Боги войны – 2

6

31

Весна выдалась холодная. Снег и лед таяли медленно. Ледоход на реке Волхов был тихий, будто извинялся за прошлогодние безобразия. Мою шхуну не зацепил. Как только подсохло, я купил смолу и нанял людей, чтобы обработали подводную часть корпуса. Витовт, вроде бы, не собирался нападать на нас, как и крестоносцы, получившие от пскопских по соплям, а Великий Новгород покруче будет. Может быть, сделаю несколько рейсов в балтийские порты. Не столько корысти ради, сколько засиделся я дома, скучно.

В конце апреля Лейла родила дочку, как мечтала. У моей жены был пунктик, что два сына — это мало для нормальной женщины. Вон наши служанки родили уже по четверо детей и опять брюхатые. То, что половина этих детей умерла, а у нее оба сына живы, Лейлу не убеждало. Детская смертность сейчас очень высокая. Выживает процентов сорок. Зато, за редчайшим исключением, все очень здоровые, никакая зараза не берет, кроме завезенной немцами чумы. Назвали девочку Людмилой, как зовут мою тещу, потому что похожа. Я бы поспорил, но у нас с Лейлой для ссор хватает других поводов.

Я перевез в свои деревни еще десять семей новоселов. Осенью для них были вспаханы участки на целине, удобрены и засеяны озимым овсом. Зимой односельчане, нанятые мной, навозили им бревен из леса, обтесали. Оставалось только собрать сруб, законопатить мхом щели, навесить дверь и сделать крышу из прошлогодней ржаной соломы. Каждый такой дом собирали за неполный день. Квартирного вопроса сейчас нет в принципе. У меня в планах со временем застроить пустырь между деревнями, объединить их в одну большую. Возведу им церковь — и тогда уж точно не разбегутся, если большая беда не случится.

Крестьяне втихаря обзавелись дополнительными ульями, самостоятельно сделав разделительные решетки. Много ума не надо для этого. Летом узнаем, у кого и такого количества нет, кто сделал щели шире четырех с половиной миллиметров. Что надо сажать в этом году, я им сказал еще прошлым летом, а приехавшим сами объяснили. Начало пути на новом месте у них одинаковое: запахать озимый овес, посеять гречиху, а потом озимую рожь. Дальше могут быть варианты, которые я составил для них, чтобы всей тупой толпой не выращивали одну культуру. Понятие о севообороте они имели, поэтому не спорили. Если князь сказал, что так надо, значит, так и сделаем. Получится плохо — виноват он, а не мы, лапотники неученые. Урожай соберут хороший — сами так и собирались сделать, а князь опередил.

После ледохода начался подвоз кварцевого песка в стекольную мастерскую из Егорьевского погоста. Запасы к тому времени закончились, я отпустил работников в неоплачиваемый отпуск. После прибытия первой груженой лодки работы возобновились. К тому времени у меня уже был список заказов до осени. Большая часть от новгородских купцов. Они быстро сообразили, что на новом товаре можно неплохо заработать, если довезут его в целости и сохранности. Впрочем, навар с лихвой окупал незначительные потери, а от значительных никакой товар не застрахован.

Я еще с прошлого лета начал привлекать своего слугу Петра к управлению стекольной мастерской. Он с возрастом стал толковым управленцем-хозяйственником, пусть и медленным. Я заготовил для него шихту, объяснил, в каких пропорциях смешивать с кварцевым песком, передал список заказов с ценами. Писать, читать и считать я научил обоих братьев, когда зимовали в Грузии. Дальше и без меня справится.

В середине мая шхуна была спущена на воду и ошвартована к пристани под погрузку. Как обычно, второй трюм набили моими товарами, а первый — чужими. В конце зимы по санному пути в Новгород вернулся Якоб Врезе. Такие большие доходы, что он имел, благодаря торговле с Новгородом, больше нигде не получишь. По народной примете это к мирному году.

— Великий магистр вспоминал тебя. Ему очень понравился твой ставленый мед, — сообщил купец.

— Намек понял! — шутливо произнес я. — Привезу ему пару бочек.

У меня теперь очень хорошие отношения с Юрьевым монастырем, так что с поставками этого товара проблем не будет.

Задул попутный юго-западный ветер, и мы снялись в рейс на несколько дней раньше. Я собирался проследить, как выполнят важный заказ для рязанского князя. Федору Ольговичу потребовались большие окна. Мы сделали сразу в деревянных рамах. Поскольку заказчик умолчал, для какого именно строения нужны, изготовили из дуба, а не из сосны, которая легче, но мягче и менее долговечна.

Волховские пороги проскочили по светлому. Вода все еще высокая, проблем не было. Как и на Неве, где нам помог ветер, сменившийся на юго-восточный. Не успели выйти в озеро Котлино, как задул западный, принес дождь, мелкий и нудный. Мы встали на якорь, дожидаясь попутного. Там слишком мало места и мелко, чтобы выписывать галсы.

Проторчали шесть дней. Зато рыбы наловили много. Ее готовили на кострах на островке по соседству. На нем росли невысокие, чахлые деревца и кусты. Я тоже вместе с псом Гариком съездил на остров. Вот уж кто душу там отвел. Не знаю, за кем он гонялся по кустам, но лаял громко и радостно. Я прошелся вдоль берега и обнаружил выход фосфорита со значительной примесью кальцита. Слой был шириной метра три и высотой сантиметров двадцать пять. Первый минерал нужен для получения удобрений, а второй годился не только для изготовления мелков и побелки стен, но и в качестве добавки при литье оконного стекла, хотя особой нужды в нем в Новгороде нет, своего хватает. Видимо, не зря нас задержала погода. Я отправил часть экипажа на берег, чтобы наковыряли фосфоритов и пока оставили там. Заберем на обратном пути.

С северным, а потом и северо-восточным ветром мы продолжили путь по Финскому заливу. Не знаю, почему, но, несмотря на обилие зелени, мне эти края, оба берега, кажутся серыми. Всё, что другого цвета, как бы накрыто полупрозрачной темной пленкой. Как и люди, которые из-за нее движутся и соображают медленно.

Иоганн Шварц, на катере встретивший шхуну у устья реки, ни словом не обмолвился о пиратах, нападавших на нас, словно ничего такого и не было. Городские власти тоже никаких претензий не предъявили. На их территории мы никого не убили, а что там было в море, их не касается.

— Передай кастеляну ордена, что я привез в подарок две бочки ставленого меда их великому магистру Конраду фон Юнгингену. — попросил я купца после того, как разобрались с делами.

— Так он умер весной. Теперь у нас новый магистр, его младший брат Ульрих, — сообщил Иоганн Шварц.

— Тогда привез новому, — решил я. — Пусть от моего имени помянет почившего брата.

Кастелян данцигского отделения ордена примчался через час в сопровождении охраны и телеги, на которую тут же был переправлен груз из трюма.

— Утром отправлю мед два дня, — заверил он.

Пока шла выгрузка, я прогулялся по купеческим складам, отобрал нужный мне товар. Купил много дешевого сильвина. Малоимущие горожане использует его для засолки рыбы, овощей, грибов. Получаются горькими, но бедность не привередлива. Богатые предпочитают поваренную соль из морской воды, которая стоит в три-четыре раза дороже. Жил бы я в этих краях, на одном только знании, как отделить галит от сильвина, сделал бы состояние.

На третий день прискакал гонец с подарком от великого магистра — шкатулкой из янтаря, на крышке которой был барельеф из цветов. Милая вещичка. Здесь стоит недорого, потому что янтаря валом, а где-нибудь в Италии или Азии — целое состояние. Меня пригласили в гости в замок Мариенбург, предложили верховую лошадь и охрану. Я отказался. Мол, судно на отходе, некогда отдыхать. Надо сделать несколько рейсов до холодов. Меня не покидало чувство, что тевтонские рыцари, если не сами организовали нападение на шхуну, то знали о нем и не предупредили. Предполагая, что хотели таким немудреным способом заполучить пушки. Хотя могу и ошибаться, переоценивая свое оружие, о котором до того нападения здесь имели смутное представление.

Забив полтора трюма своими товарами и половину первого чужими, отправились в обратный путь. Если с выгодой реализую привезенное, мне больше не надо будет наниматься к немцам. Пусть возят на своих медленных коггах и хольках.

