Боги войны – 2

8

45

Я не привык оставаться в долгу. Добравшись до Ладоги, перегрузил на ушкуи привезенные товары. Пришлось арендовать бочки, чтобы доставить в Новгород сильвин. Везти его насыпью отказывались. После этого вытащили шхуну на берег, осмотрели днище. Доски были целы, но кое-где ободралась смола и вылезла пакля. Приказал восстановить, когда подсохнем, и спустить на воду, чтобы приняла новый груз на Любек. Уверен, что у Вильгельма Крюгера там нет таких влиятельных покровителей, как в Данциге. Если не застану, то подожду или сделаю пару ходок на Ольборг и обратно.

После чего отправился на ушкуе в Новгород, оставив руководить работами Архипа Безрукого. Три дня, пока плыли против течения, шел дождь. Я сидел на носовой банке под брезентовым плащом, напоминая самому себе нахохлившегося воробья, которого в непогоду выгнали из гнезда под крышей. Об остановках для разминки даже не заикался. Матросы, накрытые попарно кусками брезента, гребли без остановки. Серое небо, серая река, серые берега, серые лица людей…

В Новгороде я первым делом зашел на Немецкий двор, чтобы пообщаться с Августом Алтманом, представителем Любека от Ганзейского союза, плотным немногословным мужчиной, которого частенько видел на городском рынке, где он прогуливался между рядами, ничего не спрашивая и не покупая. Здороваясь, обязательно приподнимал головной убор, хотя это сейчас не принято. Он принял меня в своей конторе — узкой полутемной комнате, в которой стояли мешки со специями и аромат был острым и ядреным. Я бы в таких условиях долго не выдержал. Поведав ему о своих приключениях в Данциге, попросил совет. На самом деле мне было плевать на его советы и потерянные деньги. Надо было подключить Августа Алтмана к процессу, чтобы ко мне не прилипла репутация изготовителя фальшивых векселей. Судя по выражению лица собеседника, моя история его не сильно удивила.

— За Вильгельмом Крамером и раньше числились сомнительные делишки. Серьезные торговцы не вели с ним дела. Было подозрение, что он приезжает на разведку. Со сменой великого магистра у нас осложнились отношения с Тевтонским орденом, — рассказал Август Алтман и пообещал: — Я напишу о твоем деле в Любек. Если Вильгельм Крамер появится там, его товары будут арестованы, и спор между вами решит наш суд.

— Через несколько дней поплыву в Любек с товарами. Могу отвезти письмо, — предложил я.

— Да, так будет быстрее, — согласился он и предупредил: — На всякий случай я отправлю копию по суше.

Подделывать письмо мне было ни к чему. Главное, прочитать, что в нем, чтобы понять, насколько искренним был со мной представитель Любека, и узнать, что он думает о моем деле. Оказалось, что вообще не думал, а сухо изложил мою версию. Мол, разбирайтесь сами, у меня своих дел хватает.

Я распродал оптом привезенные товары и закупился на Любек, отправив на шхуну вслед за оконными стеклами, упакованными в ящики. Затем смотался в деревни, посмотрел, как там идут дела. Мои крестьяне приуныли, потому что меда в этом году будет очень мало. Зато хорошо уродились капуста и репа. Те, кто посадил их по моему совету, отобьют часть потерь на меде.

— Что прикажешь посадить на зиму? — задал вопрос Федор Кривой, который был одним из прислушавшихся ко мне.

— Кто давно не сажал овес, пусть его. Если плохо перезимует, перепашете, если хорошо, пусть растет. Остальные могут рожь после репы и наоборот, а кто капусту вырастил, пусть поля отдохнут. До снега удобрите их хорошенько фосфоритами, что прислал вам, а по весне обязательно засейте горохом, — распорядился я.

При слове «горох» мне всегда вспоминается советский капитан, под командованием которого я начинал штурманскую карьеру. После Второй мировой войны его родители получали паек, в который входили брикеты сухой гороховой каши из американской гуманитарной помощи, которые надо было растолочь и отварить. Пацаном он грыз брикеты сухими. Когда нас свела судьба, ему было за сорок, а привычка осталась, только перешел на советские брикеты, потому что американских в продаже не было.

46

На этот раз ветер был попутным во всех смыслах слова. Мы буквально долетели до Любека. В реку Траве зашли на заходе солнца и ошвартовались к пристани, когда городские ворота уже были закрыты. Я приказал снять брезент с крышек трюмов, после чего отправиться на боковую, кроме вахтенных матросов, в помощь которым оставил кобеля Гарика. В прошлый рейс не взял его — и влип.

Разбудил меня Микаэль Мочениго, который приперся, как только открыли ворота. На этот раз пурпуэн на нем был лилово-сине-зеленый. Радостная улыбка не сходила с его лица.

— Я был уверен, что ты приплывешь к нам — и не ошибся! — сразу объяснил он причину своего счастья.

Пока я умывался, рассказал ему, как поторговал с Вильгельмом Крюгером.

— Мы с ним никаких дел не ведем. Друзья отца посоветовали, — поделился Микаэль Мочениго.

— Я привез письмо для главы гильдии Хайнца Доллбаума от Августа Алтмана, вашего представителя в Новгороде. Надо сходить к нему, а потом уже займемся торговлей, — сообщил я.

— Зайдем к нам, возьмем отца и вместе пойдем! — радостно предложил он. — У нас с ним очень хорошие отношения!

У Микаэля Мочениго со всеми хорошие отношения. Боюсь даже представить человека, с которым у него будут плохие.

