь, и перейдут к другому. Составлением смеси занимался сам. Если узнают состав и пропорции, сбегут тут же.

— Того, кто будет проявлять слишком много любопытства к составу шихты, сразу уволю. Чем меньше будете знать, тем больше зарабатывать, — предупредил я рабочих.

Отнеслись с пониманием, но уверен, что попытаются выведать мои секреты. Для них это шанс стремительно разбогатеть. Могут продать кому-нибудь, могут сами или на паях открыть мастерскую.

Из первой плавки изготовили для моих окон прямоугольные стекла цилиндровым способом. Здесь его не знали, делали круглые желтые. Мастер выдувает цилиндр заданной длины. После чего помощники быстро обрезают края. Цилиндр опять нагревают, разрезают вдоль и ровняют на специальной подложке. Вышло не с первого раза, но народ у нас рукастый, со временем наловчились. Мало того, что стекла получались большими, так еще и невероятно прозрачными. Я разрешил взять по маленькому осколку разбившегося стекла, чтобы могли похвастаться перед коллегами и знакомыми. Заодно прорекламируют товар. Когда в моих окнах поменяли рамы, поставив с большими стеклами, все, кто мог каким-нибудь способом побывать у меня в гостях, сделали это. Заказы посыпались со всех сторон. Крестьяне из Егорьевского погоста не успевали подвозить песок на лодках. Я набрал еще рабочих и наладил заодно изготовление оконных рам. Мы продавали заказчику уже готовые окна — бери и вставляй в проем.

Наладил и производство посуды из стекла. Делали стопки, стаканы, бокалы, чаши, банки, бутылки. Последние в основном для себя. Пока что этот сосуд не стал главным национальным. Изготавливали, как прозрачные, так и разных цветов. Я знал, что надо добавить, чтобы получить нужный цвет. Богатый заказчик мог получить, что захочет. При этом наши изделия были красивее немецких. Цены у иностранных конкурентов резко полетели вниз.

Мастера и подмастерья, получая от выработки, вскоре стали, как я и обещал, самыми высокооплачиваемыми специалистами в городе. Теперь они всячески демонстрировали мне, что им абсолютно неинтересно, из чего я делаю такое красивое стекло, чтобы, не дай бог, не вылететь с работы. Все равно я выбрал самого тупого из подмастерий, который и занимался перемешиванием кварцевого песка с тем, что я приносил из дома, и закладкой шихты в печь.

Само собой, я тоже богател. Оказалось, что можно быстро подняться и без морской торговли. Знания — деньги. Надо только уметь конвертировать одно в другое. Я сумел выстроить такую цепочку, которая приносила мне достаточно, чтобы не думать, на что содержать большую патриархальную семью.

Начали приходить деньги и из деревень. Крестьяне собрали гречишный мед, большая часть которого ушла монахам в оплату долга. Я предлагал расплатиться с ними деньгами. Отказались. Мол, договор дороже денег. На самом деле умели считать. Если бы на полученные от меня деньги купили мой мед, то вышло бы меньше, потому что при заключении договора мы исходили из средней цены по городу, а теперь мой мед стоил на четверть дороже, а то и на треть

Заработала и мельница на полную мощность. Оплата везде одинаковая — десятый мешок зерна мельнику. Однако моя мельница молола быстрее и лучше. Поняв это, крестьяне начали возить на нее, оставив без работы несколько мельниц в округе. Как мне сказали, некоторые мельники начали демпинговать, соглашаясь на одиннадцатый мешок. В итоге Федор Кривой не успевал отправлять мне муку из зерна, полученного в оплату. К тому времени у меня уже были сделаны запасы на зиму, и я продавал привезенную, приучая горожан к качественному продукту.

В августе на Псков напали ливонские рыцари. Новгородское ополчение было приведено, так сказать, в боевую готовность номер один. Если бы враги зашли на наши земли, то мы бы выступили сразу. Помогать соседям не собирались. В последнее время Псков начал тяготеть к Московскому княжеству. Дальновидные там люди живут. Они сами отбили нападение. Более того, наведались в ответ, разорив окрестности города Кирумяэ и разбив там армию под командованием Конрада фон Фитингхофа, магистра Ливонского ордена, который является подразделением Тевтонского.

В конце осени до нас добралось известие, что армия Московского княжества под командованием самого Василия Дмитриевича встретилась с литовской под командованием князя Витовта. Сражение не случилось. Как предполагаю, на кон было поставлено слишком много, поэтому обе стороны предпочли не рисковать. Был заключен мирный договор на полгода. В течение этого срока собирались составить второй о вечном мире, разделив сферы влияния. Новгородцы предположили, что отбиваться дальше придется от двух врагов. Я знал, что они правы.

30

В конце декабря до нас дошло известие из Торжка, что Юрий Святославич, бывший князь Смоленский, порешил во время пира своего кореша Семена Мстиславича, бывшего князя Вяземского, и попытался изнасиловать его жену Ульяну, но ножом был ранен ею. В ответ отсек женщине руки и ноги и приказал выкинуть тело в реку Тверцу. Утром, протрезвев, собрал манатки и ускакал в Орду. Новгородцы оказались дальновидными, показав ему на дверь. Теперь более понятны были смоляне, которые предпочли перейти под руку Витовта.