32

На обратном пути мы остановились возле острова, на котором я нашел фосфориты. Кто-то там побывал, раскидал ветки, которыми были накрыты кучи выкопанных минералов. Скорее всего, из любопытства, потому что ничего не взяли. Им, наверное, и в голову не пришло, что в этих кучах лежат, если не сокровища, то немалые деньги. Вот так вот мы часто по незнанию проходим мимо своего счастья, не разглядев его в скромной оболочке. Матросы наполнили минералами мешки, часть которых у нас была с собой, часть купили в Данциге, и перевезли на судно, поместив во второй трюм, где я оставил для них место. Этого хватит на все поля, которые уже обрабатывают мои крестьяне, и немного останется про запас. В следующий раз возьмем с собой кирки и лопаты и добудем еще.

Невские пороги проскочили с попутным ветром. Нервничать на Волховских я не решился. С деньгами проблем нет, поэтому ни к чему рисковать. Встали к пристани в Ладоге. Пороги начинаются в семи верстах выше города.

Я нанял большие лодки, которые здесь называют ушкуями. Они длиной десять-пятнадцать метров, шириной — два-два с половиной, высота борта около восьмидесяти-девяноста сантиметров, осадка не больше пятидесяти, грузоподъемность тонны три-четыре, количество гребцов от шестнадцати до тридцати. При попутном ветре ставят прямой парус на съемную мачту. Нос и корма одинаковые: и там, и там резная фигура на штевне в виде лошадиной головы, изредка другого какого-нибудь животного, и крепление для рулевого весла. В какую сторону надо плыть, там и форштевень, а на противоположной место для рулевого. Перегрузили на них большую часть моих грузов, включая фосфориты. На одном из ушкуев отправился и я. Архип Безрукий остался руководить грузовыми работами. Дома он побывает нескоро, если вообще получится.

Я предупреждал Якоба Врезе, что могу остановиться в Ладоге. Видимо, он надеялся на лучшее, потому что огорчился, увидев меня, плывущего на ушкуе. Я поковырялся в его ране, сообщив, что в ближайшее время в Данциг не поплыву.

— Посидишь на берегу? — поинтересовался купец.

— Нет, — ответил я. — Хочу сплавать в Любек, посмотреть этот город.

Любек — столица Ганзейского союза. Обычно там проводят сходняки, решают общие вопросы, согласовывают цены. Вдобавок это перевалочный пункт, куда свозят товары со всей Северной и Центральной Европы, что для меня было важно. В Данциге я не нашел много чего, что мне было нужно. В первую очередь селитру, необходимую для изготовления пороха. Запасы у меня есть, но они не бесконечны. Думал завести селитряницы в деревнях. Отказался от этой мысли потому, что даже в жарких странах надо года два ждать, когда образуется селитра, а в холодной Новгородчине — лет пять, и выход будет маленький.

Лейла была в восторге от шкатулки, подаренной мне великим магистром. Я сказал, что купил в подарок ей. Ничего не жалко для любимой жены.

— Будешь хранить в этой шкатулке самые ценные украшения, — подсказал я.

У Лейлы много всяких побрякушек, награбленных во время похода по Малой Азии и Ближнему Востоку. Мне кажется, есть даже такие, которые не надевала ни разу. Это наш резервный фонд. Если дела вдруг пойдут очень плохо, начнем продавать.

Я отвез фосфориты Федору Кривому, который теперь мельник, староста и мой смотрящий в одном лице. Теперь к нему обращаются строго по отчеству — Кузьмич, про кличку забыли. Я объяснил, что минералы надо растолочь мелко и перед пахотой рассыпать по полям. Они насытят почву фосфором, а сопутствующие кальцит и небольшая доля доломита снизят кислотность.

— После этого желательно посадить горох или бобы, если не под зиму, то по весне. Эти растения помогут остальным взять все ценное из внесенного в почву порошка, — образно выразился я.

Федор Кузьмич выслушал внимательно и заверил, что все будет сделано, как я сказал. Их поля, на которых рожь и гречиха стоят стеной на зависть обитателям соседних деревень и не только, чего раньше никогда здесь не бывало, лучше всяких слов убедили моих крестьян в том, что я знаю толк в сельском хозяйстве, что плохого им не посоветую, потому что, как и они, заинтересован, чтобы собрали большие урожаи, рассчитались со мной.

— Мы отвезли в Юрьев монастырь весь весенний мед. Монахи хотят, чтобы отдали им и весь главный сбор, а платят меньше, — сообщил староста. — Что прикажешь сделать?

— Они ведь не знают, что в этом году получите меда больше, чем в прошлом. Отвезете им мою долю, скажите, что это весь сбор, а остальное продайте по-тихому надежным покупателям по высокой цене, — посоветовал я и, подмигнув, добавил: — Мне об этом вы не говорили. Если монахи пожалуются, пообещаю выпороть вас. Может, и стегну разок-другой, чтобы вруном не прослыть.

— Да чего уж там, потерпим! — улыбаясь, пообещал Федор Кузьмич.

Вернувшись в Новгород, я съездил в Юрьев монастырь, купил ставленого меда и сообщил, что весь главный сбор мои крестьяне привезут им в счет погашения долга. В этом году должен погасить процентов девяносто его, а весной добить. Больше не буду брать у них в долг, невыгодно.

В стекольной мастерской я отодвинул выполнение заказов, приказал изготовить оконные стекла на продажу за границей. Их упаковывали в ящики, перекладывая прошлогодней ржаной соломой. Если побьются, привезу назад, еще раз переплавим и получим новые. Когда набиралось ящиков на ушкуй, отправлял в Ладогу, где их укладывали в трюмах поверх бочек со ставленым и вареным медом и беличьими шкурками, которые я приобрел, наняв на время осмотрщиков Якоба Врезе. Русский купец, если не сжульничал, то и не торговал. Божатся, что товар великолепный, а когда носом ткнешь в изъяны, нимало не смутившись, меняют на другой, такой же прекрасный.

33

Любек расположен на холмистом острове, омываемом реками Траве и Вакениц, неподалеку от устья первой. Там к шхуне подплыл на маленькой лодочке лоцман с круглой рязанской харей и носом-картошкой, говоривший на местном диалекте немецкого без акцента. Раньше здесь жили славяне-обориты. Видимо, онемеченный их потомок. Он предложил свои услуги за один серебряный виттен или фирлинг, как еще называли эту монету, потому что равнялась четырем пфеннигам. Сейчас в Любеке, если не считать общегерманский золотой гульден, аналог флорентийского флорина, в ходу собственные серебряные монеты. Из счетно-весовой единицы любекская марка, которая весит двести тридцать четыре грамма (две трети римского фунта), чеканят шестнадцать шиллингов, или сорок восемь виттенов, или сто девяносто два пфеннига.

— Ты хотел сказать один пфенниг⁈ — иронично спросил я, потому что разузнал у новгородских купцов, что здесь почем.

— Можно и за один пфенниг, — улыбнувшись, согласился лоцман.

Ему спустили штормтрап, лодочку взяли на бакштов и вошли в реку, на обоих берегах которой почти без разрывов шли рыбачьи деревеньки. По большому счету в услугах лоцмана я не нуждался. Река была достаточно широкой и без сюрпризов. Любек заметен издали, благодаря семи высоченным по нынешним меркам, каменным башням церквей с острыми шпилями, покрытыми тонкими листами бронзы, верхний слой которой превратился в карбонат меди (малахит), сделав их зелеными.

Это вольный город. Он поднялся на торговле каменной солью, которую добывали где-то неподалеку. Почти два века назад Любек выкупился у римского императора, Теперь как бы самостоятельное государство, причем способное постоять за себя. Оно достаточно богато, чтобы содержать армию наемников, а вместе с другими городами Ганзейского союза и вовсе главная сила в Северной Европе. Пятьдесят шесть лет назад датский король Вальдемар решил, что он самый крутой на Балтийском море, и захватил остров Готланд. В ответ через семь лет были захвачены Копенгаген, Хельсингборг, несколько крепостей поменьше и островов — и Дания сдалась. Чтобы такое безобразие больше не повторилось, Ганзейский союз получил право вето на выборах следующих датских королей. С тех пор местные правители ведут себя очень осторожно с вольными городами.

