Боги войны – 2

3

10

В марте начало теплеть, и возобновились работы на строительстве дома и шхуны. Вторые шли быстрее. Может быть, еще и потому, что корабел Ганс Кляйн не обсуждал мои указания. Как я скажу, так и делал. Поразительная немецкая дисциплинированность. Первое время был просто тупым исполнителем, но по мере того, как начал вырисовываться корпус вполне себе мореходного и при этом красивого судна, как понял, что я не свихнувшийся богач, а прекрасно разбираюсь в кораблестроении, начал внимательно присматриваться и задавать вопросы, почему надо делать именно так. В нем проснулся профессионал, перенимающий опыт. Я объяснял. Когда работник понимает поставленную задачу, делает лучше.

— Где ты всему этому научился? — как-то поинтересовался он.

— Сперва в Венеции, потом в Константинополе, — соврал я.

Южноевропейцы сейчас считаются более продвинутыми, чем северяне, поэтому Ганс Кляйн поверил мне. Он никогда не побывает в тех краях и не поймет, что там познания в кораблестроении ненамного опередили те, которыми владел он до встречи со мной. Это несмотря на мои усилия в предыдущие эпохи. Люди должны сперва дозреть до новых идей. Так что прогрессорство — это для мечтателей, оторванных от жизни.

Строительство моего нового жилья шло тяжелее. Объектов было несколько. Главное строение находилось в центре, как здесь заведено. Это будет двухэтажный дом на высоком фундаменте с широким каменным крыльцом под навесом и лестницей с деревянными перилами. Окна все будут большими, стеклянными и с двумя рамами. Стекло для них изготовили из приготовленного мной состава, настолько прозрачное, что хозяин мастерской долго надоедал мне просьбами продать секрет.

— У тебя денег не хватит, — отбивался я. — Когда закончу с домом, сам организую стекольную мастерскую и буду зарабатывать на прозрачном стекле.

Видимо, чувак решил, что у моих работников выведает быстрее и намного дешевле, и отстал.

Со стороны улицы вырос каменный забор высотой три с половиной метра. Он нужен для защиты не столько от воров, сколько от пожаров. В нем двустворчатые ворота, чтобы могла заехать арба, запряженная парой волов, и отдельно калитка арочного типа. По бокам перед жилым домом располагались конюшня с сеновалом, сараи для телег и саней, инструментов, пушек, боеприпасов и пороха, а за ним, где места больше, и с четвертой стороны — дом для прислуги, дровяник, кладовые для разных продуктов, коровник, свинарник, птичник, два погреба, сухой и лёдник. В последний уже заложили в отсеки куски льда, выпиленные на озере и обильно обсыпанные мелкими опилками, чтобы медленнее таяли.

После этого я начал задумываться о приобретении земельной собственности недалеко от города. Моя семья, слуги, скот, птица — на все это требуется большое количество самых разных продуктов. Можно покупать, но лучше иметь свое, если ковыряться в земле будешь не сам. Я подумывал об этом еще зимой. В середине марта, когда пошло тепло и снег начал таять, Тимофей Юрьевич, с которым у меня сложились приятельские отношения, сообщил, что один из новгородских бояр Андрей Борецкий (по родовому имению Борки) продает две деревни, расположенные восточнее города.

— Достались ему за женой. Дохода мало приносят. Хочет вложить деньги в торговлю пушниной: закупать у чуди и продавать немецким купцам, — поведал мой приятель.

Видимо, именно этой информации мне и не хватало, чтобы начать действовать. Я узнал, что находятся деревни верстах в пятнадцати, и съездил на смотрины. В одной раньше было одиннадцать дворов, во второй — восемь, а теперь осталось девять и пять. Первая называлась Большой Мшагой, вторая — Малой Мшагой. Таких деревень здесь большинство. Только возле города попадаются дворов на тридцать-сорок и считаются большими. Живут бедные крестьяне, а других в маленьких деревнях нет, в деревянных срубах без подклетов. Фундаментом служат пни толстых деревьев, срубленных перед началом строительства. Крыша из ржаной соломы — основного злака, выращиваемого здесь. Он неприхотлив, холодостоек, реже болеет. Поля большие, размеченные каменными столбиками, вкопанными в землю, или валунами. На той же Рязанщине в среднем на двор приходится пять-семь десятин, которые на самую малость больше гектара, а здесь десять-двенадцать. Несколько участков были заброшены, заросли травой. Их использовали, как луга. Рядом много целины, образовавшейся после вырубки леса. Земля малоплодородная. Возле обеих деревень почва дерново-подзолистая с тонким слоем гумуса и кислая, в лучшем случае слабокислая. Собрать урожай сам-три — успех, сам-четыре — большая удача. На такой хорошо растут только клюква и черника, но этих ягод и в лесу хватает. Поэтому поля и не приносили доход. Почву надо глубоко вспахивать и хорошенько раскислять и удобрять, а сохой и при малом количестве навоза — в хозяйстве обычно одна корова и теленок-перволеток и на всю деревню одна-две лошади — это трудно сделать.

Крестьяне заметили, что я осматривал их поля. Ко мне не приближались. Стояли у крайнего дома и, наверное, решали вопрос, кто я есть такой и с какой целью приперся? Уверен, что к ним не часто заезжают конные воины в доспехах и на дорогущих жеребцах, каждый из которых стоит, как пара сотен таких деревень. Когда мы возвращались, в Большой Мшаге четверо мужиков вышли к дороге, вдоль которой по южную сторону, более высокую, стояли в ряд одиннадцать домов, два из которых брошенные, причем не крайние.