Прихватив шестерых матросов с мешками и корзинами, мы пошли в город. В лавках сразу за воротами я накупил для экипажа свежего хлеба, испеченного из смеси ячменной и пшеничной муки, коровьего молока, яиц, десяток живых кур. Все это матросы понесли на шхуну, а мы с любекским венецианцем выпили по чаше молока с теплыми булочками из пшеничной муки и отправились к его отцу.

Там я повторил рассказ о своих приключениях в Дрездене, услышав от Джакомо то же самое, что сказал его сын, только другими словами, скажем так, более приземленными. После чего мы втроем отправились в ратушу, где на втором этаже был кабинет Хайнца Доллбаума. В Любеке глава гильдии купцов более важная персона, чем градоначальник, и является обязательным членом городского совета, который, за редчайшим исключением, голосует так же, как он. Хайнц Доллбаум потягивал из серебряной кружки настойку трав на спирту. Говорит, что помогает при болях в желудке. Как по мне, спирт лечит при любых болезнях, дело только в количестве. После того, как он прочитал письмо, я в третий раз за сегодняшнее утро повторил свой рассказ.

— Предполагаю, что затеяли это всё, чтобы вернуть деньги, заплаченные мне за пленных ливонских рыцарей, и захватить мои кулеврины, с помощью которых я победил их, — высказал я в конце свои предположения.

— Я тоже так думаю, — согласился со мной Джакомо Мочениго.

Глава гильдии купцов сперва покивал головой, а потом изрек важно:

— Готовятся к войне с нами. Надо будет предупредить наших купцов, чтобы не вели дела с тевтонами без крайней необходимости. Всякое может случиться. При новом великом магистре они совсем потеряли стыд и совесть.

— Если буду здесь во время их нападения, помогу вам, — пообещал я. — У меня теперь к ним личные счеты.

— Это хорошо, — похвалил Хайнц Доллбаум без энтузиазма потому, что уверен, что меня здесь точно не будет, и объявил: — Я предупрежу, чтобы арестовали товары Вильгельма Крюгера, если появится в Любеке, и ждали, когда прибудешь ты. Сколько потребуется, столько и подождем. После чего ваше дело будет разбирать наш суд. Как он решит, так и будет.

Я уверен, что суд решит так, как скажет глава купеческой гильдии, для которого, как надеюсь, богатый и воинственный новгородец важнее, чем проходимец из враждебного государства.

После чего мы с отцом и сыном Мочениго отправились на шхуну. По пути сообщил им, что и сколько привез, договорились о ценах. Я решил не гнаться за прибылью, а вести дела с надежным, проверенным, деловым партнером.

— Только никаких векселей! — потребовал я. — Не сомневаюсь в вашей честности, а просто боюсь с ними связываться. Не дай бог случится еще что-нибудь — и со мной никто не будет торговать!

— Я тебя понимаю, — заверил Мочениго-старший, хотя по лицу было заметно, что мое требование ему не по душе, и нашел выход: — Договаривайся с продавцами, а я буду платить им и вычитать эту сумму из моего долга.

— Такой вариант мне подходит, — согласился я.

Так мы и сделали. Джакомо Мочениго забрал весь товар, который я привез. Что-то продал быстро, что-то не успел до моего отхода. Я находил нужный мне товар — каменная соль, металлы, ткани, вино, пшеничная мука, детские игрушки — договаривался с продавцом, после чего приходил Микаэль Мочениго с векселем, и купленное доставляли к борту шхуны. Через шесть дней при северо-западном ветре мы отправились в Новгород. Я решил не ждать, когда в Любеке появится Вильгельм Крюгер. Если все-таки приедет, пусть он ждет меня.

47

Обратный путь был всего на два дня дольше. Шхуну разгрузили и вытащили на берег до следующей навигации. Прошлогодние кильблоки дождались ее. Они ведь обеспечат непыльной работой двух жителей Ладоги, поэтому никто и не утащил.

Можно было бы сделать еще один рейс на Любек, но я решил не жадничать. Потерянное в Данциге я отбил и даже заработал прилично. Нечего шляться по морю осенью, когда сыро и холодно. Лучше посижу в своем теплом и уютном доме в мягком кресле у камина с бокалом венгерского белого вина в руке. Буду отхлебывать помаленьку, наслаждаясь интересным вкусом, глядя на пламя и слушая постреливание березовых поленьев. Мимо будет проходить жена и что-то спрашивать, а я буду отвечать невпопад, как заведено в благополучных семьях. Когда станет скучно, поеду на охоту со сворой собак, которых у меня уже семь штук. Стараюсь продавать всех щенков, но какой-нибудь да приглянется, оставляю.

Работа мастерской налажена. Одни производят изделия из стекла, другие отделяют сильвин от галита. И то, и другое улетает. В Новгороде еще много купцов из Тверского, Московского и Рязанского княжеств. Разъедутся перед холодами, а потом кое-кто вернется по санному пути. Все хотят разбогатеть.

В деревнях собрали урожай и посеяли озимые. Действовали строго по моим указаниям. Я теперь для них авторитет. Кто меня слушает, тот собирает большой урожай даже в такой плохой год, как этот.

Съездил на освящение новой церкви. Теперь Мшага стала селом и духовным центром округи. Поп был молодой, немного за двадцать, тщедушный и сладкоголосый. Видимо, старшие товарищи не захотели ехать в такую глухомань. Зато попадья, поповна (дочь попа), была рослая и широкобедрая, успевшая родить пятерых детей. Она быстро построила Федора Кривого, дав понять не только ему, кто отныне будет заправлять в селе. При этом со мной общалась подобострастно. Как-никак это я помог ее мужу обзавестись приходом и обеспечил ее домом и уважением сельчан. Как она думает, могу и потребовать заменить священника. Сказал ей, чтобы не лезла в полевые работы, на пасеки и мельницу. Побожилась без колебаний. Значит, обязательно сунет нос в то, в чем не разбирается. Предупредил Федора Кривого, чтобы не заводился с ней, но и в дела не давал вмешиваться. Если попадья будет наглеть, пусть пригрозит, что скажет мне, но не часто, иначе перестанет бояться.