Единственное, в чем потребовалась помощь лоцмана — подсказал, где можно ошвартоваться к пристани, а не становиться на якорь, пока не найду покупателей. Получив любекскую серебряную монету, которыми я запасся в Новгороде, он предложил свои услуги на обратный путь и, услышав отказ, не шибко расстроился. Мои матросы оборудовали сходню на причал, по которой он спустился на берег и подождал, когда подтянут его лодочку. Погреб не вниз, а вверх по течению. Наверное, домой. Немного заработал, можно отдохнуть.

На пристани тут же нарисовался важный тип лет двадцати трех с длинными, вьющимися, явно завитыми, черными волосами и в черном головном уборе, похожем на высокий берет с тульей. Я видел такие когда-то у венецианских купцов. На незнакомце темно-красный пурпуэн, темно-коричневые штаны-чулки и черные пулены со сравнительно короткими узкими носами, загнутыми вверх. На кожаном коричневом ремне висит довольно таки вместительный кожаный кошель, объем которого, как предполагаю, обратно пропорционален содержимому.

— Кто такие? — подойдя к сходне и не представившись, строго спросил он на местном диалекте немецкого без акцента.

— Купец из Новгорода. Привез товары на продажу, — ответил я.

Новгород входит в Ганзейский союз. Купцы не облагаются пошлинами, кроме портовых сборов, если пользуешься причалом и береговыми грузовыми стрелами. Так что непонятно было, что это за тип и что ему надо.

— Для вашей конторы? — продолжил он опрос.

Каждый город Ганзейского союза может выкупить участок у союзника и построить там контору, как сейчас называют торговое представительство. Оно считается экстерриториальным, живет по своим законам. В Новгороде такое расположено неподалеку от моего дома и называется Петров двор. Оно огорожено частоколом. Внутри склады, в том числе Якоба Врезе, жилые дома, католическая церковь. В Любеке есть контора новгородских купцов, пока единственная заграничная.

— Нет, сам буду продавать, — сообщил я.

Незнакомец тут же взбодрился и представился:

— Меня зовут Микаэль Мочениго. Я купец торгового дома «Мочениго и сыновья». Будь добр, расскажи и покажи, что привез. Может быть, мы купим твой товар весь или часть его.

Фамилия была мне знакома, поэтому, назвав свое имя на немецкий манер, задал встречный вопрос на итальянском языке:

— Ты из Венеции?

— Нет, родился здесь, но мой отец оттуда, — улыбнувшись, как старому знакомому, и растеряв чопорность, признался он на итальянском и поинтересовался: — Ты бывал в Венеции?

— В детстве жил там. Потом переехали в Анкону, — соврал я.

— То-то я смотрю, ты совсем не похож на новгородских купцов, и языки знаешь! — радостно воскликнул он и тут же печально признался: — Я так мечтаю побывать в Венеции!

— Поднимайся на борт, угощу тебя хмельным медом, — пригласил я.

— О-о, медавук! Я его пробовал! — мигом сменив печаль на радость, известил он и взбежал по сходне.

Мы расположились на полуюте за широким столиком на низких ножках, чтобы не перевернулся во время крена. Афоня принес серебряные бокалы и кувшин с вареным медом. Ставленый в бочках в трюме и для таких случаев не предназначен. Мы выпили. Я поделился воспоминаниями о Венеции, предупредив, что помню плохо, потому что был мал и глуп.

— О, нет! Твои рассказы один в один совпадают с тем, что я слышал от отца! — польстил мне Микаэль Мочениго.

Дальше я перечислил, что привез в Любек. Акцентировав внимание на эксклюзивном товаре:

— Еще у меня есть стекла для окон — прямоугольные листы длиной два фута, шириной полтора и такой прозрачности, что, если не знаешь, не заметишь его.

— Такого не может быть! — вспыхнул мой собеседник. словно до этого слышал только правду, а тут я вдруг безбожно соврал.

— Принеси стекло, — приказал я слуге.

У меня в каюте лежали образцы товаров.

У Микаэля Мочениго отвисла челюсть, когда увидел Афанасия, державшего стекло широко раздвинутыми руками за короткие стороны. При этом мой слуга был виден через преграду без малейших искажений. Осторожно, боясь, что треснет, любекский итальянец постучал ногтем по стеклу, послушал характерный звон.

— Смелее! — предложил я и отбил дробь согнутым указательным пальцем.

— Бог мой! Если бы не видел, ни за что бы не поверил! — восхищенно признался он и потребовал: — Больше никому не предлагай! Мы заберем всё!

— Если сойдемся в цене, — сделал я оговорку.

— Сойдемся! — искренне заверил меня Микаэль Мочениго и тут же побежал к отцу, чтобы сообщить о фантастическом товаре, которого нет ни у кого из конкурентов.

Я прикинул, что итальянцы прибудут нескоро, потому что должны сперва эмоционально обсудить новость в кругу своих, чужих, соседей… Взяв пару артиллеристов, отправился в город за покупками. Мне чертовски надоели сухари, а члены моего экипажа не могут жить без свежего молока. Дома пьют его целый день вместо воды. Да и зелени какой-нибудь не помешало бы прикупить.

Почти все дома в Любеке из красновато-коричневого кирпича. Некоторые в три-четыре высоких этажа. Окна арочные небольшие с деревянными ставнями. Застеклены слюдой или промасленной тканью. На первых этажах часто находятся галереи, в которых работают мастера, когда тепло, и выставлен товар на продажу. Улицы мощеные и чистые. Конские «каштаны» попадаются очень редко и свежие. Не удивлюсь, если узнаю, что лошади строго-настрого предупреждены и что метут улицы по несколько раз в день. Ордунг, понимашь. В первой же пекарне я купил два десятка теплых караваев из смеси пшеничной и ячменной муки. Ржаная здесь не в почете. Договорился с хозяином пекарни, заикой с заячьей губой, что утром подмастерье принесет еще столько же на судно, оставив ему задаток в один пфенниг. В овощной лавке по соседству купил свежий зеленый лук и ранние огурцы.

Молоко продавалось только на рыночной площади, куда дойти мы не успели, потому что встретили всю мужскую часть семейства Мочениго — восемь человек, включая младшего сына лет двенадцати. Все в головных уборах типа берета с тульей. Жаль, что не дали дойти до рынка. Я уж было приготовился посмотреть, во что выльется в прямом смысле слова употребление молока со свежими огурцами.

— Приветствую тебя, мой земляк! — патетично воскликнул на итальянском языке глава семейства — пожилой полный мужчина, нос которого по площади уступал только ушам, причем левое было заметно больше, что говорило о сложном детстве и нечутких родителях — облапил меня, как родственника, выхлопывая ядреный винный перегар.

Я поздоровался на итальянском, представился, соврал, что рад встретить здесь выходца из Венеции. Звали его Джакомо. Имена остальных шести родственников я даже не попытался запоминать, потому что все равно перепутаю. Хватит, что помню двух — первого и старшего. Мы толпой пошли на шхуну, болтая по пути. Как бы между прочим, Джакомо Мочениго задал несколько вопросов, проверяя, действительно ли я жил в Венеции. Я отвечал от лица подростка, но точно. Адрес, где мы жили, не помнил. Возле канала. Вся Венеция живет рядом с каким-нибудь. Зато подробно описал ритуал открытия навигации, так и не вспомнив имя дожа, что мне простили, потому что рассказать такое мог только тот, кто, действительно, видел.

Сдав экзамен на честного парня и земляка, я был объявлен чуть ли не родственником шумной итальянской семьей и приглашен на ужин, от которого отказался, сославшись на усталость во время перехода. Засидимся допоздна, городские ворота закроют, придется ночевать в чужом доме, что мне не в кайф. Проснусь ночью отлить и начну шоркаться по незнакомому жилью в поисках ночной посудины, зайду куда-нибудь не туда. Хорошо, если правильно поймут.

На полуюте Афоня выставил на стол кувшин с вареным медом и все четыре серебряных бокала и в помощь им пять деревянных стаканов. Зато медовухи было вдоволь, и гостям она понравилась. Венецианцы сейчас любят сладкие спиртные напитки. Стекло оценили охами и ахами, подивившись большому размеру и прозрачности.