Самый мелкий из крестьян, обладатель жидкой светло-русой бороденки и свернутого вправо носа, облаченный в треух и тулуп из овчины, хотя день был теплый, но в лаптях без онуч, поздоровавшись с низким поклоном, полюбопытствовал высоким голосом:

— Зачем пожаловал к нам, боярин?

— Бери выше — князь, — для начала подсказал я.

— Извиняюсь, князь! Если обидел, то не из злого умысла, а по незнанию! — еще раз низко поклонившись, произнес он с виноватой миной на лице, но из-за высокого голоса казалось, что стебется, или не казалось.

— Да вот думаю, не купить ли обе деревни? Только мне непонятно, как вы выживаете на таких бедных почвах? — произнес и я тоном, который можно принять за серьезный или не очень.

— Да уж, с нашими урожаями хватило бы зиму пережить! — радостно согласился крестьянин. — Если бы не бортничество, сбежали бы отсюда давно. Медом и воском подати платим, и самим малость остается.

Это было то, что я надеялся услышать. Если есть дикие пчелы, будут и культурные. Хотя и с полей можно получать хороший доход, если вылечить их. Как это сделать, я знал.

По возвращению в Новгород я закинул как бы между прочим Тимофею Юрьевичу, что думаю прикупить одну-две деревни, чтобы иметь хотя бы свое сено для скота и зерно для птицы.

— Так давай я сведу тебя с боярином Андреем. Он продает две деревеньки неподалеку, хочет заняться торговлей, — позабыв, что уже рассказывал мне это, вызвался мой приятель.

Боярин оказался лет сорока, плотным и важным. Хотя, может быть, голову задирал для того, чтобы с нее не свалилась высокая шапка из соболя, напяленная явно не по погоде. Длинная лисья шуба на нем была мехом внутрь и крытая — сверху плотная темно-красная шерстяная ткань. Я заметил, что аборигены медленно расстаются с зимней одеждой. Наверное, дело в том, что в первой половине весны заморозки здесь не редкость, а иногда случаются и во второй, а то и в начале лета могут долбануть, посбивать цветы с яблонь.

— Вообще-то я еще не решил, буду продавать их или нет, — после обмена приветствиями начал он разводить лоха.

— Тогда и говорить не о чем. Как надумаешь, приезжай, — отрезал я.

Нимало не смутившись и не обидевшись, он продолжил:

— Урожаи там хорошие собирают. Обеспечивают мою большую семью на всю зиму…

— Боярин, я был там, все видел и с крестьянами разговаривал. Ты приплатить должен, чтобы я купил их. Так что или прекращай врать, или давай на этом и закончим, — оборвал я.

Он ухмыльнулся, сморщив нос и собрав морщины у уголков глаз, и выдал:

— Не умеешь ты, князь, торговаться по-нашему!

— И учиться не хочу, — произнес я. — Дам за твои деревеньки по отрезу красной ткани. Порадуешь жену и дочерей.

— Да ты что⁈ Деревни каждая стоят по десять отрезов парчи! — почти искренне воскликнул боярин Андрей Борецкий.

Я уловил фальшь и подначил:

— Эк ты приврал! Даже самому стыдно стало!

— Ну, может, не по десять, а по пять, — согласился он и после паузы поправился: — По три точно.

— Так в чем дело⁈ Пойди и обменяй на три, — посоветовал я. — Если не найдешь дураков, возвращайся, но тогда цена будет один отрез за обе.

Продавец тяжело вздохнул — нет, так нельзя торговаться! — и попросил:

— Покажи, что за ткань.

Афоня принес отложенные заранее два отреза хлопковой ткани среднего качества. Главным ее достоинством был яркий алый цвет. Получают краситель из корней двухлетней травы марены, которая растет по берегам рек и оросительных каналов в Средней Азии и прилегающих районах. Боярин Андрей Борецкий помял ткань руками и скривил лицо так, будто его жестоко обманули.

— Чудь даст тебе за каждый не меньше трех сороков белки, — тоном бывалого торговца пушниной молвил я.

Шкурки белок продают по сорок штук. Именно столько надо на среднюю шубу.

— Может, даст три, а может, и нет, — с сомнением и на этот раз намного искреннее произнес он.

— Но пять точно дадут, — шутливо бросил я — и угадал.

Боярин опять хитро улыбнулся, собрав морщины на носу и у глаз, и согласился:

— Ладно, твоя взяла! Забирай деревни! Сейчас соберем свидетелей и ударим по рукам!

— Пойдем к князю, составим договор-запись, — предложил я.

При заключении крупных сделок или займов на сумму от одной серебряной гривны можно заключать один из двух видов договоров: запись или доску. Первый оформляет княжеский писец, заверяет княжеской печатью и отдает копию в архив Софийского собора. Такой документ является официальным и оспариванию в суде не подлежит. Доска — это договор, составленный продавцом и покупателем в любой форме и заверенный свидетелями. Официальным не является и может быть не признан судом.

— Сразу видно, что ты вырос не тут. Не доверяешь никому, — подвел итог боярин.