Все лето наши соседи пытались нагнуть друг друга. В Московское княжество перешел на службу вместе со своей дружиной Свидригайло Ольгердович, кузен Витовта. Они не поделили Витебск. Король польский Ягайло Ольгердович, вассалами которого являлись оба, отдал этот город на кормление своему сокольничему Федору Весне. Свидригайло Ольгердович убил его и захватил город. Тогда король приказал кузену Витовту и младшему брату Скиргайло Ольгердовичу отбить этот город у другого своего младшего брата, что они и сделали. Поскольку большинство литвинов пока что православные, проблем с приемом на службу не было, даже несмотря на то, что сам Свидригайло принял католичество. Перебежчику и его боярам дали на кормление Владимир, Переяславль, Юрьев, Волок, Ржев и половину Коломны. Витовту это не понравилось. Московская и литовская армии встретились на реке Угре, где простояли двенадцать дней каждая на своем берегу и в середине сентября подписали мирный договор.

Пока они играли в гляделки через реку, Едигей, беклярбек (наместник) Золотой орды, менявший ее ханов, как перчатки, захватил город Брянск, которым ранее владел Свидригайло Ольгердович. Разорив Брянское княжество, двинулся на Москву. Иван Дмитриевич, князь московский и отважный, сбежал в Кострому якобы собирать армию, оставив защищать столицу дядю Владимира Андреевича и двух своих младших братьев Андрея и Петра. В конце ноября Москва была осаждена.

Новгородцы обрадовались этому, потому что жадный московский князь порядком достал их. Правда, торжествовали недолго, потому что ордынская армия, разделившись на отряды, принялась грабить всех подряд, в том числе Тверское княжество, продвигаясь все дальше на северо-запад, в сторону Новгорода. Богдан Абакумович, заступивший первого сентября на пост степенного посадника, приказал ратным людям готовиться к походу, а горожанам заняться укреплением крепостных стен, подготовиться к осаде. Каждая куртина и башня закреплены за улицей или частью ее. У каждого мужчины есть штатное место на случай обороны города, расположенное рядом с домом. Он подчиняется десятнику, назначенному из городских стражников. Обычно зимой, когда дел мало, проводят учения. Меня не привлекали, потому что командую особым подразделением.

Зато меня позвали на совещание посадников, тысяцкого и князя. Последнюю должность сейчас занимает Лугвений (новгородцы называют его Симеоном) Ольгердович, родной брат Свидригайло, ушедший от Витовта в прошлом году. Их мать Ульяна, дочь тверского князя, родила шестнадцать детей. Лугвений шестой по счету и четвертый из сыновей. Свидригайло — пятнадцатый/девятый. Есть женщины в русских теремах! Нынешний новгородский князь светловолос и высок ростом, почти с меня. Борода клином. Недавно ее подравняли. Одет во что-то среднее между свитой и пурпуэном вишневого цвета с воротником и опушкой на концах рукавов из соболя. Сапоги из ярко-красного сафьяна — тонкой козьей или овечьей кожи специальной выделки с гладкой, глянцевой поверхностью, на которой отчетливо виден натуральный рисунок. Его привозят в Западную и Центральную Европу из Северной Африки. На Руси пока большущая редкость.

Заметив мой интерес к его сапогам, Лугвений Ольгердович спросил с подковыркой:

— Небось, понравились⁈

— У меня были такие в юности, когда жил в Венеции, — не моргнув, соврал я. — Они хороши по дому ходить да по чистым мощеным улицам, а грязь месить лучше в наших.

— Это ты верно заметил! — улыбнувшись, словно после долгих лет поисков наконец-то узрел единомышленника, произнес князь и, шлепнув широкой ладонью по лавке справа от себя, пригласил: — Садись!

Я расположился рядом с ним и напротив тысяцкого Ивана Александровича, который, несмотря на то, что в светелке было натоплено, кутался в шубу из бобра. Мех этот тяжелый, из него редко шьют большие вещи, разве что шапки, зато хорошо держит тепло и не намокает. Судя по отекшему лицу, красному носу и грудному кашлю, сильно простужен, а то и вовсе с воспалением легких пришел. Народ сейчас крепкий, такой ерундой с ног не свалишь.

— Я чего вас всех собрал? — начал степенный посадник Богдан Абакумович. — Я собрал вас, чтобы решить, что делать будем. Говорят, ордынцев тьма тьмущая пришла. Все южные княжества заполонили. Могут и к нам наведаться. Я приказал готовиться к осаде.

Я знал, что монголы и тюрки до Новгорода не доберутся, поэтому уверенно заявил:

— До нас не доберутся.

— С чего ты взял? — поинтересовался посадник Александр Фомич, он же Царько, сидевший напротив новгородского князя.

— Я их не пущу, — спокойно пообещал собравшимся.

Они посмотрели на меня, как на пацаненка, который пригрозил их всех вот прямо сейчас отметелить на раз. Лугвений Ольгердович даже гмыкнул неодобрительно и поерзал на лавке, будто в задницу укололи.

— А сумеешь такую рать одолеть? — серьезно спросил Богдан Абакумович.