Зимой я продолжал заниматься изготовлением стекол и стеклянной посуды. Появились покупатели из других городов, в том числе из Москвы, которые по санному пути увозили нашу продукцию. При этом многие были уверены, что перепродаю немецкое, а не сам изготавливаю. Нет пророка в отечестве. Не разочаровывал их, а повышал цену.

Заодно наделал свечей из воска, который сдали мне крестьяне в счет оброка. Большую часть оставил себе. Мне нравится, как они горят, испуская приятный, сладковатый аромат. Местные, кроме богачей, делают тонкие и короткие, потому что редко пользуются ими, экономят. Товар ведь не дешевый. Для себя изготовил толстые и длинные.

Я люблю работать по ночам. Подсчитываю доходы-расходы, делаю кривые чертежи того, что собираюсь заказать, читаю летописи, которые беру под большой денежный залог в Юрьевом монастыре. Старые написаны на пергаменте, а часть новых — на бумаге. Переписчиков называют на греческий манер археографами. Одна рукопись была на папирусе с текстом на арамейском языке. Это было неканоническое Евангелие, более короткое и с неизвестными мне подробностями. Автор себя никак не обозначил. Представляю, как обрадовались бы в будущем, найдя ее. Наверное, ушла бы на аукционе за бешеные деньги.

Я рассказал о рукописи старому подслеповатому монаху Феофилу, который заведовал хранилищем. У меня сложились с ним хорошие отношения. Наверное, мое самолюбие тешило, как он восхищался моей образованностью, ведь я в совершенстве владел латынью и греческим. Я сделал ему подарок, подарив увеличительное стекло с деревянной оправой и рукояткой. Старик был вне себя от счастья: он опять мог читать и писать! Благое дело не осталось без наказания: от монастыря последовал заказ еще на два десятка увеличительных стекол. Это сильно сократило мой долг.

— Есть всего четыре Евангелия: от Матфея, Марка, Луки, Иоанна! Других не может быть! — не поверил мне монах Феофил.

— Их было много, но более тысячи лет назад отобрали эти четыре, а остальные объявили неканоническими, — выдал я небольшую историческую справку.

— Надо же, а я и не знал! — произнес он таким тоном, будто знает все на свете, то есть больше меня, и спросил: — Ты можешь перевести его?

— Да. Я владею арамейским языком, на котором написана рукопись, но некоторые куски трудно прочесть, — ответил я.

— Поговорю с отцом-настоятелем. Может быть, перепишем ее с переводом, если поможешь нам, — предложил он.

— Помогу. Зимой у меня дел мало, — согласился я.

Действительно помог. В большой теплой комнате, окна в которой были со стеклами из моей мастерской, два археографа записывали мой перевод древнего текста, не очень точный, потому что некоторые фрагменты я не понимал, поэтому выдавал собственную версию, некоторые в дословном переводе звучали бы несуразно, приходилось делать литературную обработку, некоторые места были не читаемы, о чем я и сообщал. Писали гусиными перьями на плохой бумаге. Пообещали, что после ознакомления с текстом и одобрения архиепископом, перенесут на хорошую и украсят красными или золотыми буквицами и картиночками. Черные чернила были изготовлены из дубовых «орешков» — злокачественных наростов на листьях.

Работа заняла две недели. Я приезжал утром, иногда после визита в свои мастерские, до полудня занимались делом, потом обедали в трапезной, где мне выделили место рядом с настоятелем Леонидом, грузным человеком с отдышкой, который ел очень мало, но много пил кваса из ржаных сухарей и лесных ягод, а иногда медовуху. Видимо, разнесло его из-за избыточного потребления жидкостей. Он хорошо говорил на греческом языке, и мы в конце трапезы порой болтали о Константинополе, Софийском соборе, в котором настоятель побывал в молодости по пути на гору Афон, где провел год. После обеда все монахи отправлялись на покой. Так их научили греческие монахи. Несмотря на то, что на Руси климат далеко не жаркий, полуденный сон блюли строго. Предлагали и мне отдохнуть у них в отдельной келье, но я ссылался на другие дела, уезжал.

— Мы зачтем твой труд в счет долга, — предложил настоятель Леонид, когда перевод был окончен.

— Это не труд, а богоугодное дело, за которое платить не положено, — отказался я, чем сильно повысил свой рейтинг среди слишком ретивых христиан.

Я всячески отлынивал от посещений церквей, исповедей, любых религиозных мероприятий, что не осталось незамеченным. Меня за это не порицали в открытую, но подозревали, что я замаскированный католик. Сперва предположили, что принял ислам, но, увидев, что не обрезан, отмели эту версию, сошлись на более правдоподобной. Теперь настоятель Леонид пустил в народ другую, что есть люди заняты́е, которые помогают делами больше, чем молитвами. За это им честь и хвала.