— У меня дома такие во всех окнах. В комнатах светло, как снаружи. — прорекламировал я и подкинул им идею: — Из трех таких получится отличное зеркало, в котором будешь видеть себя от макушки до пят. Моя жена возле такого полдня проводит.

Я собирался перейти на изготовление трельяжей, когда пройдет ажиотажный спрос на оконные стекла. С зеркалами больше мороки. Зато есть заказы на всю зиму и не одну от мужей ее подруг, которые полюбовались своим отражением сразу в трех зеркалах и отражениями отражений или услышали от других, что такое возможно.

Дальше был торг с венецианцами, осмысленный, но беспощадный, с яростной жестикуляцией, криками, стонами, руганью. Вся Италия на отдельно взятом полуюте. Мы таки договорились. Порядок цен в Любеке я знал. Меня проинформировали в Новгороде, узнав, что собираюсь туда. В Ганзейском союзе строго соблюдается правило минимальной и максимальной цены, обязательной для всех ее членов. Оконные стекла были вне этого списка, поэтому я взял свое. Судя по довольным физиономиям немецких итальянцев, они тоже не сплоховали. Заодно они забрали и все остальные мои товары, за которые я особо не бодался, взяв среднюю цену.

— Так, может, купишь у нас товары для Новгорода? — предложил Джакомо Мочениго.

Я не был уверен, что найду в Любеке нужные мне товары, поэтому отказался:

— Пока не собираюсь домой. Хочу посетить другие города Ганзейского союза, посмотреть, что в них продают, в чем нуждаются.

— У нас опасно плавать. Морских разбойников развелось несчитано. Называют себя виталийскими братьями. Мы выгнали их с Восточного озера (Балтийского моря), но в Западном озере (Северном море) их еще много, — предупредил Джакомо Мочениго.

— С ними как-нибудь справлюсь, — отмахнулся я.

Договорились, что выгрузку начнем утром. После чего я проводил гостей до городских ворот, которые уже собирались закрывать. Расстались, как лучшие друзья, нет, почти родственники. Представляю, сколько гадостей наговорят обо мне по пути домой и не только.

34

Как я и предполагал, селитры в товарных количествах в Любеке не было. Здесь в деревнях уже есть селитряницы, но выход у них очень скромный, не хватает даже для собственных немногочисленных кулеврин. Климат не жаркий, разложение сырья идет медленно. Остальную селитру или готовый порох привозят из Франции. Из каких именно портов, никто не знает или не хочет выдавать коммерческую тайну. Придется искать самому. Чтобы не мотаться без дела, я купил в Любеке самый главный товар города — каменную соль — и повез ее в знакомый мне датский порт Ольборг. Там сейчас селедочная путина в самом разгаре, а эта рыба в большой цене во всех христианских странах, где много монастырей и строго соблюдаются посты.

Члены экипажа приуныли, узнав, что пойдем не домой, а на север, в Датское королевство. Нет в них моего азарта, желания побывать в других странах. Они бы и в Любек, и даже Данциг не совались, если бы не нужда в деньгах. Вдобавок я усилил караулы. Днем и ночью два артиллерийских расчета несли службу у орудий, расположенных по два на борт в носовой и кормовой части. Идти придется по проливу Большой Бельт между островами. В некоторых местах до берега будет около мили. На месте виталийских братьев именно там я бы и напал.

Вышли мы при северо-восточном, противном ветре. В проливе помогло попутное течение, скорость которого была около одного узла. До темноты подошли к острову Спрогё, мили три оставалось. В будущем в этом месте будет мост через пролив: висячий автомобильный и под ним железнодорожный тоннель восточнее острова и автомобильно-железнодорожный западнее. Сейчас на Спрогё только каменно-деревянная крепость на холме, которая служит заодно таможенным пунктом. Надо встать на якорь напротив острова, дождаться, когда приплывет чиновник и обдерет в пользу датского короля. Поскольку ни ждать, ни, тем более, платить у меня не было желания, мы прошли в темноте без остановки, чего, уверен, до нас никто не делал, потому что место сложное в навигационном отношении: много отмелей и течение может резко сменить направление на противоположное или прижать к берегу. Все темное, точнее, темно-серое время суток на вахте был я. На рассвете, когда миновали остров Фюн, меня сменил Архип Безрукий.

— Если поменяется ветер или увидишь, что кто-то плывет нам наперерез, даже на маленьких лодках, разбуди меня, — распорядился я, сдавая вахту.

Спасть лег одетым, только разулся, как положено было по «Уставу службы на судах Министерства морского флота СССР» во время стояночной вахты. Если что, выбегу на палубу босым. Погода теплая, даже в кайф ходить по надраенным доскам.

Видимо, пиратов здесь подчистили основательно, потому что никто на нас не напал и даже не попытался. Проснулся я сразу после полудня. К тому времени шхуна сильно поджалась к берегу полуострова Ютландия. Взять вправо нельзя было, потому что шли курсом крутой бейдевинд, а менять галс без меня мой помощник не решался. Пришлось мне заняться этим. Часа за четыре поджались к острову Зеландия, после чего опять поменяли галс и легли на курс на порт Ольборг, точнее, на вход в Лим-фьорд, на берегу которого находится этот порт. Я сдал вахту Архипу Безрукому и опять отправился на боковую.

Добрались до него на следующее утро. Я чертовски хотел спать, но понимал, что мой помощник не справится. Во фьорде было столпотворение рыбачьих лодок, с которых буквально черпали селедок из морской воды, от которой шел специфичный запах. Я не рыскал, а четко держал курс. Народ здесь опытный, сами уступят дорогу. Это у них в крови — пропускать того, кто больше, сильнее, богаче, родовитее… И место у каменного причала с каменными кнехтами, занял без спроса по праву большого.

Тощий белобрысый рыбак в длинной желтовато-белой рубахе навыпуск и штанах из дерюги, но без головного убора, что по нынешним меркам, считай, голый, молча принял у нас швартовы и спросил на корявом немецком языке:

— Что привезли?

— Соль из Любека, — ответил я на датском и добавил шутливо: — Слышал, вы зимой ее ложками ели, ничего не осталось.

Он улыбнулся, показав кривоватые, как бы гармошкой, но удивительно белые зубы и опроверг задорно:

— Мы не любекцы, мы соль экономим! — после чего обернулся и крикнул рыбакам. выгружавшим неподалеку улов из большой лодки: — Он соль привез!

Те крикнули другим — и пошла эстафета вдоль берега. Навстречу ей вприпрыжку примчался таможенник — толстенький коротышка с круглым румяным лицом. У этого поверх льняной красной рубахи навыпуск из льняной ткани было что-то типа черного жилета на шнуровке. Узнав, что привез я соль и только соль, заулыбался радостно. Предполагаю, что настроение ему подняло не то, что не надо будет делать сложные расчеты по нескольким товарам, а здесь действительно напряги с солью. Одной бочки соли хватает на четыре-пять бочек селедки. Он подтвердил мою догадку, попросив уплатить пошлину товаром по оптовой цене. Вроде бы и не взятка, а малость заработал. В этом вся сущность датчан, которая не изменится до начала двадцать первого века точно.

— Много сельди пришло? — спросил я.

— Никогда столько не было! — чуть не захлебнувшись от восторга, ответил он.

Благодаря этим его словам я заработал лишние десять процентов, подняв цену выше той, что мне советовали в Любеке. Соль в прямом смысле слова вымели из обоих трюмов. Вез я ее насыпью, чтобы не тратиться на бочки, которые в Ольберге вдвое дешевле. Поэтому на дне осталось немного грязной. Меня попросили уступить и ее за треть цены. Привели четырех баб, своих жен, которые вениками из полыни и молодых, гибких веток березы подмели трюма, выковыряв соль даже оттуда, куда я бы не додумался заглянуть. После чего мы погрузили бочки с соленой сельдью, полученные в счет оплаты. К ним добавили серебряные монеты соседних стран, включая любекские. При одинаковом весе соль здесь в разы дороже рыбы в бочках.

— Еще привезешь? — спросили меня покупатели в конце погрузки.

— В этом году вряд ли. Поплыву во Фландрию, — ответил я и в утешение соврал, а может, и нет: — В Любеке рядом со мной грузился солью когг для вас.

Они переглянулись. Знали бы, что скоро здесь будет когг, в который влезает в два-три раза больше соли, не стали бы переплачивать мне. Ничего, простят меня, если в ближайшее время никто не привезет им соль.