Сразу видно, что он привык разводить тупых, необразованных лохов, коими считает всех, кроме себя. У меня сложилось мнение, что в других русских землях боярин — это в первую очередь воин, а в Новгородчине — жулик.

11

Когда я начинал строительство дома, в первую очередь нанял в помощь строительным артелям тех, кто приплыл со мной сюда. Помог им обжиться на новом месте. Это были гребцы с кадырги, у которых, в отличие от артиллеристов, не имелось средств на покупку собственного жилья и заведения своего дела. Работа на стройке помогла им пережить зиму. Среди них выделялся Федька Кривой — неразговорчивый крепкий работящий мужчина тридцати двух лет. Левый глаз потерял, отбиваясь от ордынцев, которые взяли его в плен вместе с семьей. Жену и детей продали другим покупателям, а он оказался на кадырге, где хорошее зрение не требуется, и после освобождения стал неформальным лидером гребцов. По пути в Новгород сошелся с одной из освобожденных невольниц и остался здесь.

После покупки деревень я пришел на стройку. В доме доделывали крышу, выведя наружу три кирпичные трубы, что здесь в диковинку, одной хватает. У меня жена теплолюбивая, поэтому для обогрева дома сделал в придачу к кухонной печи еще и две грубки. Крыли фигурной дранкой, закругленной снизу, из-за чего после укладки похожа на рыбью чешую. Федька Кривой как раз занимался этим.

— Слезай, разговор есть, — позвал я.

Он нехотя оторвался от работы, спустился по приставной деревянной лестнице.

— Ты, наверное, слышал, что я купил две деревеньки, — начал я разговор.

— Да, князь, — подтвердил он.

— Мне там нужны люди, четыре семьи. Помогу с инвентарем, скотом, семенами, зерном на первое время и целину поднять. Земли там тощие, но я знаю, как их сделать лучше. И выучу новому виду бортничества, не такому, как здесь, — предложил я. — Заодно будешь блюсти мой интерес в обеих деревнях, а то народ там живет хитроватый, дурачками прикидываются. Ты сам из крестьян, знаешь, как их построить.

Мои последние слова вызвали у него скупую улыбку.

— Как прикажешь, князь, — произнес Федька Кривой.

— Это не приказ. Не любо, не соглашайся. От подневольного человека мало проку, — сказал я.

— Так я согласен. Сам думал к началу посевной устроиться работать на земле, — поделился он.

— Остальные три семьи сам подбери из наших. Держи в уме, что местные не шибко рады будут вам, — предупредил я.

— Оно и понятно. Чужих в деревнях не любят, — спокойно молвил он.

На следующий день я посмотрел, кого он выбрал. Обычные крестьяне средних лет, хлебнувшие лиха. На их лицах все еще отпечаток неволи.

Я рассказал им, что предлагаю, как и чем помогу, и закончил словами:

— Расплачиваться начнете, когда встанете на ноги, окрепнете. Мне не к спеху.

— Все вернем, отработаем, князь. Вот тебе крест! — пообещал за всех, перекрестившись вместе с ними, Федор Кривой. — Мы и так перед тобой в вечном долгу.

Два дня ушло на покупку самого необходимого для них: муки, бобов, семян на посев, одеял и подушек, посуды, инструментов… Каждая семья получила по дойной корове и пять кур с петухом. Трем досталось по коню с телегой, а Федору Кривому — два вола с арбой. Ему привезут, когда кузнецы изготовят, и плуг с частично железным лемехом, который будет пахать глубоко и отваливать грунт. Свои будут пользоваться им бесплатно по жребию, а остальным придется платить, но крестьяне моих деревень наполовину меньше, чем чужие. Этот плуг они еще не видели, понятия не имеют, насколько он лучше, поэтому отнеслись к моим словам без особого интереса.

На новоселье отправились поутру небольшим караваном. Деревенские уже знали, что у арендуемых ими земель новый хозяин. Встречали меня на окраине. Мужики стояли на дороге, бабы и дети — на обочине возле крайнего дома. Обошлись без хлеба и соли. С первым весной большой напряг, на посев бы хватило зерна, а второго у крестьян и вовсе нет. Для них смена хозяина земли не то, чтобы вопрос жизни и смерти, но очень важен. Крепостного права пока нет. В промежуток между двумя Егориями (Юриями), осенним (двадцать шестое ноября) и весенним (двадцать третье апреля), крестьянин, если нет долгов, имеет право уйти от нынешнего собственника земли и арендовать у другого, или податься в город, или куда душа пожелает. Поэтому многие землевладельцы привязывают крестьян долгами. Ничего не изменилось со времен Вавилонского царства. Так что у крестьян купленных мной деревень есть время около месяца, чтобы сообщить об уходе, или придется отработать еще один сезон и заплатить оброк и подати.

Чтобы не было непоняток, я объявил им:

— Никого не держу. У вас время до Пасхи (девятнадцатое апреля). Если я кому не по нраву, разговейтесь и катитесь на все четыре стороны. У меня уже есть желающие на ваши места.

Судя по скривившимся лицам, крестьяне ожидали прямо противоположного, собирались повыпендриваться, снизить оброк. Вдобавок у новичков по коню и корове, что по нынешним временам показатель среднего достатка, а у старожилов даже корова не в каждом дворе имеется. От зависти удавишься.

— Кто останется и будет работать хорошо, не пожалеет. Со временем у каждого будет конь и пара коров, — пообещал я пряник и следом — кнут: — Лодырей по осени выгоню.

