Болезнь

VIII.

Охотин вдруг замолчал и недоверчиво посмотрел на Стельчинского. Тот встрепенулся, сделал рукой порывистое движение и жадно произнес:

-- Ну, ну, что дальше?

-- А тебе не скучно слушать всю эту историю?

-- Ей-Богу, не скучно! Я, кажется, в первый раз в жизни слушаю человека, который говорит о себе так искренно.

Охотин нагнул голову и засопел. Его левое ухо горело, а глаза светились, как у больного лихорадкой.

-- Ну, хорошо, буду рассказывать дальше. Дай папиросочку и, кстати, посмотри, который час.

-- Будто это не все равно?

-- Положим, что все равно.

Охотин снова поднял голову, сделал большую затяжку дыма и продолжал тем же голосом человека, который рассказывает и боится забыть какую-нибудь подробность.

-- Да... Так в первые дни плавания я ужасно тосковал, как будто я был не офицер, а закованный в кандалы арестант, которого везут на вечную каторгу. Я был младшим штурманским офицером и вахтенным начальником. Чтобы хоть немного освободиться от своих мыслей, я нес все свои обязанности более, чем добросовестно, а в свободное время писал дневник, вернее, историю своей жизни. Как-то мне пришло в голову: что будет, если я вдруг умру, ну, если не от болезни, так утону во время парусного ученья? Тогда все мои тетрадки отошлют ни в чем неповинной жене, которая, читая их, будет только мучится. Эта мысль так прицепилась ко мне, что я в тот же день выбросил все свои мемуары за борт. Зато я стал писать огромные письма Тане, -- из них многих не отослал... Мы плавали возле чудесных кавказских берегов. На вахте приходилось наблюдать такие рассветы, о которых миллионы людей и понятия не имеют. Я наблюдал, как просыпались вершины гор, и их вечный снег вдруг загорался золотым пламенем под первыми лучами солнца, как личико Тани под моим первым поцелуем.

Красота музыки меня всегда волновала и мучила, а красота цветов только успокаивала.

Я старался уловить те моменты, когда перед вечером девственно-белые зубцы гор вдруг становились нежно-лиловыми, а затем -- голубыми, и если это мне удавалось, то радовался и потом целый вечер чувствовал себя как будто удовлетворенным... Странно, когда мы шли обратно, я знал наверное, что не увижу Таню, и уж не мучился.

Люся, вместе с другими дамами, приехала на броненосец. Она очень похорошела и обрадовалась мне. Я тоже, право же, совершенно искренно, чувствовал себя великолепно; но как только в голове нарисовался подъезд того дома, где жила Таня, мое сердце сделалось тяжелым и я плохо слышал, что говорят окружающие.

На берег я съехал только на другой день рано утром, -- моя вахта пришлась ночью.

Прежде всего я взял извозчика и помчался в меблированные комнаты. Когда мелькнула мысль о том, что Таня еще может быть здесь, мне чуть не сделалось дурно. Заспанный, знакомый швейцар, удивительно равнодушно, заявил, что старая барыня и барышня уехали три недели назад и в книге записано, в Тверскую губернию, а в какой город -- неизвестно.

Страшно было только его слушать, а потом ничего -- душа окаменела...

Боря уже начинал ходить и глазки его смотрели осмысленно. Люся радовалась. Я любовался ими обоими. Вместо мамки у нас уже была чудесная старушка-няня. Словом, все обстояло более, чем благополучно. Вечером я обнимал жену и весь пылал, но потом мучился и мне казалось, что этими объятиями я осквернил ее. Я заснул и мне пригрезилась Таня...

К осени, когда мы окончили кампанию, нервы мои и фантазии мало-помалу пришли в порядок. Я совсем успокоился и даже редко видел во сне Таню. Мало того, во мне родилось убеждение, что я один из самых счастливых людей.

В конце октября вдруг пошли дожди и стало холодно не по-крымскому. Наша немощеная улица обратилась в кисель из жидкого цемента. Мне чуточку нездоровилось, я подал рапорт о болезни и сидел дома. Уложив Борю спать, мы с Люсей уходили в кабинет, зажигали печку и разговаривали до глубокой ночи. Хорошо, уютно было... В один из таких вечеров я сказал не своим голосом:

-- Вот ты ласкаешь меня, любишь, но и не подозреваешь, какая я гадость по отношению к тебе.