35

Давненько я не был в Северном море, с римских времен. Оно всё такое же — хмурое даже летом. Мы долго ковырялись против северо-восточного ветра в проливе Каттегат, а стоило выйти в пролив Скагеррак и повернуть на юг, задул южак. Я собирался навестить Гамбург или Бремен, находящийся немного западнее и тоже входящий в Ганзейский союз. Южные ветра не гостят в этих краях подолгу. Задует северный, определимся, куда плыть. Пока что шли почти параллельно берегу полуострова Ютландия, который тянулся на юго-запад. Он низкий песчаный. Дальше от соленой воды растут сосны. В будущем их сведут напрочь, только вереск останется, а потом посадят искусственные леса и объявят национальными парками.

Берег повернул на юг, а мы продолжили потихоньку ковылять на юго-запад, медленно удаляясь от полуострова. В этих местах возле него много песчаных островков, которые полностью или частично затапливает во время приливов. Увидев пять больших одномачтовых рыбачьих лодок, вышедших на веслах из-за одного из них, высоковатого и поросшего соснами, я подумал, что пахари моря собрались поставить сети на ночь. Солнце уже садилось. До темноты успеют вернуться домой.

Каково же было мое разочарование в этих людях, когда на всех лодках подняли прямые паруса и, растянувшись в кривую линию, понеслись наперерез шхуне. В каждой человек двадцать. Наверное, наслушались саг о викингах и решили разбогатеть по-быстрому. Только вот на берсерков они не тянули. Да и времена уже не те. Картечи пофиг, нажрался ты мухоморов или нет. Она косит всех подряд одинаково смертельно.

— Пушки в бою! Стрелять будем на оба борта! — скомандовал я и пошел облачаться в доспехи.

Когда вышел из каюты, снаряженный к битве, пираты уже пересекли наш курс по носу и легли на встречный. Три собрались напасть на наш правый борт, две — на левый. Это не рыцари, которые в море оказались случайно. Эти люди на воде провели не меньше, если не больше, времени, чем на суше. Почти родственные души. Даже жалко убивать их.

— Помалу вправо! — скомандовал я рулевому, которому помогал Архип Безрукий и артиллеристам: — Левый борт, заряжаем картечью! Кормовая пушка берет ближнюю лодку, носовая — дальнюю! Стрельба по готовности!

Чем хорошо картечь, не надо особо прицеливаться, бьешь по направлению. На дистанции кабельтова полтора промазать трудно. Первой рявкнула носовая пушка. Я заметил, как задергались люди в обоих лодках. Досталось всем. Через несколько секунд добавила вторая пушка. В обеих лодках не осталось никого, кто бы стоял или сидел. Теперь все лежали, но одни мертвыми, другие ранеными тяжело или не очень и кому-то пока везло. Ближняя лодка сама по себе начала поворачиваться к берегу, дальняя — в море.

— Лево на борт! — скомандовал я рулевому, а артиллеристам: — Левый борт больше не заряжаем! Правый борт, картечь! Цельтесь в крайние лодки!

Дистанция уже меньше кабельтова. Так что каждая пушка выдаст сразу всем трем. Впрочем, увидев, что случилось с их соратниками на двух лодках, которые собирались напасть с левого борта, у пиратов резко поубавился пыл. Все три начали поворачивать к берегу и опускать паруса. В этот момент их и настигла картечь из двух пушек, выстреливших почти залпом. На этот раз я заметил не только, как свинцовые шарики прошивали тела в матерчатых доспехах и кольчугах, но и появление дырок в парусах и разлет щепок. Славно мы отработали!

Сбор трофеев начали с первых двух лодок, которые были ближе к берегу. Опыт уже имелся. Лодку подтягивали баграми к борту и швартовали, обстреливая из луков тех. кто шевелился, и шли к следующей, чтобы принять ее к другому борту. В это время на первую перебирались несколько воинов с копьями и, вгоняя в тела пиратов острые наконечники, проверяли, живы или нет? После чего собирали трофеи, передавая на шхуну.

Одного пирата, даже не раненого, отправили ко мне на допрос. Это был белобрысый голубоглазый рослый крепкий парень лет двадцати в холщовой рубахе навыпуск и штанах, босой, лицо абсолютно не замутнено интеллектом. Глядя на него, я поверил в поговорку, что дуракам всегда везет.

— Ты дан? — первым делом спросил я. потому что сомневался, что на полуострове Ютландия сохранились пассионарные личности.

Все, кто чего-то стоил и на что-то был способен, рассеялись по миру, став знатью и даже королями. Остались только те, у кого, так сказать, севшие батарейки. Такие крутят быкам хвосты и живут счастливо, потому что работы много, горевать некогда.

— Нет, я фриз, — после паузы ответил он.

— Вы сами по себе или кому-то служите? — поинтересовался я.

— Ага, — ответил он.

— Что «ага»? Служите? — задал я уточняющий вопрос.

— Ага, — подтвердил пленник и после продолжительной паузы добавил: — Герцогу Альбрехту.

В этих краях я знал только одного герцога с таким именем — правителя Мекленбурга, восточного соседа Любека. С помощью ганзейцев и виталийских братьев захватил трон Швеции и пробыл королем двадцать пять лет. После чего был изгнан оттуда и стал обычным герцогом, но с пиратами, как видно, дружить не перестал.

— Куда вы отводили добычу? — спросил я, уверенный, что на Балтику.

— В Гамбург или Бремен, — ответил он.

Я собирался продать в этих городах трофейные лодки. Значит, не судьба навестить их в этом рейсе.

— Как закончите, прорубите две-три дыры в днище. Пусть тонут, — приказал я собиравшим трофеи, а у пленника спросил: — Плавать умеешь?

Обычно в пираты идут те, кто не умеет. Удивительная разновидность мазохизма.

— Ага, — подтвердил пленник.

— Тогда прыгай за борт и плыви на берег. Передашь своим, чтобы больше не нападали на мой когг. Он приметный, не перепутаешь, — предложил я.

— Ага, — в очередной раз произнес он, ловко взобрался на планширь, сиганул «солдатиком» в море и поплыл стилем, который я бы назвал полу-кроль.

Видимо за нами наблюдали с трех лодок, дрейфовавших мористее. Еще четыре пирата поплыли с разной степенью умения к берегу. Один держался за доску. Наверное, банку выдернул. Я приказал не стрелять по ним. Все-таки коллеги.

Закончив собирать трофеи и утопив захваченные лодки с голыми трупами, я приказал ложиться на курс вест-зюйд-вест. Пойдем курсом бакштаг в сторону пролива Ла-Манш, заглянем в Руан или другой французский порт. Ветер подскажет, куда идти дальше.

36

В бытность мою датским дворянином существовала поговорка, что в Брюгге есть всё, а если чего-то нет, значит, скоро привезут. Северо-западный ветер, не лучший для следования в пролив Ла-Манш, заставил меня изменить планы. Решил зайти в Брюгге и проверить, действует ли сейчаспоговорка? Этот город не входит в Ганзейский союз, но имеются его конторы. Отсюда развозят по всей Европе шерстяные ткани высочайшего качества, изготовленные из английской шерсти. Обменяю на них засоленную селедку и, если не куплю достаточно селитры, отправлюсь дальше. Ткани весят меньше, будем идти быстрее, и стоят дороже, наварю больше. Их купят везде, в том числе и в Новгороде.

Город милях в девяти от моря. Заход по каналу, достаточно широкому для нынешних судов, два больших когга могли бы свободно разойтись, если бы его чистили регулярно. То ли денег жалко, то ли не умеют проводить дноуглубительные работы, но на некоторых участках фарватер отмечен вешками и движение одностороннее. Впрочем, это не слишком оживленный участок. Шхуна под управлением местного лоцмана, сухого, костистого и неразговорчивого, будто на слова расходовал остатки своего мяса, прошла по каналу, не встретив никого. Рыбацкие лодки, которые жались к берегам, не в счет. Узнав, что мы привезли селедку, лоцман посоветовал сразу становиться к пристани в канале возле монастыря бегинок. Как он объяснил, это учреждение было основано Маргаритой Константинопольской, графиней Фландрии, полтора века назад. Бегинки — это не монашки в прямом смысле слова, По большей части это вдовы, которые решили посвятить себя богу, не давая обет. Они под руководством настоятельницы жили в группе городских домов между двумя часовнями, маленькой и большой, строго блюли посты, много молились и при этом носили обычную одежду, воспитывали сирот и зарабатывали на жизнь. Когда мы вошли в канал, на его берегу много бегинок мыло шерсть. Они и станут нашими основными покупателями, скидываясь и приобретая сельдь бочками. Мои матросы помогут им докатить товар до дома. Остаток заберет на следующий день эконом мужского монастыря, расположенного за городом, которому сообщит о нас настоятельница бегинского.