Новоселы заняли пустующие дома, отсыревшие за зиму, наполнившиеся запахами тления, гнили. Потопят печи с неделю — и жилье наполнят другие ароматы, не обязательно приятные, но привычные. Жены занялись наведением порядка, а я с мужьями отправился на поля, предложив выбрать не менее запущенные, которые бросили год-два назад, а те, что гуляют много лет.

— Они лучше отдохнули, накопили силы. Целину помогу поднять, — объяснил я. — Пока сделайте на каждом поле навес, под которым будете разбивать и перемалывать в пыль камни, которые вам привезут. Вы видели их на стройке у меня, где используются на отделку жилого дома. Эту пыль надо будет рассыпать по всему полю ровным слоем, пока земля сырая. Можно смешивать с перегноем, который вам тоже будут привозить. Как подсохнет, запашем. Благодаря ей, повысятся урожаи.

Я имел в виду доломит, которым мне предложили облицевать дом снаружи и внутри. Этот материал прочен, влагостоек, крепок, легко обрабатывается и при всем при этом имеет красивую текстуру. Само собой, я согласился. Когда узнал, какая почва на полях, вспомнил, что доломит еще и прекрасный раскислитель. Правда, желательно было внести его осенью, чтобы к весне навел порядок, но придется действовать по обстановке. У поставщиков доломитовых плит было много отходов, которые они с удовольствием продали мне с доставкой в указанные места. Привозить начнут завтра.

— Понимаю, что вам это странно слышать. Просто поверьте мне и сделайте, как сказал. Если урожай будет плохой, содержать вас все равно придется мне. Так что ничего не потеряете, — добавил я.

— Сделаем, князь, — пообещал за всех Федор Кривой.

После Пасхи никто из старожилов деревни не покинул ее. Наверное, интересно было посмотреть, что у меня получится на полях, на которых они выращивали скудные урожаи. Если окажутся не лучше, то дружно посмеются и отправятся к другому хозяину. Пока что земли больше, чем желающих работать на ней. К войнам добавилась чума, которая полвека назад заявилась и на Русь с запада через Псков и Новгород.

Тем временем мои новые крестьяне намололи доломита и вместе с перепревшим навозом, купленным мной в окрестностях Новгорода с хорошей переплатой, потому что нужен многим, раскидали по полям. После праздника вспахали их новым плугом, в который впрягли три пары волов, свою и две арендованные. К удивлению крестьян, новый плуг не то, чтобы запросто брал целину, но намного легче, чем их сохи. Более того, он пахал на глубину не десять-пятнадцать сантиметров, а раза в два глубже, переворачивая при этом пласт, поднимая наверх вымытые туда минералы, и отправляя вниз доломит и навоз. Да и производительность была выше, потому что легче резал грунт. Вспаханные поля бороновали и посадили овес. Как гласит русская народная мудрость, сей овес в грязь — будешь князь. У меня получилось сделать наоборот. Не стал говорить заранее, что овес будет сидерат, который удобрит почву, снизит ее кислотность, подавит сорняки, предотвратит появление корневой гнили. До такого уровня агрономических знаний здесь еще не доросли, а объяснять необразованным людям слишком утомительно и додумаются до правильных выводов.

12

Дней через десять поля покрылись плотным ковром зеленых всходов. Такого здесь раньше не видели. Значит, князь не совсем чудак. Крестьяне уже подсчитывали, какой невиданный урожай соберут на обработанных по моим указаниям полях в этом году. Тут их ждал облом.

Примерно через месяц, когда овес вышел в трубку, я приехал в деревни и приказал запахать поля.

— Вместе с овсом⁈ — довольно эмоционально воскликнул обычно невозмутимый Федор Кривой.

— Именно так, — подтвердил я. — И поспеши, пока он не загрубел, иначе будет дольше разлагаться.

Офигевший крестьянин смотрел на свихнувшегося князя и не мог поверить, что ему на полном серьезе предлагают загубить такой хороший будущий урожай. Таки князь чудак! Ой, чудак!

— Ты забыл, как обещал выполнять мои приказы, даже если покажутся тебе странными? — напомнил я.

— Помню, — смиренно молвил он.

— Вот и сделай, как говорю. Через год узнаешь, что получится, — сказал я.

Мне показалось, что запахивали поля со слезами на глазах. Крестьянская рациональность не могла понять и простить такое безрассудное уничтожение зерна. Отношение ко мне изменилось на прямо противоположное. Если бы не кормил переселенцев, наверное, удрали бы по-тихому. Через неделю на этих полях посадили огурцы. Как по мне, лучше бы погуляли до конца лета, но тогда крестьяне совсем уж загрустят. Так будут при деле и что-то заработают. Рядом большой город, который поглотит любое количество любой еды, если цена будет приемлемой.

Параллельно шло внедрение в жизнь второго чудачества князя — развитие пасеки. По моему заказу в Новгороде изготовили два десятка ульев. Столяры не могли понять, зачем мне разборные домики.

— Буду разводить в них пчел, — честно ответил я.

Меня приняли за туповатого шутника.