— Вся рать к нам не пойдет. Им до распутицы и в Московии есть, кого грабить. Может, пошлют две-три тысячи, с которыми как-нибудь справлюсь. Мне потребуется сотня всадников для охраны тюфяков, сани для перевозки их, моих людей и продуктов на пару месяцев, — ответил я и сам задал вопрос: — У нас есть надежные люди в Торжке, чтобы открыли ворота? — и объяснил причину своего любопытства: — Из города легче будет нападать на ордынцев.

— Найдем, — коротко молвил степенный посадник.

— Пусть распустят в народе слух, что к ним идет на помощь рать новгородская, а мы передовой отряд. Мол, если не впустят, тогда пусть ждут помощь от московского князя, который бросил свою столицу, а уж о Торжке точно позаботится, — посоветовал я.

Все заулыбались. Не любят в Новгороде москвичей, но их трусливого князя-интригана еще больше.

— Сегодня же отправлю гонца в Торжок, — пообещал Богдан Абакумович и спросил: — Сколько тебе надо времени на сборы?

— Как сани и продукты соберете и еще один день, — ответил я.

— Послезавтра все получишь, и на третий день выступай, — распорядился он.

Вот и пришел черед отработать всё, что мне дали в Новгороде. Они не пожадничали, и я постараюсь.

48

Морозы в этих краях крепкие. Река Мста покрылась толстым льдом, который засыпало снегом. Кто-то уже ездил по ней незадолго до нас, причем в обе стороны, прокатал дорогу. Впереди скачет конная сотня. За ней тянется обоз из саней: передние везут пушки и колесные лафеты, средние — боеприпасы и инвентарь, задние — провиант. Еды выдали с запасом, хватит до конца зимы. Это если в Торжке нам будут не рады. Я скачу на кохейлане следом за конной сотней, а за мной на сиглави — слуга Афанасий. На этом коне он настолько раздувается от самомнения, что становится длиннее и толще. В день одолеваем километров тридцать-сорок. Ночуем в деревнях, набиваясь в избы так, что ночью ступить негде.

На шестой день встретили большой отряд, не меньше тысячи воинов и обоз с женщинами и детьми и всяким барахлом. Дозор заметил их издали. Мы не знали, кто это, поэтому съехали с реки на холм, где приготовились к бою. Увидев нас, они остановились, выслали переговорщиков. Оказалось, что это князь Свидригайло Ольгердович. Я подумал, что, испугавшись ордынцев, вместе со своими боярами удирает к Витовту, поэтому шли кружным путем через Новгородчину, чтобы не нарваться на кочевников. Узнав, кто мы, долго совещались. Жаль, что приняли правильное решение и проехали без попытки напасть и ограбить нас. Я бы вломил им от души. Не люблю перебежчиков. Ладно бы один раз. Не ужился с кем-то, бывает, но бегать туда-сюда — это уже край.

Вечером девятого дня увидели вдали зеленый деревянный купол церкви в Торжке. Переночевав в деревне, заехали в город перед полуднем. Я скакал первым во главе конной сотни. Возле ворот нас встретил с глубоким поклоном посадник, в свое время сдавший город москвичам. Это довольно невзрачный мужичок с бородой, в которой среди темно-русых волос были светлые пряди, из-за чего казалась мне собранной из чужих, какие смог достать, и приклеенной. Звали его Ефим Пименович. Кличка Квашня. Князя в Торжке нет. Георгий Святославович, сбежавший в Орду после убийства бывшего вяземского князя и его жены, там и сдох. Сам или помогли, не знаю. Нового назначать не спешили. Видимо, эта посредственность — бесхребетный посадник — устраивала всех.

— Добро пожаловать, гости дорогие! Терем княжеский пустует. Можете занять его. Остальную рать поселим в осадных домах, когда подойдет, — предложил посадник елейным голосом и как бы между прочим поинтересовался: — Когда остальные прибудут?

— Как только, так сразу! — шутливо ответил я. — Показывай дорогу.

Незачем ему знать, что больше никто не прибудет. Пусть и дальше думает, что мы передовой отряд, который должен задержать ордынцев до прибытия основных сил.

Княжеский терем был деревянный на подклетях — жилые помещения на втором этаже. Двор большой. В нем еще несколько деревянных домов, жилых для слуг и служебных: поварня, пекарня, баня, конюшня, хлев, птичник, сеновал, амбар и другие склады. Терем протоплен. Баня тоже. Нас ждали, подготовились. Я сразу отправился помыться, снять усталость от многодневного перехода. Грязную одежду оставил в предбаннике, приказав постирать. Топилась баня по-черному. Угар помогает самоустраниться от мирской суеты. Я завалился на полке, вдыхая влажный пар вместе с дымом. Когда разогрелся, открылись поры, меня от души отхлестали березовым веником. Баня — одно из немногих мест, где человека можно бить безнаказанно. После чего я выскочил во двор и покатался в колючем снегу, который показался горячим. Помывшись, побежал в терем босиком, накинув на плечи овчинный тулуп. В общем, показал горожанам, что князь хоть и вырос заграницей, а в доску свой.

Афоня приготовил мне сменную одежду и сам отправился в баню, захватив тулуп. Я сел за длинный прямоугольный стол, предназначенный, видимо, для посиделок в близком кругу. Служанка, пожилая широкозадая коротконогая баба, принесла глиняный кувшин литра на три с узваром. Готовится из сушеных фруктов, но, в отличие от компота, пришедшего на Русь из Франции, их не варят, а заливают кипятком и дают настояться несколько часов, закутав в одеяло. В теплый добавляют мед для сладости и подают к столу. Особенно хорошо заходит после бани, когда тело обезвожено. Я выдул литра два и отправился на боковую. Зима зимой, а сиеста по расписанию.