Не успели мы открыть трюма, как в сопровождении трех городских стражников появился чиновник с невыразительным, незапоминающимся лицом и в неприметной одежде. Я видел, во что он одет, но стоило перевести взгляд на другого человека, тут же забывал. Ему бы в шпионы податься. Единственным предметом, привлекающим внимание, была висевшая через плечо кожаная сумка с клапаном с надраенной, бронзовой, поворотной застежкой.

— Что привез? — не поприветствовав и довольно грубым тоном, спросил он, доставая из сумки черную грифельную дощечку и мелок.

— Сельдь из Ольберга, сто восемьдесят бочек, — ответил я, предугадав его следующий вопрос.

— Если окажется больше, отберем остальные, — предупредил он.

— Ваше право, — сказал я.

— Пятидесятая часть от ста восьмидесяти бочек по оптовой цене три с половиной грота каждая будет… — он начал умножать на грифельной дощечке, беззвучно шевеля губами.

В Любеке я расспросил, где и какие сейчас монеты в ходу. Во Фландрии основная серебряная монета — грот весом около четырех грамм, равный двенадцати денье. Есть двойной грот, полугрот, стерлинг (треть грота), двойной стерлинг (две трети грота). Это так называемые «белые» монеты. Медные гроши называются «черными». Они номиналом в полденье и двойной в один денье. При этом покупательная способность их поддерживается властями выше цены металла на двенадцать процентов у серебряных и почти на сто у медных, чтобы никто не занимался переплавкой и чеканкой. Это одна из форм государственного налога. В ходу только местные монеты, и следят за этим очень строго. Обмен у менял, которые удерживали фиксированную сумму — одну пятисотую, а потом переплавляли монеты других стран в гроты, отдавая государству те самые двенадцать или сто процентов.

— Двенадцать гротов, семь денье и немногим менее половины гроша, — посчитав в уме, подсказал я.

Таможенник оторвался от грифельной дощечки и посмотрел на меня, как на тупого придурка, который мешает работать образованному человеку. Ничего не сказав, продолжил работу, но губами больше не шевелил. Наверное, решил, что я сумел дать ответ. «читая» по ним. Закончив, посмотрел на меня еще раз: надо же, идиоты иногда дают правильный ответ!

— Половину гроша опустим, — решил он, извиняясь, видимо, за недоверие к моим способностям: — С тебя двенадцать гротов и семь денье.

— У меня нет ваших монет. Подожди, когда продадим первые четыре бочки, — предложил я.

— Зайду завтра утром, — согласился таможенник и, не попрощавшись, ушел.

Наверное, никто его не любит. Мне кажется, он и его коллеги никогда не смотрятся в зеркало, потому что тоже ненавидят сборщиков налогов.

Пока Архип Безрукий занимался реализацией товара, я походил по местным складам, поискал нужные мне товары. С тканями никаких проблем не было. Предлагали разных цветов, качества и цены. Я выбрал самые лучшие и самые дешевые. Такие продаются быстрее, чем золотая середина, несмотря на ее красивое название. Договорился, что куплю и заберу, когда после выгрузки привезенного товара перешвартуюсь ближе к складу.

С селитрой было хуже. В продаже она отсутствовала. Всю забирали власти во всех странах. Это стратегическое сырье, необходимое для производства пороха. По всей Западной Европе воняют селитряницы — кучи высотой метра два-три из навоза, человеческого говна, отходов скотобоен и трупов животных, перемешанных с известью и золой и переложенных слоями сена, чтобы лучше вентилировались, которые поливали мочой или, на худой конец, горячей водой. В итоге сверху образовывался тонкий слой селитросодержащей субстанции. Выход с одной кучи в среднем был на два-три выстрела из кулеврины. Этого хватало крестьянину, владевшему ею, чтобы заплатить оброк и прочие налоги, а весь урожай оставить себе.

Я нашел селитру случайно в самом неожиданном месте — в винном складе. Махнув рукой на поиски ее, зашел, чтобы купить красного вина из Бордо, часть обменять на селедку у датчан, а остальное отвезти в Новгород. Желательно набивать трюма разными товарами, понемногу каждого, чтобы не обрушить цены при продаже. Принадлежал винный склад гасконцу, плюгавому и волосатому. На киношного земляка д’Артаньяна совсем не похож, хотя у того предки тоже торговали вином, пока не купили титул. Видны были только темно-карие блестящие глаза и длинный нос, сумевший протиснуться между густой черной курчавой растительностью. Гасконец обрадовался, что нашел свободные уши, которые понимают его диалект французского языка, и вывалил на меня все слова. накопившиеся, судя по количеству, за несколько лет. При этом он не ведал состояния покоя: или жестикулировал, восторженно рассказывая что-нибудь, или, слушая, дергался, словно ему в задницу вгоняли иголки, нетерпеливо дожидаясь, когда собеседник замолчит или хотя бы запнется, и снова говорил, захлебываясь чувствами и словами.

Внимая вполуха его похвалы вину и прочую ерунду, я смотрел по сторонам, пока мой глаз не зацепился за белый налет на крышке открытой пустой бочки. Похоже на соль, но это точно не она. Я вспомнил, что запорожские казаки консервировали с помощью селитры мясо и рыбу. Если соль придает мясу серый цвет, то селитра делает ярко-красным. Находка для торговцев подтухшим товаром. Я подошел к бочке, от которой шел слабый запах несвежей рыбы, и старым проверенным геологическим способом — взяв щепотку и лизнув — проверил свою догадку. Да, это была натриевая селитра.

— Странная соль! — включив дурака, пожаловался я.

— Это не обычная соль, а кислая! — радостно оповестил гасконский купец. — Ею посыпают сверху китовый жир в бочках, чтобы не испортился по пути. Я торгую еще и им. Здесь из китового жира делают свечи.

— Представляю, какая от них вонища! — сказал я, хотя прекрасно знал.

— Зато стоят раза в три дешевле восковых, — с важным видом сообщил мой собеседник.

Для любого западноевропейца слово «дешевле» имеет сакральный смысл.

— Мне казалось, что из Бордо выгоднее возить вино, чем китовый жир, — удивился я.

— Его доставили из Сан-Себастьяна. Это в Арагоне. Туда перебралось много гасконцев, в том числе мои родственники. Я помогаю им, — поведал он.

Французская помощь — это когда благодетель имеет с нее больше, чем нуждающийся. В любом случае я был благодарен виноторговцу за сообщение важной информации. Помнил, что где-то на Пиренейском полуострове были залежи натриевой селитры, но не знал точного места. Вполне возможно, что их было несколько. Видимо, одно из них находится неподалеку от Сан-Себастьяна. Я знал, что в будущем город будет чисто испанским. Куда денутся гасконцы — вернутся на родину, будут вырезаны или «обиспанятся» — не знаю, но уверен, что многие пожалеют, что перебрались туда. Хотя, кто знает⁈ Может быть, из гасконцев получатся хорошие инквизиторы и конкистадоры.

37

Не зря я рвался в пролив Ла-Манш. Мне пришлось пройти по нему по пути в Сан-Себастьян. В будущем это будет что-то типа морского хайвэя. В обе стороны чуть ли не сплошным потоком будут идти суда. В проливе организуют зоны разделения и оборудуют пункты регулирования движения, на которые французские рыбаки будут постоянно забивать, подбешивая зарегулированных наглосаксов. Ветер был попутный, северо-восточный, и довольно свежий. Шхуна летела со скоростью узлов восемь-девять. Каждый день шел дождь, если не утром, то вечером, так что проблем с чистой питьевой водой не было. Ближе к берегу виднелись рыбачьи лодки. На нас не реагировали. Зато от острова Уайт наперерез нам рванула большая галера. Пеленг на нее смешался в корму шхуны. Не этим горе-пиратам гоняться за нами. На их счастье. Я не стал беспокоить артиллеристов, которые готовы были сразиться и захватить трофеи. На этот рейс у нас задача не потратить порох, а поспособствовать его изготовлению.