За придомным огородом Федора Кривого обнесли забором из жердей место для пасеки, чтобы скотина не повалила ульи, которые, обработав вощиной, сперва расставили на лугу возле опушки леса. Я приказал проверять ульи каждый день. Если в каком-нибудь поселятся пчелы, подождать дней пять и перенести ночью на пасеку, а на его место переставить пустой. Как мне позже рассказал Федор Кривой, вся деревня ходила проверять, случится такое или нет? После второго новоселья перестали, потому что на повестке дня теперь был другой вопрос: удастся ли нам собрать мед и сколько? Если даже намного меньше, чем с лесной борти, то все равно пасека была выгоднее. При этом в южных землях, включая Рязанское княжество, по словам Федора Кривого, борти из выдолбленной колоды уже держат на пасеках у домов. Северяне запаздывают.

Сейчас все леса поделены на бортнические угожья. Площадь их разная, но каждое принадлежит кому-нибудь, и владелец платит за него оброк. Границы отмечены специальными знаками. Обычно угожье сдается в аренду крестьянам одной или более деревень, которые занимаются изготовлением и обслуживанием бортей, расплачиваясь с хозяином воском и медом. Боярин Андрей Борецкий уверен, что кинул меня, втюхав деревни с бедными землями без угожья, которое находится рядом с ними. Оно все еще принадлежит ему. На одного крестьянина приходится несколько бортей. У опытного и умелого — два-три десятка, но таких мало. Надо уметь изготовить борть из колоды и подвесить на высокое дерево с южной стороны или подобрать диаметром не менее четырех пядей (расстояние между концами растянутых пальцев, указательного и большого; одна пядь — без малого восемнадцать сантиметров), обычно сосну, выдолбить в ней дупло высотой от метра до двух, подождать два-три года, потому что пчелы в свежие, сырые дупла не заселяются. Затем закрепить внутри поперечные планки или крестовины для крепления сот, заделать отверстие брусками и сверху доской, сделав отверстие с летком и должеи — длинные узкие отверстия для отбора меда. Иногда на одном дереве делали две и даже три борти. Чем выше они расположены, тем меньше шансов, что найдет медведь и разорит, так что профессия эта очень рискованная. При отборе сот приходится еще и укусы пчел терпеть. До дымаря пока не додумались. Да и без него на дерево надо тащить много чего. Работают парами, чтобы было кому сбегать в деревню за подмогой и доставить домой покалеченного.

Переход на пасеку у дома имеет только плюсы: пока что никому не надо платить за нее; намного меньше шансов, что разорит медведь; не свалишься с дерева и не разобьешься. Да и домашние пчелы собирают больше меда, потому что летают не по лесу, а над полями и лугами, где больше цветов, хотя и в лес могут заглянуть по привычке. Так что интерес крестьян к моим ульям закономерен. Его хватит, чтобы решили остаться в деревне и доказали мне, что выгонять их не надо.

До середины июня все ульи были заселены семьями пчел и перенесены на пасеку у дома. На первый сбор в конце месяца, сильно припоздавший, пришли крестьяне из обеих деревень, включая женщин и детей. Они стояли, переговариваясь, неподалеку от пасеки, когда я приехал в сопровождении Афони и своры собак. Поклонились мне дружно и низко, что меня порадовало. Не из честолюбия, а из осознания, что поняли мое интеллектуальное превосходство. Князь не чудак, но доходит это не всем и не сразу. Свой конвой я оставил на дороге. Боюсь, что пчелы окажутся собаконенавистниками. Я им тоже буду не по нраву, но на мне кожаные куртка, перчатки и штаны, а на голову надел кожаную шляпу, с широких полей которой свисала мелкая сетка, похожая на бармицу. Федор Кривой тоже принарядился в свиту из плотной дерюги, обмотал лицо и надел рукавицы.

Мы вскрыли по очереди пять ульев, которые были заселены первыми. Они стандартные, однокорпусные на двенадцать рамок, которые были заполнены медом почти полностью и примерно на треть по высоте запечатаны воском. Я вынимал их по одной, осторожно стряхивал в улей пчел, которые недовольно жужжали, ставил в специальный деревянный ящик, сколоченный именно для этого. Вместо них вставлял запасные. Мой помощник относил заполненный ящик в сарай, где находилась медогонка на шесть рамок, и приносил следующий.

Закончив с пятым ульем, я спросил Федора Кривого:

— Все понял или есть вопросы?

— Что тут не понять⁈ — весело ответил он, пораженный количеством меда, взятого из ульев.

— Дня через три сделаешь следующие пять, потом следующие. Не затягивай. Началось время главного медосбора, рамки должны быть пустыми, — приказал я.

— Управимся, князь. Другой работы сейчас мало, — пообещал он.

Оставив Федора Кривого в сарае со вторым бывшим гребцом, а ныне крестьянином, вертеть рукоятку медогонки, я снял шляпу с бармицей и кожаную одежду, в которой было парко, вышел на дорогу, чтобы отдать вещи Афоне. День солнечный, сухой, но в этих краях почти всегда сравнительно высокая влажность.

— Много меда взяли, князь? — полюбопытствовал мелкий хитроватый крестьянин.

— Около пуда с каждого улья, — ответил я.

Из лесной борти за сезон берут в среднем на треть меньше, а то и на две трети.

— Это первый сбор. Его называют весенним. Второй, летний, будет больше. Он самый ценный. Третий, осенний, самый маленький, но самый ароматный, — продолжил я.

Крестьянин присвистнул от удивления и, сдвинув соломенную, мятую шляпу с узкими полями на лоб, почесал затылок.