Вечером в гриднице, которая соединялась с теремом холодными сенями, был пир. Пришли старшие люди города, расселись строго по чину. Занять место выше — нажить смертного врага. Безопасней плюнуть в лицо. К пиру тоже подготовились основательно: забили бычка и свинью, зарезали много гусей и кур. Блюда приносили по одному и раздавали, кто что выберет. Пили медовуху, сладкую брагу и клюквенный квас, напоминающий слабое пиво. Подняли чаши за новгородского степенного посадника Богдана Абакумовича, архиепископа Иоанна, князя Лугвения Ольгердовича и меня. Я в ответ выдал тост за торжсковского посадника, принявшего правильное решение вернуться под крыло Новгородской земли. На самом деле пока непонятно, может, и неправильное, если ордынцы не доберутся до города. Я-то знаю, что Торжок скоро по историческим меркам вернется в Московское княжество, а вслед за ним Иван Грозный найдет управу и на Новгородскую республику, заставив вдобавок отхлестать кнутами вечевой колокол. На Руси принимать решения должен один человек, а отвечать другой.

Посадник не удержался и еще раз спросил:

— А когда главная рать придет?

— Она уже здесь, — ответил я. — Чтобы прогнать ордынцев, больше не потребуется.

— Ты шутишь, князь⁈ — обиженно воскликнул Квашня и повертел головой, посмотрев на сидевших слева и справа сограждан, призывая их в свидетели такого безобразного поведения.

— В таких делах не шутят, — строго произнес я. — Надо было бы больше, пришло бы больше, но новгородский совет решил, что хватит моего отряда. Если не веришь в нас или боязно тебе, беги к московскому князю в Кострому. Он тебя обязательно приветит и наградит по заслугам.

Видимо, награда московского князя ему не была нужна, потому что скривился и наклонил голову, якобы чтобы отпить медовухи, а на самом деле, чтобы не заметили, какой лютой ненавистью наполнились его глаза. Я заметил и запомнил.

— Не ссыте, бояре! Если ордынцы придут, начистим им рыла так, что больше никогда к вам не сунутся, — насмешливо пообещал я.

Не думаю, что мне поверили, но других вариантов у них нет. Сдаваться ордынцам бестолку. Все равно перебьют или продадут в рабство. До конца пира торжковцы сидели насупленными, почти не ели, зато хмельное пили без меры, как в последний раз. Некоторых слуги повели домой под руки.

49

Где находятся ордынцы, можно было определить по дымам. Переночевав в деревне, поджигали ее и шли дальше. Такое впечатление, что их армия состоит из злостных пироманов. Мои дозоры следили за дымами, благодаря чему я определил среднюю скорость передвижения отряда кочевников. Генеральный курс был тоже понятен — от Волги по ее притоку Тверце на северо-запад.

На ее излучине неподалеку от деревеньки на восемь домов я и выбрал место для засады. Перед ней река шла почти ровно с пару верст. Оба берега низкие, только в этом месте был плоский известняковый холм, поросший наверху деревьями и кустами, который река не одолела, обогнула. Прибыли туда за день до ордынцев, оборудовали позиции для пушек, замаскировали их, укутав стволы белой тканью. Ночь провели в брошенных домах, которые топились по-черному. Русских печей и полатей пока нет. Внутри сильно воняло гарью, словно дом уже сожгли. Хозяева убежали в Торжок, увели скотину и унесли кур. Остался только кот, который наблюдал за нами с сеновала. Мои воины нашли яму с рожью на посев, подробили зерно и сварили «черную» кашу. Есть еще «зеленая» или вараховица из зерна молочно-восковой спелости, которая повкуснее будет. Когда сели ужинать, пошел снег, засыпая наши следы на реке возле засады, хотя врагу они ничего важного не сообщили бы.

Утро выдалось пасмурным, но теплым, немного ниже ноля. Тяжелые темно-серые тучи медленно ползли на юго-восток. Казалось, что вот-вот опять пойдет снег. Ордынцы запаздывали. Я уж решил, что передумали, поскакали на свое счастье в обратную сторону, к осажденной Москве.

Они появились во второй половине дня, когда я чертовски промерз. Впереди скакала основная часть отряда, сотни четыре. За ними ехал длинный обоз из нагруженных с верхом саней. Следом шел полон — молодые мужчины и женщины. Остальных убивают, потому что таскать за собой невыгодно, а оставлять на произвол судьба не по-людски. Мне было непонятно, как эти попались. Вроде бы все давно знают, что пришла беда, прячутся в крепких городах. Скорее всего, эти не захотели или не успели добраться до города, или решили отсидеться в лесу в землянках. Такие обязательно есть неподалеку от каждой деревни. Предполагаю, что вели себя расслабленно, наведывались домой, вот кочевники и нашли их по следам. Хотя могут быть и другие варианты тупости. Замыкала колонну пара сотен всадников. Наверняка несколько небольших отрядов ускакали вправо-влево от реки на поиски добычи.

Мы заранее зарядили пушки картечью и подпустили передовой отряд метров на сто. Нас заметили только, когда артиллеристы по моему приказу вышли из укрытий к орудиям, начали снимать с них маскировку. Передовой отряд ордынцев остановился, пытаясь понять, кто мы такие и почему не боимся их.

— Первое, третье орудия, пли! — скомандовал я.

Две пушки дружно изрыгнули пламя, дым и картечь. Наведены были заранее: одна на переднюю часть отряда, другая на заднюю. Урон нанесли серьезный, скосили по несколько десятков воинов каждая. На реке началась суматоха. Уцелевшие разворачивали лошадей. Раненые люди и животные катались по белому снегу, пачкая его красной кровью.