Бискайский залив, который французы называют Гасконским, был в своем репертуаре, встретив нас высокими длинными волнами и западным ветром. Наверное, недавно был шторм. Мы пошли курсом галфвинд со скоростью узлов пять, плавно переходящим в бакштаг с увеличением скорости. Члены экипажа первое время с опаской смотрели на волны, но, поняв, что шхуне они нипочем, успокоились, а на второй день и пообвыклись. Мы шли вдали от берега, чтобы никого не провоцировать. Океанская вода была удивительно чистой и бирюзового цвета. Солнечные лучи наполняли ее светом, прихорашивая. Изредка встречались киты. В молодости, впервые увидев их, я долго пялился в бинокль, потому что морское животное улепетывало от шумного теплохода, а потом они стали такой обыденностью, что перестал замечать. Сейчас тоже бы не обратил внимания, если бы не крики членов экипажа. Правда, не всех. Кое-кто побывал на Баренцевом море, которое новгородцы называют Студенец, поохотился там на морского зверя, в том числе и на китов.

По моим прикидкам мы уже подходили к порту Сан-Себастьян, когда увидели шесть суденышек. Кому что, а моему экипажу везде пираты мерещатся. Впрочем, если бы мы были ближе к берегу, я бы подумал так же. В открытом море торчать им нет смысла. Сейчас все суда, как гребные, так и парусные, стараются держаться ближе к берегу.

Оказалось, что это китобои гонят добычу к нему, громко колотя по тамбуринам (цилиндрическим барабанам), трубя в горны, шлепая по воде чем-то типа весел, но с длинными и широкими лопастями. Охотятся здесь на гладких китов, у которых толстый слой жира, удерживающий тушу на плаву, даже после смерти животного. Разделывают и вытапливают жир на суше, поэтому, чтобы меньше буксировать, подгоняют поближе к берегу. Надо успеть за светлое время суток. Когда берег был близко или поджимало время, несколько лодок подплывали к киту и по команде всаживали в него гарпуны, которые толще и тяжелее копий, а наконечник обязательно зазубрен, чтобы не выскочил из раны. К нему привязывают линь из китовой кожи с буем яркого цвета. На большого кита надо пять-семь гарпунов. Если не всадили столько с первого раза, догоняют и добавляют. После попадания тут же отплывают подальше, а потом возвращаются к своим судам. Раненый кит становится агрессивным и порой подныривает под лодку и переворачивает ее или топит ударом хвоста. Он пытается удрать, но буи не дают нырнуть глубоко, и их надо тянуть за собой. Суда с китобоями следуют за ним на безопасной дистанции, ориентируясь по ярким буям. В конце концов, кит выматывается, и его добивают копьями. Обвязав веревками или обернув сетью, буксируют к берегу, на который вытаскивают несколькими парами волов, привязав буксирный трос к хвосту. Затем разделывают, используя все. Самым вкусным считается язык. Мясо порой едят сырым, но чаще вялят. Из шкуры и костей делают много всякого ширпотреба. Жир перетапливают и пускают на свечи или мыло, а то и просто заправляют светильники. Первого в году кита, разрезав на части, отправляют в дар своему правителю. Сейчас сан-себастьянцы под властью Мартина, короля Арагона, который обязан половину туши вернуть. Какую именно, решает сам. Предполагаю, что к тому времени, если дело происходит не зимой, она уже протухает, так что неважно, какую выкинуть, а какую отослать обратно верным подданным.

Мы не стали мешать им, обогнули по дуге мористее, и к вечеру увидели Сан-Себастьян. Я бывал в нем в разных эпохах. Сейчас это небольшой городок на холме, обнесенный стенами высотой метра четыре, кое-где еще не законченными. Мы встали на рейде на якорь и легли спать, потому что начало темнеть, а никто не удосужился подплыть к нам и поинтересоваться, кто такие и зачем пожаловали? Предполагаю, что живут в Сан-Себастьяне счастливые люди, у которых есть все, и им неважно, что мы привезли, или хотя бы есть возможность не напрягаться лишний раз.

Не появились ни таможенники, ни купцы и утром. Как мне доложили вахтенные матросы, на заре мимо шхуны проплыли, огибая ее по дуге, несколько рыбачьих лодок. Такое впечатление, что мы зачумленные. Вполне возможно, что нас такими считают. Чума сейчас наведывается в эти края с регулярностью раз в три года.

Я искупался в море, позавтракал, после чего отправился на лодке на берег. С собой взял два рулона ткани, дешевую и дорогую. На берегу несколько рыбаков чинили сети, натянутые между воткнутыми в землю шестами, и делали вид, что не замечают меня. В сопровождении матроса, который нес ткани, я подошел к ним, поздоровался на гасконском диалекте французского. Ответили вразнобой и перестали работать.

— Где склад купца Леро? — спросил я.

Это кузен гасконца, торговавшего вином и ворванью в Брюгге. Родственникам надо помогать, если это ничего тебе не стоит.

— Справа от ворот, — глядя из-под обвисшего поля соломенной шляпы, явно недожеванной быком, ответил сухой, жилистый старик и почесал спину острием челнока с намотанной нитью, засунув его сверху под рубаху навыпуск, старую, мятую и грязную.

То ли жены у него нет, то ли есть, но лучше бы не было.

Пятеро стражников у ворот играли в кости в тени от башни. Кричали так, будто на кон ставят все свое имущество. На нас с матросом даже не глянули. Редкий для этой эпохи случай жизни на расслабоне.

Купец Леро (Рыжий), как и его брюггский кузен, не соответствовал своей фамилии, а был жгучим брюнетом. Густая курчавая растительность на лице и, наверное, теле подтверждала их родство. Разница была в темпераменте: сан-себастьянский Леро был малоподвижен, немногословен и одет строго и дорого. Денег, потраченных на один черно-красный пурпуэн, хватило бы многодетной крестьянской семье, чтобы питаться год, а то и дольше. При этом обувь, что-то типа полуботинок со шнуровкой сбоку, была с тупыми носами, не по моде. Купец, почти не шевеля темно-коричневыми губами, дважды прочитал вслух послание брюггского кузена. Слова произносил четко и с паузами. Читать про себя все еще не принято. Впрочем, я знал, что в нем написано. Во время перехода было много свободного времени.

— Так тебе нужна кислая соль? — спросил он, хотя в письме об этом говорилось.

— И она тоже. Еще куплю вино красное, — ответил я.

— Много надо? — задал он второй вопрос.

— В трюма моего судна влезет около еще около ста пятидесяти бочек вина, если продам привезенные ткани, — ответил я, будто в первую очередь меня интересовал этот товар.

— Я имел в виду кислую соль, — уточнил он. — У нас ее покупают англичане, хорошо платят.

— Могу взять бочек десять, если сойдемся в цене, — сказал я.

— Достану две пипы и продам по сто суэльдо, -сообщил купец.

Пипа — это бочка для вина емкостью четыреста восемьдесят два литра, а суэльдо — это местная серебряная монета, равная фламандскому гроту.

— Ты хотел сказать, по десять, — поправил я.

— Нет, по сто, — упрямо повторил Леро.

Гасконцы во все времена страдают твердолобием.

— Тогда поищу других продавцов и покупателей на мой товар, — объявил я и изобразил намерение уйти.

— Подожди, — остановил он. — А что за ткани ты привез?

— Фламандские. Много дешевых разных цветов и немного дорогих, — ответил я. — Такие лучше всего покупают.

— Это точно, — согласился он.

Я позвал матроса, у которого были рулоны ткани. Купец осмотрел оба. Помяв дешевую ткань, сделал неприятный вывод и гмыкнул. Дорогой потер наслюнявленным пальцем, убедившись, что не линяет. Как предполагаю, кузен присылал ему из Брюгге только дешевые ткани, выдавая за средние.

— Сколько ты за них хочешь? — спросил Леро.

— Если ты продаешь кислую соль по сто суэльдо за пипу, то и мои дорогие ткани будут стоить столько же за рулон, а дешевые по пятьдесят, — предложил я.