— Так это, князь, как бы и нам такие ульи получить? Мы тоже будем половину меда и воска тебе отдавать, — закинул он.

С бортей они отдают от десятины до трети, но там и сбор в разы меньше.

— Начиная со следующего года, получат те, кто останется, — пообещал я. — В этом уже поздно, пчелы перестали роиться.

Я подождал, когда наполнят медом берестяной туес емкостью литров десять с ручкой сверху, привезенный нами. Его бока расписаны красными жар-птицами на желтом фоне. Туес — предок термосов. Береста, благодаря многослойности, не пропускает воздух и жидкости, плохо проводит тепло. Вдобавок соленые огурцы и грибы приобретают интересный привкус и аромат. Еще она хороший антисептик: молоко и творог не киснут, сливочное масло не горкнет, лесные ягоды могут пролежать в туесе, поставленном в погреб, свежими до конца зимы. С сегодняшнего дня у моих домашних начнется жизнь по поговорке «Коли мед, так и ложкой».

13

Первым в конце апреля был построен склад, разделенный на три отсека: дальний от жилого дома и самый маленький предназначался для пороха, динамита и сырья для их изготовления; средний для пушек на лафетах и инвентаря для их обслуживания; ближний, самый большой, для хранения товаров. В него сразу было перевезено все, что хранилось у Якоба Врезе. Летом начнут прибывать товары из-за моря и привезут меха из северных районов Новгородской земли. Да и деньги сэкономлю на аренде. Затем довели до ума остальные хозяйственные строения и дом для слуг, куда мы все вместе и перебрались, пока будет доведен до ума господский терем, в котором шли отделочные работы. Готлиб Браун тяжело вздохнул, расставаясь с нами. В предыдущие зимы его постоялый двор был почти пустой. Редко жили больше двух клиентов. В основном зарабатывали, как столовая и пивнушка по вечерам. Мы помогли ему получить и зимой не намного меньше, чем выйдет летом.

Шхуна была готова к концу июня. Выглядела красиво. Все, кто мало-мальски разбирался в кораблестроении, сделали вывод, что судно получилось мореходное и, наверное, скоростное. Коггам и холькам не тягаться с ним. Поскольку других работ на верфи пока не было, я договорился, что шхуна останется на стапеле на кильблоках. Как появится заказчик, тут же спустим ее на воду, освободив место. Мне надо было закончить с домом, а тогда уже думать о море.

Первый собранный мед продал на медовуху. В нем много влаги, склонен к брожению, что для этого напитка самое то. Деньги получил хорошие, потому что поставил товар в неурочное время. Сборы с бортей начнутся в конце лета или даже начале осени. Обычно невозмутимый Федор Кривой крякнул от радости, узнав, сколько получили за мед. Таким темпом он расплатится со мной за все, включая волов, плуг и улья, лет за пять. Предполагаю, что после того, как я приказал запахать взошедший овес, он думал, что попал в вечную кабалу.

— Огурцы тоже запашем? — как бы между прочим поинтересовался Федор Кривой.

— Да, но в конце лета, когда надо будет еще раз удобрить землю и посеять озимую рожь, — ответил я.

Тут он спорить не стал. Хлеб всему голова. Ради него запашут огурцы без колебаний.

Дом закончили в конце июля. Я расплатился со строителями, выдав им премию в виде накрытого во дворе стола и бочки вареной медовухи, изготовленной из моего меда. Для приличия посидел с ними полчаса, а потом ушел в дом руководить расстановкой мебели. Самое главное — выбрать нужное место для хозяйского дивана. От этого будет зависеть атмосфера в доме. Доволен глава семьи — счастливы домочадцы. Много мебели было необычной для аборигенов. В первую очередь трельяж с большими поворотными зеркалами, изготовленный под моим руководством и с использованием амальгамы серебра, полученной мной. Шкафы и буфеты тоже удивили, хотя и не так сильно. При этом русские были уверены, что я позаимствовал идеи у западноевропейцев, а те — что у константинопольцев, которые пока что самый продвинутый народ.

Лейла, разгуливая первые дни по комнатам, свет в которые попадал через большие окна с прозрачными стеклами, плакала от счастья. У нее теперь новое жилище, которое намного больше, удобнее, красивее предыдущего, пусть и находится не в самом лучшем климате. Годы скитаний вместе с армией Тимура ибн Тарагая оказались ненапрасными.

— Пора нам дочку завести, — сделала она логичный вывод.

Дело нехитрое, сделаем. Прямо той же ночью и занялись этим на новой широкой кровати с пуховой периной и подушками в большой спальне с окнами, закрытыми плотными шторами.

Я проследил за главным сбором меда, продал его, оставив немного для семьи. Федору Кривому привез рожь на посев и проинструктировал, что делать на поле и пасеке, если задержусь. Омшаник для хранения ульев он уже построил.

Все «колониальные» товары я к тому времени продал, чтобы заплатить за постройку дома и шхуны. На заполнение обоих трюмов бочками с мехами денег не хватало. Забивать их дешевой пенькой и овчинами не было желания. Поэтому отправился к купцу Якобу Врезе, с которым у меня за зиму установились приятельские отношения. Я даже побывал у него дома, угостился тушеной капустой с мясом под забористое пиво.