-- Ты не можешь быть гадким, если бы и хотел, -- уверенно ответила Люся.

-- К сожалению, могу, и скрывать могу, и обманывать, да еще такую чистую, прекрасную женщину, как ты...

Личико Люси стало серьезным и покраснело.

Ее лоб нахмурился. Она помолчала и неестественно спокойно спросила:

-- Это было с той барышней, с которой ты по знакомился весной?

Я кивнул головой.

-- Расскажи, я не буду сердиться. Право, не буду...

Не щадя себя, я постарался возможно точно изложить все, что произошло с Таней. Люся опять помолчала, потом облегченно вздохнула и спросила:

-- Только?

-- Только.

-- Это еще не очень страшно. В морских семьях и не то бывает. Отчасти я сама виновата -- я уходила от тебя. Ты сильный и здоровый, тебя тянуло к женскому телу. Вот и все. Так?

-- Должно быть, так...

-- Ну, нечего грустить.

Люся обняла меня и крепко поцеловала сначала в губы, потом медленно в оба глаза, что всегда означало у нее большую нежность. Мы разошлись только в четвертом часу ночи. В дверях Люся остановилась и спросила:

-- Она больше не приедет?

-- Не знаю, должно быть, нет.

-- Ну, и слава Богу! А, впрочем, пускай приезжает -- я не боюсь... -- и она улыбнулась одновременно и губами, и своими добрыми карими глазами.

Жизнь пошла ровно -- без сучка, без задоринки.

Кончилась зима. Мы опять ушли в плаванье. С каждой стоянки я писал Люсе длинные, нежные письма. Не упоминал я в них только о том, что мне иногда снилась Таня. Я не хотел ничего скрывать, а только боялся огорчить Люсю.

Помню один такой сон. Я видел Таню во всем белом, полуобнаженную. Она протягивала ко мне свои нежные, великолепные руки и шептала: "Милый, приезжай, милый, спаси"... И от того, что она шептала, а не говорила, мне стало так страшно, что я проснулся. Потом я целую неделю ходил, как сумасшедший...

Прошло еще два года.

Я растолстел. Мне нравилось хорошо покушать, и Люся усердно об этом заботилась. Я выучился играть в винт и по вечерам часто ходил в морское собрание. Мы выписали "Ниву" и "Вестник Европы", но читали мало. Принимать у себя знакомых избегали.

Близилось производство в лейтенанты. Наш Боря вырос и поумнел. Люся расцвела и перед самым уходом в плаванье сообщила мне без всякой тревоги и даже с радостью, что у нас будет еще ребенок. Я потрепал ее по щеке и тоже обрадовался. Плавалось в это лето благополучно и весело. В сентябре я опять переехал с корабля в свою уютную квартиру.

Вспоминая Таню, я только удивлялся себе и не понимал, как это из-за одного ее тела я мог так быстро потерять всю волю?

Тогда я не сомневался, что к ней меня тянуло одно тело... Да...

В ясный октябрьский день я возвращался со службы домой и думал о том, что нужно зайти в магазин и купить к обеду брусничного варенья, которое очень любит жена. Мимо по улице проехала извозчичья коляска, в ней сидели армейский офицер и дама в большой красной шляпе. Я посмотрел и узнал Таню... Нельзя сказать, чтобы я испугался, но стало очень не по себе, и про варенье я забыл. У меня не явилось желания сейчас же поехать к ней; "еще увижу", подумал я. Не знаю почему, во мне вдруг родилось глубокое убеждение, что за эти два с половиной года Таня сильно изменилась и теперь, наверное, принадлежит кому-нибудь другому... "Еще увижу", подумал я снова и пошел домой. Слишком здоровы были у меня тогда и нервы, и воля.

-- Знаешь, кого я встретил? -- спросил я Люсю.

-- Ну, кого?

-- Таню с каким-то офицером, может быть с мужем.

-- Взволновался?

-- Ни-ни... -- ответил я и почувствовал, как дернулось мое сердце.

