Цепная реакция - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Дмитрий Николаевич Поляков-Катин (Эпилог июнь

Эпилог июнь — июль 1945 года

Люксембург, 3 июня

Mаленький, заспанный Люксембург, опустевший за время немецкой оккупации, казалось, стряхнул с себя само воспоминание о прошедшей через него войне, вернувшись в полудремотное состояние тишины и покоя, в каком он благополучно пребывал до прихода оккупантов. Перед дворцом великих герцогов, который нацисты использовали в качестве ресторации и концертного зала, стража вновь держала церемониальную охрану, на ратушной площади Гийома II фермеры мирно торговали спаржей и сыром, рабочие по утрам тянулись к железнодорожному вокзалу, чтобы ехать на сталелитейные заводы «АРБЕД» в Эшсюр-Альзетт и Шиффланже, а вечером, усталые, возвращались обратно, запирались в своих домах, ужинали и ложились спать.

В закоулке Нижнего города в таверне старого Гуго, что на берегу живописной речки Альзетт, встретились двое. Один — лет тридцати пяти, русоволосый, с маленькими, аккуратно подстриженными усиками, одетый в легкий хлопковый костюм с полосатым галстуком. Другой — может, чуть старше, жгучий брюнет атлетического телосложения, гладко выбритый, в клетчатой тройке и кепке на голове. Они искренне обрадовались друг другу.

—Когда же мы виделись в последний раз? — спросил русоволосый, усаживаясь за стол во дворе, выходящем прямо на воды Альзетт. — Я уж и не помню.

—В Москве, Олег, в Москве, — просиял брюнет. — Январь. Сорок четвертый. Наше посольство. Мы угощали вас говяжьим бифштексом, виски и «Янки Дудл Денди», когда мистер Донован встречался с вашим Ваниным. Хочешь, будем говорить по-русски?

—Продолжим на английском, Вик. По-русски, насколько я помню, ты говоришь хорошо, но медленно, а у меня мало времени.

—Ладно. А в апреле уже вы принимали нас в «Национале». Водка, коньяк, шоколад, фрукты. До сих пор помню вкус черной икры. Генерал Дин говорил о сотрудничестве, но без представительств. Вот когда мы виделись последний раз.

Шаркая шлепанцами, старик Гуго принес кувшин с рислингом, миску мозельской рыбешки, обжаренной до хрустящей корочки и батон хлеба. Спросил, склонив голову:

—Угодно вам шнапса?

—О, нет, обойдемся вином.

Тот, кого назвали Олегом, разлил вино по стаканам:

—Давай за победу.

—Отличный тост.

Чокнулись. Выпили. Закурили.

—Хочешь «Челси»? — спросил Вик, протянув пачку. — Из сухпайка армии США.

—Нет, у меня «Кэмел». Тоже американские.

—Жаль, ты не привез папиросы, эти ваши «Бе-ло-мор-ка-нал». Я такого нигде не курил. Из чего вы их делаете?

—Военная тайна. Ни с чем не спутаешь.

По реке с тихим плеском проплыла лодка с пожилой женщиной на веслах.

—Говорят, Рузвельт курил «Кэмел», — сказал Вик. — Но это не точно.

—Хорошая реклама, — улыбнулся Олег. — «Почувствуйте себя Рузвельтом». Линейно и примитивно.

—То, что надо для будущих войн.

—Будущих? — Олег посмотрел на Вика. — Считаешь, что после этой могут быть будущие?

Вик пожал плечами:

—Как ни цинично это звучит, но человечество не может жить без войны, и если ее нет сейчас, то, значит, она готовится.

—Не знаю, может, ты и прав, но, как по мне, то стоит поломать эту схему. Ведь не о смене времен года говоришь. И даже не о погоде. Homo sapiens как-никак. Sapiens — а значит, можно пораскинуть мозгами, чтобы что-то в них поменять.