На складе работа шла полным ходом. Два русских купца привезли меха, связанные пучками по сорок штук, а четверо приемщиков-немцев тщательно поверяли их. Русским купцам веры нет. Для них торговать и жульничать — это синонимы. Обычно у добытой не в сезон шкурки могут быть «летние» волосы на голове, хребте или хвосте, которые выщипывают и выдают ее за зимнюю. В будущем это будут называть предпродажной подготовкой, а сейчас — мошенничеством.

Больше всего на экспорт уходит шкурок белки. За год сотни тысяч штук. Второе место занимали куницы и лисы. Третье по количеству, но первое по спросу и цене — соболь. Также продавали понемногу песца, горностая, бобра, выдру, рысь, росомаху, хорька, ласку, зайца-беляка, волка, медведя и даже кошку, причем черная ценилась дороже. Некоторые шкурки покупали только разрезанными пополам по брюху, другие, в первую очередь дорогую белку и лису — снятой чулком. Меха делили по сортам, причем у каждого было свое название (шеневерк (самая лучшая), тройницы, поппелен, шевницы…), цвету, цельности, потому что у русских принято обрезать уши и задние лапы, а немцы иногда хотят, чтобы была вся. Покупали и обрезки по дешевке.

Купец Якоб Врезе стоял так, чтобы видеть, что происходит возле обеих телег, и сразу вмешивался, если у приемщика возникал спор с продавцом. Он уже довольно хорошо говорит на русском. Даже освоил сокровенные богатства, которые использует, когда оппонент разозлит.

— Твои соплеменники-обманщики скоро загонят меня в могилу! — после обмена приветствиями пожаловался он на немецком языке.

— И меня следом за тобой! — шутливо произнес я.

Купец улыбнулся и спросил потеплевшим голосом:

— Ты по делу?

— Никому из купцов не надо доставить быстро меха в Данциг? — закинул я Якобу Врезе и добавил как бы в шутку: — Перевозчик я надежный — есть, что потребовать взамен, если вдруг загублю товар.

— А как быстро ты сможешь? — задал он встречный вопрос.

— При попутном ветре за неделю или даже меньше, при плохой погоде — раза в два дольше, — ответил я.

Он посмотрел на меня, как на патологического вруна.

— Давай составим договор так: успею за неделю — двойная оплата, за две — обычная, дольше — половина, — предложил я.

Уверенность, с какой я говорил, и серьезность предложения произвели на него впечатление. Купец не то, чтобы поверил мне, но решил, что, если и привираю, то не сильно.

— Давай так: полуторная, обычная и две трети, и оговорим возмещение убытков, если разобьешься на порогах, — выдвинул он свое условие.

— Согласен, — не стал я торговаться.

Мне надо было не впустую смотаться к немчуре, посмотреть, на что там высокий спрос, кроме мехов, и что и по какой цене продается, сравнить с новгородскими и выбрать. Может, и я, так сказать, запилю ноздрю в поставки какого-нибудь товара в Новгород. Отправляться дальше на запад, за Датские проливы, уже не имело смысла. Есть шанс не успеть до холодов вернуться домой, застрять во льдах где-нибудь в Финском заливе.

— Поговорю с компаньонами. Приходи завтра, — пообещал он.

Насколько я знаю, компаньонов у него нет. Скорее всего, груза мало, чтобы заполнить трюма, вот и решил найти еще кого-нибудь, или хочет разделить риски. Как бы там ни было, утром он сообщил, что готов зафрахтовать судно в одну сторону. Оплата будет здесь по возвращению. Он даст мне письмо для своего делового партнера в Данциге с указанием даты выхода судна из Новгорода, а тот пришлет ответ с указанием, когда прибыло в порт. Я не возражал.

На верфи все уже было договорено. Шхуну с помощью четырех пар волов и при помощи тридцати человек, удерживавших ее с помощью канатов от заваливания на борт, стянули на мелководье, где за дело взялись два шестнадцативесельных баркаса, отбуксировавших на глубину, а потом к пристани под погрузку. Я был на борту вместе с экипажем из шести человек, которые ошвартовали судно, подав два продольных с бака и один с кормы и два прижимных с палубы.

Во второй половине дня началась погрузка. Первыми на борту с помощью грузовых стрел оказались две пушки. Я собирался взять все четыре, но быстро собрать удалось только два расчета. Как-то упустил, что не все артиллеристы остались в Новгороде, а некоторые были в отъезде, подавшись в купцы. Деньги на раскрутку они заработали под знаменами Тимура ибн Тарагая. С наймом матросов проблем не было. Я предложил зарплату немного выше рынка. Плюс разрешил провозить пуд товара в кубрике. Новгородцы ходят на ладьях под прямыми парусами, так что не должно быть проблем научить их работать с косыми и на марсе.

Бочки с мехами были легкими. Грузовой стрелой поднимали сразу по две и опускали в трюм, где устанавливали плотно. Больше времени занимало привезти их со склада. В первый день за погрузкой следил я. На второй меня подменил Архип Безрукий — рослый мужик с кудрявыми светло-русыми волосами и бородой и голубыми глазами. Похож на Садко из фильма, который я видел в детстве. Раньше Архип был кормчим на ладье. В сраженье с чудью ему отрубили топором кисть правой руки. Как я понял, новгородцы решили ограбить поселение аборигенов и нарвались на отпор. Архип научился управляться левой рукой, но нанимали его редко, потому что нужны здоровые и крепкие. Сражаться приходится часто, как отбиваться, так и нападать. Мне в первую очередь нужен толковый лоцман, а не морской пехотинец. Глаза у него умные, как у бездомной собаки, мои инструкции схватывает на лету. Если будет справляться, сделаю своим помощником.