Люся вздохнула, потом улыбнулась и сказала:

-- Как хорошо, что ты не сделал из этого тайны. Знаешь, я тебе посоветую, не избегай ее, потому что тогда она будет казаться тебе чем-то необыкновенным. Держи себя просто, как добрый знакомый, и тогда все будет благополучно.

Я расстегнул сюртук, развалился на диване и преувеличенно спокойным тоном ответил:

-- Конечно, ни избегать ее, ни стремиться к ней я не буду, -- да и того сумасшедшего пыла во мне уже нет, весь он твой...

Люся улыбнулась.

-- Ну, насчет пыла... вы все одинаковы. Ты знаешь, что такой серьезный человек, как папа, чуть было не женился на барышне, не многим старшей меня...

-- Вот как?.. Это для меня новость.

После обеда я, по обыкновению, пошел в кабинет спать, но не заснул, хотя и не мучился, а только немного беспокоился.

На следующий день было воскресенье. После утреннего кофе я пошел на бульвар. Я собирался сидеть и смотреть на море, но как-то против воли все время ходил. Сначала людей было немного, но после полудня публика стала прибывать. На главной аллее я увидел Таню с каким-то очень красивым студентом. Дыхание мое участилось. Я решил только поклониться, а потом мысленно сказал самому себе: "Если я не подойду к ней, значит, я боюсь ее, но я не боюсь"... -- и подошел.

-- Здравствуйте, Татьяна Сергеевна!

-- Здравствуйте.

Мускулы ее лица едва заметно дрогнули. Она представила меня своему кавалеру, я не разобрал даже его фамилии и сел.

Таня опять заговорила со студентом и часто, как-то принужденно, смеялась. Я молчал, курил и только искоса поглядывал.

Наружность ее сильно изменилась. Кожа на лбу стала грубее, нежный пушок на ее щеках и на подбородке был покрыт белым налетом пудры от чего каждый волосок казался толще. Прическа была с претензией на моду. Платье дорогое, но сшитое непросто и безвкусно отделанное. Особенно поразили меня ее глаза -- холодные, равнодушные. Только голос остался таким же.

Она говорила о каком-то пикнике, потом о каком-то генерале, о конфектах...

А я сидел, слушал и наслаждался, потому что эти самые глаза когда-то смотрели на меня и этот самый голос когда-то произнес: "... и больше никого мне не нужно".

В эти четверть часа я понял, что, если Таня станет продажной женщиной, или, если ее изуродует оспа, или, если она, как жена или любовница, будет принадлежать кому-нибудь другому -- все равно -- для меня она останется так же дорога, как и три года назад. Понял и совсем упал духом. Потом взял себя, насколько возможно, в руки и спросил ее:

-- Ну, как же вы поживаете?

-- Спасибо, ничего себе. Замуж не вышла и не собираюсь. Вот здоровье стало хуже и доктор прислал меня сюда на всю зиму... Намерена веселиться.

Я обрадовался, узнав, что она не замужем.

И, чтобы еще поговорить, спросил:

-- Ну, а как здоровье вашей мамаши?

-- Спасибо, хорошо. Мы здесь уже две недели. Я успела приобрести много новых знакомых, а вот вас до сих пор и не видела. Где вы скрывались?

-- Я редко бываю в городе. Или на службе, или сижу дома.

-- Это хорошо, -- задумчиво произнесла Таня, потом посмотрела на студента и уже совсем другим голосом сказала:

-- Ну, Михаил Егорович, нам пора, а то генерал будет ждать. До свидания!..

Таня встала, подала мне руку и, не оглядываясь, пошла рядом со своим кавалером. Я поехал домой.

-- Ну, что? Видел? -- спросила меня Люся.

-- Видел. Она немного подурнела, была с каким-то студентом и говорила, что не намерена выходить замуж; собирается веселиться. Кажется, у нее теперь много поклонников.

-- Если говорила, что не выйдет замуж, значит, скоро выйдет. Это всегда так бывает. Я в год своего замужества особенно часто повторяла, что останусь девицей. Могу тебя уверить, что теперь ты, как женатый, ей больше не интересен, а я во всех отношениях совершенно спокойна и даже советую тебе видеть ее почаще. Идем обедать. У нас сегодня спаржа...