—Ну, мечты, мечты, Кампанелла, Мор, Ленин… Ты умный парень, Олег, загляни в себя и поймешь, что я безоговорочно прав.

—Знаешь, что любил повторять папа Черчилля? «Правее меня — только стенка». Но он дурно кончил.

Вик расхохотался:

—По-моему, это слухи.

—По-моему, тоже. Но, как говорят у нас, нет дыма без огня… Иные афоризмы сына либо доведут мир до новой войны, либо его самого отправят в клинику для умалишенных на почве беспробудного пьянства.

—Либо то и другое.

—Я бы сказал, что мы уже дошли до геркулесовых столбов.

—Дошли, не спорю. Но за ними-то — океа-ан. Океан пылающих амбиций, платить за которые придется человечьим мясом.

—Странно слышать такие речи от человека, недавно ставшего отцом крепкого малыша. Сколько ему уже, два месяца?

—Гм… — Вик помотал головой: — Да, ребята, вы там не даром хлеб едите.

—Так ведь хлеб у нас пресный, грубый. Вы такой кушать не станете. И человечиной мы не питаемся. Трудно будет поладить.

Из дома на противоположном берегу вышла молодая девушка с ведром в руке, подошла к воде и выплеснула ведро в реку.

—Вот мне интересно, Олег, — Вик отломил от батона кусок, немного хлеба положил в рот, а остальное, раскрошив в кулаке, бросил толпящимся на краю набережной уткам, — как вы там у себя за женщинами ухаживаете?

Олег усмехнулся:

—Нежно.

—Я к тому, не вмешивается ли в этот процесс Коммунистическая партия?

—Не больше чем Гувер, который вмешивается в мозги американцев. Я слышал, он гомосексуалист?

—Какая разница?

—Как по мне, так пусть лучше в мои отношения с женщинами вмешивается Коммунистическая партия, чем гомосексуалист.

Они рассмеялись.

—Сегодня концерт в Старом городе, на площади, — сказал Вик. — Добрый американский джаз: Эллингтон, Глен Миллер, Бенни Гудмен. Придешь?

—Не получится. А как это — с Миллером? Он же погиб.

—Да и Гудмена с Эллингтоном не будет. Музыканты сыграют их музыку. Мне она придает сил. Жалею, что не выучился играть хоть на каком-то инструменте. Я бы использовал музыку, чтобы выразить то, на что не осмелишься в личной жизни.

—Зная тебя, не могу представить, на что ты можешь не осмелиться.

—Ну, например, признаться девушке в любви.

—Да, это сложно, особенно если ты женат.

—Два ноль, — улыбнулся Вик.

Олег допил вино и посмотрел на часы.

—Я, собственно, что сказать хотел, — произнес он с явным намерением распрощаться. — Ты передай, что мы знаем про подлодку.

—Какую подлодку? — насторожился Вик.

—Подводную подлодку. Ты просто передай. Слово в слово.

—Ладно, — с безразличным видом сказал Вик. — Сдается мне, что речь идет о военных трофеях. Не скрою, они весьма обильные. Но и вам грех жаловаться.

—А мы не жалуемся.

—Интересно, как вы распорядитесь вашими трофеями?

Олег посмотрел в глаза Вику и сказал:

—Однако наших трофеев будет довольно, чтобы уравнять позиции.

Он поднялся, бросил на стол купюру, по-приятельски положил руку на плечо Вику и, пригнувшись, тихо добавил:

—Ты передай, что мы будем молчать пока. Но условия свои выдвинем.

Расставшись, Вик некоторое время стоял возле воды, подкармливал уток хлебными крошками и тщательно обдумывал каждую фразу, сказанную Олегом. Он силился понять смысл угрозы. Что попало в руки русских, являлось тайной, как, впрочем, и то, что досталось американцам. Можно было только гадать о масштабах полученного. Без сомнения, у дяди Сэма куш был много побольше. Но хватит ли этого, чтобы быстро достичь преобладания над русскими, — вопрос, на который ответа пока не имелось. И, значит, нужно было проявить осторожность. Что там, в зоне советской оккупации, неизвестно. Вик понял, что на концерт не попадает, поскольку он знал, о какой подлодке идет речь.