— Второе, четвертое, пли! — отдал я следующий приказ.

Картечь полетела вдогонку за удирающими врагами, изрядно проредив их. Уцелевшие и раненые легко, меньше половины передового отряда, пронеслись стремглав мимо обоза и полона и вместе с замыкающим отрядом умотали без остановок по реке в обратную сторону. Как сказал один литературный герой, минут через пятнадцать будут на канадской границе.

— Вперед! — крикнул я конной сотне, прятавшейся с другой стороны холма.

Они не видели, что натворили пушки, поэтому выезжали осторожно, готовые развернуться и удрать. Когда убедились, что на реке только лошади без всадников и лед устелен трупами, поскакали быстрее, поражая копьями раненых, хотя я строго-настрого приказал захватить как можно больше пленных, чтобы потом обменять их.

Артиллеристы, почистив стволы и приготовив на всякий случай заряды, наблюдали за нашей конницей. Для старых бойцов, послуживших под знаменем Тимура ибн Тарагая, зрелище было привычным, видели и покруче, а вот для нескольких новичков, набранных в коноводы и подносчики зарядов, выглядело на «ах!». Они слышали рассказы ветеранов о страшной убойной силе пушек, но узреть своими глазами — это не просто другое, это из категории очевидное и невероятное.

Сотня доскакала до полона и повернула назад, но уже ехали медленно, собирая трофеи, подгоняя бесхозных лошадей. Вместе с ними пошел вперед полон и поехал обоз из нагруженных саней. Возницы были из пленников. Часть мужчин осталась возле места побоища, помогла собрать трофеи. Забирали все, оставляя на льду только голые трупы. Захватили и восемнадцать пленных, все раненые, которым порядком намяли бока, пока я не прикрикнул грозно.

Я спустился на лед, чтобы допросить их. В овчинных тулупах и кожаных штанах издали были похожи на русских крестьян, а вблизи нет из-за лиц почти без растительности и узковатых глаз. Впрочем, двое были бородатыми, а один еще и голубоглазым. Благодаря постоянным налетам и пленению женщин, метисация идет быстро. Многие русские больше похожи на тюрок и наоборот. Один пленник показался мне знакомым. Он был без шапки и с выбритой головой, поэтому не сразу узнал своего бывшего он-баши (десятника), с которым захватил табун лошадей возле Азова.

— Джамал, ты, что ли⁈ — удивился я. — Тебе уже пора с правнуками возиться, а ты всё воюешь!

— А я, когда модфы загрохотали, сразу подумал о тебе, мин-баши (командир тысячи)! — натужно улыбаясь, признался он. — А говорили, что ты утонул!

— Ифриты не тонут, — шутливо произнес я.

Джамал отнесся к услышанному с полной серьезностью, посмотрел на меня с долей мистического ужаса.

— Значит так. Я тебя отпущу. Поскачешь к Едигею и скажешь ему, что в этом месте проходит граница Великого Новгорода. Охраняют ее ифриты. Лучше к нам не соваться. Если не поверит, что ж, пусть пеняет на себя. Встретим, как и вас, — проинструктировал я. — Твоих соратников оставлю при себе, пока не приведешь на обмен две сотни пленников, молодых мужчин и женщин. Буду ждать в городе Торжок, который выше по реке. Только поторопись.

— Сделаю, как ты сказал, мин-баши! Вернусь быстро! — искренне обрадовавшись, пообещал Джамал.

Отряхнув снег с шапки из овчины, которую ему дали по моему приказу, он вскочил на неказистого конька и поскакал по речному льду, звонко барабаня железными подковами. Остальные пленные с завистью и грустью посмотрели ему вслед. Так вот бывает жизни: в первой половине дня ты ведешь пленных, а во второй они тебя.

Весть о победе над ордынцами добралась до Торжка быстрее нас. Задерживал обоз. Несмотря на то, что уже темнело, весь город забрался на крепостные стены, чтобы полюбоваться нами. Улица от ворот до княжеского терема были забита зеваками, которым позарез нужно было ударить или хотя бы плюнуть в пленников. Мои конники отгоняли их нагайками, стегая без разбора и мужиков, и баб, и детвору.

Посадник Ефим Пименович, еще вчера не веривший, что мы справимся с ордынцами, встретил в воротах княжеского двора караваем с солью, насыпанной в выемку сверху:

— Хлеб да соль, князь, спаситель ты наш!

Хотел сказать ему грубо: «Ем, да свой!», но сдержался. Дар ведь от всего города, а не от этой квашни. Отломил от каравая кусочек, макнул легонько в выемку, сжевал. Хлеб был ржаной, а соль горьковатая, с сильвином.

— Банька истоплена. Попарься, князь, отдохни, а завтра будем пировать, победу отмечать! — пообещал посадник.

— Это еще не победа, — отмахнулся я. — Надо дождаться, когда ордынцы уберутся восвояси.

— К нам они больше не сунутся! — уверенно заявил он. — Мне люди такие страсти рассказали, как ты метал в них громы и молнии! Ужас! Увидеть такое было страшно, а испытать на собственной шкуре — не приведи бог!!

Интересно, кто это мог рассказать⁈ Разве что кто-то из освобожденных пленников побеждал впереди, побоявшись, что кочевники вернутся, и опять схватят его. Ладно, это дело десятое. Я отдал коня слуге, чтобы отвел в конюшню, снял в тереме верхнюю одежду и, накинув на плечи «банный» тулуп, отправился мыться в баню по деревянным мосткам, с которых сгребли снег. Мне кажется, что после парной становлюсь чистым не только телом, но и душой.