14

Погрузка заняла неполные два дня. Снялись утром третьего. Перед отходом Якоб Врезе в присутствии двух софрахтователей вручил мне на пристани письмо с датой отплытия из Новгорода. На его лице была написана твердая уверенность, что добираться я буду дольше двух недель. Когги и хольки иногда и за месяц не успевают. С собой я взял слугу Афоню и кобеля Гарика, вожака моей своры, на роль сторожа. Он лает редко, но выглядит грозно, если это слово вообще можно применить к салюки.

Дул частый в этих местах юго-западный ветер. Шхуна под всеми парусами неслась со скоростью километров двадцать в час. Река Волхов, как мне показалось, совершенно не изменилась с тех пор, как я был здесь с викингами, если не считать заметное увеличение деревень на обоих берегах. Вода в ней мутная, несет много ила и всякой дряни с болот, которых много вдоль берегов озера Ильмень. Перед порогами Архип Безрукий наговорил мне страшилок, оправдываясь, наверное, за будущие косяки. Я не стал сообщать ему о том, что несколько раз проходил их на драккарах, а рассказал, как проходил Днепровские пороги. Когда именно, уточнять не стал. После этого Архип Безрукий притих.

Перед Пчевским участком мы убавили парусность, уменьшив скорость с учетом течения километров до десяти в час. Лоцман знал дело, провел судно без проблем, хотя лоб у него покрывался ядреными каплями пота так часто, что не успевал вытирать. Черт оказался не та страшен, каким его пытались намалевать. Даже если не видел ничего опаснее, оказалось не так уж и напряжно. Главное — не зевать. Вдобавок шхуна, благодаря широкому перу румпельного руля, была намного маневреннее, чем местные плавсредства. Проскочив этот участок, Архип Безрукий крестился и бормотал молитвы минут пять.

Ладожский участок был легче. Мы прошли его в сумерках на скорости километров пятнадцать в час. У пристани под каменной стеной крепости Ладога стояли под погрузкой когг и хольк. Последний был похож на тот, что отремонтировали в Новгороде прошлой осенью. Архип Безрукий крикнул рыбакам, ловившим с лодок сига, который сейчас идет на нерест в озеро Ильмень, чтобы передали в Новгород, что он успешно провел морское судно через пороги. Отныне будет самым крутым местным лоцманом. Может быть, Ганзейский союз наймет его, чтобы сделать еще одну попытку достигнуть Новгорода на морском судне и сэкономить на перевалке грузов.

Период белых ночей уже закончился, но так, чтоб совсем темно, пока не было, поэтому мы продолжили путь. В Ладожском озере вода была немного чище и казалась серой. Сколько раз бывал в этих краях, что в прошлом, что в будущем, это главный цвет здесь, даже летом, когда распускается много цветов. Питер тоже, вопреки ярким разноцветным рекламам, будет казаться мне покрашенным в этот цвет от крыш до фундаментов. И серое небо над серым городом. Может быть, из-за этого у питерцев неистребимое желание блеснуть как угодно. Не делами, так украшениями в неожиданных местах или хотя бы лысиной.

К полуночи ветер утих. Все равно дальше, после поворота к истоку реки Нева, он был бы нам встречным. Мы легли в дрейф на удалении с километр от берега. Я назначил двух вахтенных артиллеристов, оставил им собаку в помощь и приказал разбудить меня, когда задует ветер или течение понесет к берегу. Экипаж набирал из опытных матросов, которые бывали в Варяжском море, а двое даже посещали Данциг на коггах. Время от времени немцы нанимают наших матросов, которым можно платить меньше. Как только русские начинали требовать, чтобы им платили столько же, тут же оказывались на берегу.

Как-то, когда я работал в американской судоходной компании, менял меня капитан-поляк. Закончив с формальностями, мы обмыли это дело, поговорили за жизнь. Мой сменщик пожаловался, что до этого работал в крупной немецкой компании на контейнеровозе. Поскольку Польша тогда уже была членом Евросоюза, ее гражданам платили столько же, как немцам. Сперва отработал два обычных контракта. Убедились, что профессионал, предложили двухлетний: четыре месяца работаешь, четыре отдыхаешь и получаешь каждый месяц одинаково, что удобнее, потому что, когда денег много, они утекают быстрее, а потом сосешь лапу. Поляк сдуру согласился. Сменщик-немец приехал через четыре с половиной месяца. Бывает такое. Обычно после этого ты отдыхаешь столько, сколько проработал. Однако поляка выдернули из отпуска через три с половиной месяца, а сменщик опять прибыл через четыре с половиной. Поняв, что его имеют, поляк отдыхал пять месяцев. Когда ему пригрозили увольнением за нарушение контракта, предупредил, что обратится за защитой в международный профсоюз моряков, который в таких случаях бесплатно предоставляет адвоката. Следующий раз его поменяли ровно через четыре месяца и предупредили, что контракт продлевать не будут из-за нарушения традиций компании. Ордунг (нем: порядок) он такой — только для арийской расы. Самое забавное, что германцы, в отличие от славян, к ариям никакого отношения не имеют.