Потсдам, дворец Цецилиенхоф, 24 июля

—О, президент США.

—Мда, наследный принц…

—После Рузвельта всё как-то обмельчало. Старик не позаботился о преемнике.

—Никто не думает о том, кто подсаживает тебя, когда садишься в свой лимузин.

Манеры Трумэна заметно отличались от вальяжных, источающих дружелюбие манер покойного Рузвельта. Свежий лидер держал себя то излишне самоуверенно, то, наоборот, — нерешительно, словно осваивался в чужой для него обстановке, и эта бабочка вместо галстука как жест индивидуальности лишь подчеркивала отчаянное желание соответствовать тому, чье место он вынужден был занять. В противоположность ему пока еще премьер Черчилль, несмотря на проигранные парламентские выборы, в чем никто уже не сомневался, выглядел человеком, оседлавшем удачу. Дело в том, что в самом начале конференции глав правительств СССР, США и Великобритании Трумэн получил короткое известие из Вашингтона, содержащее два слова: «Ребенок родился». Это означало, что испытания плутониевой бомбы типа «Толстяк» со взрывателем, собранным по имплозивной схеме, в пустыне Аламогордо в штате Нью-Мексико увенчались успехом. Через пять дней пришел отчет от генерала Гровса. Военный министр Стимсон лично прочитал его Трумэну. «Боже мой, — сказал президент, — мы открыли ящик Пандоры». Он долго сидел в задумчивости, потом набрал номер Черчилля.

—Уильям, ты не мог бы заглянуть ко мне прямо сейчас, — произнес он очень ровным голосом, отчего сказанное прозвучало зловеще.

Черчилль не заставил себя ждать — в апартаментах Трумэна при свете бидермайерской лампы он дважды прочитал меморандум Гровса. Трумэн пребывал в сумеречном состоянии торжества от осознания безоговорочного могущества военной машины США.

Черчилль посмотрел на него: в глазах плясали ликующие огоньки.

—Дядюшке Джо придется умерить свои аппетиты, — удовлетворенно пыхнув сигарой, сказал он.

Пригласили госсекретаря Бирнса, чтобы обсудить, сто́ит ли сообщить об успешных испытаниях Сталину, и, если сто́ит, то в какой форме это сделать? Бирнс высказал осторожное сомнение в целесообразности такого решения. Его не услышали. По мнению Черчилля, сделать это, безусловно, нужно, но не прямолинейно, а как бы между делом — тогда эффект будет максимально внезапным, — и по реакции красного вождя постараться понять, насколько уверенно он чувствует себя в вопросе атомной гонки. В этом было что-то мальчишеское, но Трумэн согласился с Черчиллем, ему не терпелось намекнуть Сталину на то, какой козырь скрыт у него в рукаве.

Спустя пару дней в перерыве пленарного заседания, когда участники переговоров стали покидать Большой зал дворца, чтобы перекусить и попить кофе, Трумэн подошел к Сталину в маршальском кителе песочного цвета с медалью «Серп и Молот», рядом с которым — да к тому же в окружении других погон — элегантный темный костюм американского президента смотрелся несколько инородно.

—Прошу вас, — обратился он к переводчику Павлову.

Услышав голос Трумэна, Сталин повернулся к нему. В левой руке у него дымилась сигарета. Павлов положил свои бумаги на стол, сцепил руки за спиной и приготовился переводить.

—Я тронут вашим великодушием, — сказал Трумэн с вежливой улыбкой. — Уверен, что и Болгария, и Венгрия, и Румыния, и Финляндия по достоинству оценят ваши усилия. Вы правы, они не должны быть ущемлены в контексте допущения Италии в Организацию Объединенных Наций, поскольку все в равной мере служили Гитлеру.