50

Через два дня мне доложили, что к Торжку движется отряд в сотню ордынцев, которые ведут пленников. Несмотря на мои слова, что это договорняк, посадник Ефим Пименович приказал закрыть ворота и приготовиться к бою. Я знал, что у страха глаза велики, но не предполагал, что настолько. Я выехал со своей сотней всадников навстречу ордынцам. Мы вели семнадцать пленных. Восемнадцатого они несли по очереди на носилках. У него рана на ноге начала гноиться. Торжсковского лекаря, у которого рожа была зверской, на зависть школьным учителям, к себе не подпускал.

Встретились на речном льду, присыпанном свежим снегом. Обе стороны предполагали подляну, поэтому были готовы к бою. Я выехал вперед, поприветствовал на тюркском языке. Мне ответили вразнобой несколько человек. В любой, даже самой отбитой компании, попадаются воспитанные люди.

— А где мой приятель Джамал? — поинтересовался я.

— Поскакал к беклярбеку Едигею, скоро вернется, — ответил юз-баши (сотник) с плутоватым круглым лицом и редкой черной растительностью под носом, который смотрел на меня так, точно должен разгадать мой главный секрет, после чего сам станет обладателем его.

— Мы с тобой встречались раньше? — спросил я.

— Нет, я служил у хана Тохтамыша, — признался он.

Беклярбек Едигей был в составе армии великого эмира Тимура ибн Тарагая во время нападения на Золотую орду. После разгрома Тохтамыша понял, что можно взять власть в свои руки, пусть и не напрямую, и остался в Сарае. Он сделал ханом Тимура Кутлуга, потомка Джучи, старшего сына хана Чингиза, а потом его внука Шанибека (Жанибека). Два года назад все-таки разыскал Тохтамыша где-то в сибирской глуши и убил. Проигранная война всегда ведет к смене власти, государственной политики, даже такая маленькая, как вторжение СССР в Афганистан. Жанибеку не понравилось быть на вторых ролях, взбунтовался и проиграл. Теперь прячется в Дербенте у шейха Ибрагима. Ханом Золотой орды стал его сын Пулат, который, как и московский князь, предпочитает договариваться, а не воевать.

— Отпустите пленных! — обернувшись, крикнул я своим воинам и почувствовал яркое желание юз-баши напасть на меня.

Не решился, потому что расстояние между нами было великовато.

Я, ухмыльнувшись, уставился в его темно-карие глаза, пока юз-баши не потупился, и произнес насмешливо:

— Только безумец нападает на ифрита!

Попал в точку, потому что ордынец испугался и молвил подрагивающим голосом:

— Прости меня! Не знаю, что со мной случилось!

А я знаю. Быстрой славы захотел.

Мы обменялись пленниками. Вместо двух сотен нам отдали сто девяносто три молодых мужчин и женщин. Для не умеющих считать кочевников хорошая точность. Главное, что в свою пользу. После чего я распрощался с юз-баши, который старался не встретиться со мной взглядом. Отряды неторопливо поехали по речному льду в противоположные стороны.

По пути мы сделали привал, и я сообщил освобожденным пленникам:

— Поселим вас в Торжке в осадном доме. Когда кочевники уберутся к себе, пойдете, куда хотите. Если у кого-то будет желание поселиться в моих деревнях неподалеку от Новгорода, помогу обустроиться, дам в долг коня и корову. Нужны семейные пары.

Несколько человек выразили желание сразу, но я посоветовал им подумать. Это сейчас из благодарности за спасение они готовы сделать мне приятно, а через несколько дней планы могут поменяться.

Городские ворота все еще были закрыты. С башен прекрасно видели, что едет наш отряд с освобожденными пленниками, но все еще боялись нападения. Посадник Ефим Пименович стоял на верхней площадке надвратной башни и что-то говорил своей свите. Я уж было решил, что Квашня задумал измену. Нет, городские ворота начали открываться со страшным скрипом. Самое забавное, что только вчера их смазывали.

Освобожденных отвели в осадные дома, как называют здания, пустующие в мирное время. Обычно в них пережидают нападение крестьяне из ближних деревень. На этот раз добавились из дальних, в том числе захваченные в Тверской области. В обозе, отбитом у ордынцев, было много зерна и круп, которые они нашли в брошенных деревнях. Большую часть я распорядился передать в осадные дома и назначил своих подчиненных распределять между нуждающимися, чем обидел Квашню. Говорят, что нечист на руку, что и подтвердило его огорчение. Честный человек отнесся бы спокойно.

Остальные трофеи были поделены между воинами моего отряда. Мне досталась десятая часть. Сотник получил пять долей из остального, артиллеристы по две, а кавалеристы по одной. Я взял санями с лошадьми и зерном и крупами. Отвезу в свои деревни, раздам вновь прибывшим крестьянам. Все меньше издержек.

51

Он-баши Джамал так и не приехал. Почему, стало понятно, когда прискакал гонец из Твери и сообщал, что Едигей повел свою армию в Сарай. Там объявился претендент на престол, то ли сын Тохтамыша, то ли Тимура Кутлуга. Князья, осажденные в Москве, не зная этого, согласились заплатить за снятие осады с Москвы дань за прошлый год в сумме три тысячи рублей и поклялись делать это исправно и дальше. Раньше Московское княжество ежегодно отправляло в Золотую орду три тысячи новгородских серебряных гривен. Последние годы, с тех пор, как Тимур ибн Тарагай загнал Тохтамыша в Сибирь, не делали этого. Едигей знал, что должны платить три тысячи слитков серебра, поэтому не заподозрил подвоха, получив три тысячи рублей. Это пока что не монета, а счетно-весовая единица. Москвичи разрубали новгородскую гривну напополам и получали два рубля, каждый весом чуть больше ста грамм, из которых, вытянув в проволоку и разделив на равные куски, чеканили по сто денег или двести полушек. Если и рубль половинили, то получали две полтины.