— Ты такой же хитрый, как мой кузен, — сделал он вывод.

А я собирался его сравнить с брюггским кузеном. Воистину, мы приписываем другим собственные недостатки!

Мы сошлись на бартере: рулон дорогой ткани обменивали на пипу селитры, а дешевой — на пипу вина. Оба остались довольны, потому что каждый думал, что деловой партнер не знает истинную цену селитры.

Причалов тут нет, так что грузовые работы проводили на рейде. К бортам подходили две большие лодки с бочками, которые с помощью грузовых стрел отправляли в трюма и взамен получали рулоны тканей. Купец Леро нашел для меня четыре пипы селитры. Поставили их во второй трюм, где лежали товары, оставленные для Новгорода.

Таможенник нарисовался с последней партией груза. Он тоже был Леро, состоял в родстве с моими деловыми партнерами, но внешне и по характеру являлся промежуточным вариантом. Пошлину взял тканью, выпил со мной вина на полуюте, рассказал пару смешных историй про англичан, приняв меня за немца, и умотал, когда закончилась выгрузка, пожелав прийти к ним еще раз. Я пообещал, но не думаю, что попрусь в такую даль еще раз. Если не будет продолжительной интенсивной войны, то без малого двух тонн селитры хватит мне на всю эту эпоху. Я ведь использую меньше пороха для заряжания пушки, потому что добавляю бездымный, который мощнее при одинаковом весе. Длинноволокнистый хлопок для изготовления его можно достать и в Новгороде. Им набивают стеганые доспехи — предков фуфайки, будущей национальной русской одежды.

38

Обратный путь занял больше времени, но показалось, что меньше. Дорога домой всегда короче. Мы сделали только одну остановку в Ольберге, где я продал примерно половину вина. Часть платы взял бочками с сельдью. В Новгороде рыбы хватает, а вот с солью проблемы.

Остров Зеландия обогнули с севера по проливу Эресунн. Здесь пока не взимают пошлины с проходящих судов. Может быть, потому, что здесь редко бывают иностранные, предпочитают проливы Большой и Малый Бельт. Выйдя из Эресунна, пошли курсом крутой бейдевинд левого галса в сторону южного берега Балтийского моря, потому что сильный северо-восточный ветер не пускал к Финскому заливу. Я еще подумал, что нас принуждают зайти в Данциг и обменять часть товара на сильвин. Миль за тридцать до этого порта ветер сменился сперва на северный, а потом на свежий северо-западный, благодаря которому мы понеслись под всеми парусами на северо-восток вполветра со скоростью узлов семь-восемь. Правда, к ночи ветер стихал, и скорость падала до пары узлов, а то и вовсе останавливались.

Как бы то ни было, на четвертый день мы обогнули острова Хийумаа, который немцы сейчас почему-то называют Дагден (Дневной), и с попутным ветром рванули на восток. Остановку сделали только возле устья Невы, чтобы набрать на островке фосфоритов. Я уже примеряю роль агронома. Прямо-таки не терпится узнать, что там на полях у моих крестьян, какой урожай собрали, сколько меда накачали?

Северо-западный ветер помог нам проскочить Невские пороги и добраться до Ладоги. Я решил оставить там шхуну на зиму. Если ничего не случится, то в этом году никуда больше не поплыву. Наняв ушкуи, перегрузил на них привезенное, а также пушки и боеприпасы, и отправил с Афоней в Новгород. Сам задержался еще на день, чтобы проследить, как четырьмя парами волов вытащат шхуну на берег, как установят на кильблоки из камней и бревен. Внимательно осмотрел корпус, отметил, где подтекает. Серьезных повреждений не было. По весне надо будет подконопатить кое-где и хорошенько просмолить подводную часть. Нанял двух человек, чтобы охраняли судно до весны или пока не потребуется. Работа непыльная, через день или два, как договорятся, не мешает заниматься другими делами, так что желающих было много. Взял двух родственников Архипа Безрукого, перед которым они будут отвечать головой, потому что могут оставить без высокодоходной работы.

Поутру на шестивесельной лодке отправился в Новгород. Я сидел на носовой банке. Рядом — Гарик, который вставал лапами то на планширь левого борта, то правого и смотрел в сторону берега, изредка гавкая. В большинстве случаев я там никого не замечал, но псу виднее. С лодки, почти с уровня воды, все кажется другим. Пороги и вовсе не замечаешь. Да, бурлит где-то там вода — и пусть себе.

Миновав их, по моему распоряжению сделали остановку на правом берегу. Гребцы отдохнули, перекусили, чем бог послал, то есть тем, что я взял в дорогу на всех. Я прогулялся вместе с собакой по берегу, размялся. Места в лодке мало, ноги не протянешь в прямом смысле слова, поэтому начинают болеть колени.

После чего гребли до сумерек. Меня удивляла выносливость этих людей. Тут просто сидеть устаешь, а они гребут без остановки, изредка обмениваясь парой фраз. На их фоне я выглядел патологическим лодырем, а может, и не только выглядел.

Ночевали в деревне из трех домов. Хозяин ближнего к реке за щепотку соли пустил нас на сеновал. Траву скосили этим летом, приятно пахла. Такое впечатление, что спишь на лугу. Поутру выпили парного молока с горячим хлебом, которым угостили нас хозяева, после чего отправились дальше.

Так не спеша, с остановками, добрались на третий день к вечеру до Новгорода. По пути встретили ушкуи, которые отвезли груз со шхуны. Они доложили, что все доставили в целости и сохранности. Если бы еще заявили, что ничего не украли, я бы прослезился от счастья. Вытащив лодку на берег почти под крепостную стену Торговой стороны и захватив весла, гребцы отправились ко мне домой, где переночуют в доме для слуг и поутру, позавтракав и получив расчет, отправятся восвояси. В Ладоге будут несколько дней рассказывать всем и каждому о двухэтажном каменном доме князя с большими застекленными окнами, через которые видно так, будто нет никакой преграды.

Лейла вместо меня прослезилась от счастья, что я благополучно вернулся из дальних стран. В отличие от меня, ее не тянет даже за пределы двора, не говоря уже выйти за город. Ни разу не была в моих деревнях и не поддается на мои уговоры прокатиться туда со всеми удобствами — в телеге на мешках с соломой. Говорит, что напутешествовалась вместе с армией великого эмира Тимура ибн Тарагая. На всю оставшуюся жизнь хватит впечатлений. Что ж, закон притяжения противоположностей никто не отменял.

Пока я бороздил моря, московский князь Василий Дмитриевич опять повоевал со своим литовским тестем Витовтом и заключил очередной мир, а псковичи вломили ливонцам. Из Новгорода наблюдали за этим с радостью, желая в обоих конфликтах обеим сторонам не останавливаться на достигнутом, сражаться дальше. Пусть разбираются между собой и не лезут к нам.

Из-за этих войн, засухи и плохого урожая сильно выросли цены на продукты питания. На полях моих крестьян тоже уродилось хуже, чем в прошлом году, но и это было в разы лучше, чем по всей Новгородской земле, а то и по всей Руси и Литве. Мои крестьяне собрали много ржи, гречихи, репы, которую я посоветовал посадить для севооборота. Зато меда накачали намного больше. Мало того, что теперь у каждого десятка по три ульев, так еще и пчелы потрудились на славу. Для кого-то засуха — это плохо, а для них — прекрасная рабочая погода. Благодаря такому удачному году, я полностью рассчитался с Юрьевым монастырем и кое-что осталось.

Теперь никому и ничего не должен, поэтому, оставив себе пару бочек, всю сельдь продал московскому купцу, который предложил лучшую цену. Заодно он купил у меня оконные стекла. Сказал, что продаст великому князю. Может, не врал, но археологи их точно не находили, или списали на изготовленные позже и случайно попавшие не в тот культурный слой. Повез купец купленные товары на ушкуях, нанятых им, по тому же пути, по которому мы добирались сюда с Волги. Остальное продал новгородским купцам, оставив себе только селитру. Буду по мере надобности делать из нее порох для себя. Денег у меня теперь достаточно, чтобы набить трюма шхуны дорогими товарами. На текущие расходы хватает с лихвой того, что дают деревни и мастерские. В общем, обустроился, обжился, начал обрастать жирком.