—Гитлеры приходят и уходят, а народы остаются, — глубокомысленно заметил Сталин, явно не расположенный к предметному разговору вне круглого стола. — Время покажет, кто чего сто́ит.

—Но вы с ними воевали. Несли потери. Они пришли на вашу землю. А вот с Польшей таких проблем не было. Поляки — вполне лояльный, пострадавший народ, у них нет антипатии к вашей стране. Отчего не проявить благоволение к их нуждам?

—Вы же слышали, что в Потсдам приехал Берут и выступит перед нами.

—Да, безусловно.

—Так чего же вы хотите, господин Трумэн? Давайте выслушаем Берута. Ему нужна западная граница.

—Мы считаем, что у Польши есть моральное право на часть территории рейха. Но будем откровенны: мало, что Германия утратит четверть пахотных земель и угольные ресурсы Силезии, — будет потеряна существенная часть репараций.

—Так вас беспокоит ущемление прав Германии или репарации?

—Это связанные вещи.

—Тогда мы готовы не брать репарации с этих земель, облегчив участь германского народа.

—Мистер Сталин, ваши аргументы иногда бывают сильнее реальности, — натужно улыбнулся Трумэн. Он бросил быстрый взгляд на замерших в дверях Черчилля и Бирнса, которые исподволь следили за их диалогом. — Рассчитываю, что и наши аргументы будут не менее эмоциональны. В любом случае Польша будет вам благодарна.

Он сделал движение, означавшее завершение короткой беседы, но, будто вспомнив что-то важное, тронул Сталина за плечо. Тот остановился, и Трумэн произнес:

—Кстати, мистер Сталин, союзнические отношения обязывают меня сообщить, что нам в США удалось создать оружие необычайной разрушительной силы.

Сталин одарил его рассеянной улыбкой, кивнул и направился к выходу.

Когда позже Трумэн пересказал диалог со Сталиным Черчиллю, тот, затянувшись сигарой, изрек:

—Полагаю, что он, попросту говоря, так ничего и не понял.

Новость, преподнесенная Трумэном, не была для Сталина новостью. Он был в курсе происходящего в Лос-Аламосе. Руководивший сбором данных о Манхэттенском проекте заместитель резидента по научно-технической разведке в Нью-Йорке Квасников за два месяца до испытания плутониевой бомбы предупредил Кремль, что в случае успеха США смогут создать арсенал атомного оружия в срок от года до пяти лет. Еще ранее советские разведчики передали ряд точных сведений по конструкции ядерной бомбы и методам разделения изотопов урана, во многом совпадавших с донесениями, полученными из Берлина, Лондона, Цюриха, Берна. На их основании Берия и Курчатов скорректировали программу действий по разработке ядерного оружия. Сталин отдавал себе отчет в чрезвычайной важности атомной гонки. Его слегка удивил сам факт информирования его со стороны американского лидера, но, поразмыслив, он списал это на тщеславие президента Трумэна, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Вечером, встретившись с Молотовым, Сталин передал ему слова Трумэна.

—Цену себе набивает, — бросил Молотов.

Сталин надолго задумался. Потом сказал:

—Пусть набивает. Надо поговорить с Берией и Курчатовым, чтобы ускорили нашу работу по бомбе.

—Хорошо, Коба, сделаю.

Молотов поднялся, чтобы уйти, но Сталин удержал его:

—И вот еще что, Вячеслав, скажи Лаврентию, пусть передаст разведчикам спасибо. Одно слово — спасибо. Но — от моего имени.

Иваново, Интернациональный детский дом, 25 июля

Как всегда, галдеж в столовой стоял невыносимый, несмотря на запрет болтать во время еды. Воспитатели и нянечки привыкли к нему, как привыкают к уличному шуму, и почти не обращали внимания на нарушение, о котором предупреждал висящий на стене плакат — «Когда я ем, я глух и нем». В дверях, подобно часовому на посту, на ободранном деревянном протезе стоял одноногий, контуженный под Ржевом сторож по прозвищу Карабас (имени его не помнили даже в администрации) и сорванным баском подгонял:

—А ну, на линейку, пехота, марш, марш на линейку!