Услышав эту новость, я приказал подчиненным готовиться к отъезду на следующее утро. Затем сходил в осадный дом, посмотрел и поговорил с теми шестнадцатью парами, которые согласились перебраться в Новгородчину. Выдал каждой в долг сани с лошадью и запасом зерна и крупы. Будет с чего начать на новом месте. Целина там была вспахана осенью, а за зиму должны навозить бревна на дома и хозяйственные строения.

Вечером в княжеской гриднице собрались старшие люди отпраздновать победу над ордынцами и наш отъезд. На этот раз все было скромнее. А чего тратиться на нас, если больше не нужны⁈ Впрочем, кое-кто был нужен.

Когда выпили основательно и закусили, захмелевший посадник Ефим Пименович закинул мне:

— Оставайся у нас князем. Город у нас маленький, служба легкая. Терем будет твой. Дадим пять деревенек на кормление.

Предложение, конечно, интересное. Не думаю, что в Новгороде стали бы возражать, если бы пообещал приходить на помощь, когда потребуется. Было бы море рядом, согласился бы неглядя. Без него мне будет здесь скучно. Разве что войну с Тверским княжеством затеял бы. Так воевать со своими и без меня хватает желающих.

— Не хочу. Скучно у вас. Я привык к большим городам, многолюдным, шумным. От тоски здесь завою, — как бы шутливо отказался я.

— Ты не спеши с ответом. Может, передумаешь. Мы всегда будем рады тебе. Ты повоевал много где, опытный в ратном деле, человек рассудительный, слов на ветер не бросаешь, — продолжил он уговаривать. — Если бы ты знал, как нам надоели князья, которых присылали из Москвы! Один другого краше: или по три шкуры со всех дерет, или пьянствует беспробудно, или сбегает, когда враги к городу подойдут. Последний, бывший смоленский, и вовсе извергом оказался. Чужой жене руки-ноги отрубил, а перед этим мужа прямо на пиру зарезал вот в этой гриднице. На твоем месте он сидел, а убитый на моем, а я вон там, — показал он примерно на середину левой перекладины П-образного стола. — Грешно так говорить, но за дело отравили его в Орде. Получил, что заслужил, — перекрестившись, продолжил посадник. — Теперь вот ждем, кого нам из Новгорода назначат. Мы на границе живем. Не с одной стороны нападут, так с другой. Без князя нам никак. Что, если опять какого-нибудь изверга пришлют⁈

— Подумаю, — пообещал я, чтобы не расстраивать Ефима Пименовича.

Иногда у тебя складывается один образ человека, а потом он вдруг выворачивается наизнанку, которая оказывается намного чище или грязнее. Вильгельма Крюгера я принял за чистокровного бизнесмена, а он оказался беспринципным торгашом. В плане прибыли у него, наверное, все в порядке, зато методы чисто по Карлу Марксу: за триста процентов прибыли пойдет на любое преступление. Вот и Квашня открылся для меня с неожиданной стороны. Считал его недалеким крученым ворюгой, а оказался патриотом своего города. Да, не без изъянов, но на месте посадника в этом городишке нормальному человеку не усидеть. Может, Ефим Пименович поначалу и был таким, а потом, подстраиваясь под князей, которых в Торжке меняли чуть ли ни каждый год, искривился так, что сам себя не узнает, наверное.

— Мы за тебя похлопочем, подмажем, кого надо, — пообещал он.

— Не тратьте деньги понапрасну. Если не захочу, никто сюда не отправит, а у меня сейчас много дел и в Новгороде, и у немцев. Должник в Любеке появился, надо рассчитаться, — посоветовал я.

— Любек — это где? — поинтересовался посадник.

— По морю недели две-три плыть на ладье, смотря какой ветер будет, — ответил я.

— Надо же! — искренне удивился он. — А я дальше Твери нигде не бывал, да и то в молодости.

— Везде всё одинаково: сильный давит слабого, богатый бедного, знатный простолюдина, — философским тоном молвил я.

Мои слова попали на плодородную почву. До конца пира Ефим Пименович жаловался, как над ним измывались князья. О том, как сам нагибал горожан, скромно помалкивал. В первую очередь мы обвиняем других в том, в чем грешны сами.

Поутру мы двинулись в Новгород. Нас провожал весь город. Событий здесь мало, а день был воскресный, морозный и солнечный. Люди стояли на улице, ведущей от княжеского терема к Речным воротам, а потом на крепостных стенах махали нам руками и желали счастливого пути. Обоз теперь был раза в три длиннее. К нам пристроился торжсковский купец, который арендовал часть трофейных саней для перевозки в Новгород пеньки. Ее продают во многие города Ганзейского союза. Чуть ли не стратегический товар, потому что нужен кораблестроителям конопатить обшивку и плести веревки разного диаметра и названия. Если зимой привезет товар в Ладогу, то продаст дороже, потому что успеет к первому рейсу.

Пока ехали, я сделал вывод, что, захватив и удержав Торжок, рассчитался с Новгородской республикой сполна за то, что помогли обосноваться у них. Нет, я не отказываюсь и дальше служить на благо ее, потому что это теперь мой город, да и страна моя, что сейчас, что в будущем, но теперь чувствую себя свободнее, что ли. Не подвел, оказался таким, за кого себя выдаю. Так что обе стороны остались не в накладе.

Продолжение следует: Боги войны — 3.