На площадке широкого внутреннего двора, не переставая гомонить, воспитанники интердома неохотно выстроились по периметру в соответствии с классами. Совсем юная начальница 3-го класса, которую все любили, но никто не слушался, пересчитала своих подопечных. К флагштоку приблизилась сухая, как вобла, завуч — ее так и называли за глаза воблой — прокашлялась и громко объявила начало линейки. Шум постепенно стих.

—Ребята, — надтреснутым голосом выкрикнула она, — сегодня у нас соревнования с городскими школьниками по пионерболу. На районном турнире наши соперники выиграли золотую медаль. Но вы много тренировались, и я уверена, ребята, что вы не ударите в грязь лицом. — Она запнулась, видимо, осознав, что идиома трудновата для иностранцев, и уточнила: — Я хочу сказать, что вы молодцы, много работали, и мы обязательно победим!

Площадь взорвалась ликующими криками детей. Завуч успокоила их, раскинув руки, и провозгласила:

—К подъему флага нашего интердома вызывается Хулио Санчес из пятого класса!

Кленовые палочки в руках двух мальчишек, стоявших за спиной завуча, принялись выбивать нестройную дробь из опойковых мембран деревянных барабанов. Хриплым петушиным криком взвился над площадью пионерский горн у губ покрасневшего от напряжения паренька. Полненький Хулио Санчес выступил вперед и вперевалку направился к флагштоку.

—А где Хартман? — спохватилась начальница 3-го класса. — Мальчики, вы не видели Хартмана? Куда он подевался?

Мальчики пожали плечами:

—Не знаем, Светлана Николавна. На завтраке он был.

Пригнувшись, Светлана Николаевна подбежала к стоявшему в стороне Карабасу.

—Карабасик, дорогой… — возбужденным шепотом обратилась она к нему и на миг задохнулась от густого духа вчерашнего водочного перегара. Взяла себя в руки и продолжила, чуть отвернув лицо набок: — Карабасик, миленький, у меня Саша Хартман пропал. Ты найди его, дорогой, он на завтраке был, значит, где-то гуляет. Найди, приведи, Карабасик, миленький, а то влетит мне.

Карабас отлепился от стены и приложил ладонь к виску:

—Бу сделано.

Искать пришлось недолго. Мальчик сидел на корточках в воротах и глядел на желтую дорогу, нырявшую с холма в лес. На голове у него была пилотка со звездой.

Карабас подковылял к нему и молча уселся на землю рядом, вытянув вперед ногу с протезом. Достал из пиджака смятую пачку «Красной звезды», закурил.

—Это, — сказал он, — жара будет. Стрижи высо́ко летают. Такие дела… Вчера еще, это, дождило. Так, помаленьку, сыпало чего-то, а пока я, это, из города пёрся, весь вымок наскрозь. Думал, кепка сядет, новая. Но не села. Вишь, какая. А папиросы пришлось выбросить. Намокли папиросы. Думал подсушить на печи, а достал — они и разлезлись, в кашу. Вишь вон, это, у кочегара нашего стре́льнул. Хотел одну, а он — бери, говорит, пачку. Но с отдачей. Хитрый, мля. Пришлось пачку взять… Чего, это, у тебя там такое?

Карабас нагнулся, чтобы посмотреть на грудь мальчика. К рубашке булавкой был приколот и слегка трепетал на ветру вырезанный из газеты орден «Красного Знамени».

Мальчик молчал. И тогда Карабас сказал:

—Ну что, Санька, толку торчать перед пустыми воротами? Война кончилась.

Ровным, упрямым голосом мальчик тихо произнес:

—Я жду своего папу.

127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1.

Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес:

127566, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната1/1.

E-mail: veche@veche.ru

http://www.veche.ru