Цепная реакция

Цюрихский зоологический сад, Флунтерн, Цюрихбергштрассе, 2 марта

Hачало марта выдалось хоть и прохладным, но солнечным. Город стал походить на туристическую открытку, манящую бестелесным лучезарным теплом. Точно указующий перст, стремящийся к небу тонкий шпиль церкви Фраумюнстер рассыпа́л холодные лучи с пылающего на острие зо́лотом храмового флюгера. По парапету вдоль Лиммата зябко выстроились в ряд нахохлившиеся чайки на тонких розовых ножках как символ неотступающих холодов.

На Элен были красное пальто, такая же красная легкая шапка с ушками и кожаные перчатки. В ней ощущалась какая-то исконная, абсолютно подлинная элегантность, никак не зависящая от наряда, она совершенно не задумывалась о том, чтобы держаться или выглядеть грациозно, в ней это как будто заложено было самой природой. Хотя природа тут, пожалуй, была ни при чем. Древний род Звягинцевых тянулся от тверских бояр, тех самых, что присягнули на верность великому князю Ивану III. За четыре века потомки бородатых вельмож, сморкавшихся через ноздрю, где приспичит, изрядно пообтесались, обрели аристократический лоск, заговорили по-французски, научились изящно мыслить, музицировать и, в общем-то, кроме княжеского титула, ничем не походили на портреты своих далеких предков, украшавших парадную залу фамильного особняка на Галерной. Понятно, что после 17-го пришлось бросить всё и спасать не только честь свою, но и голову. Того, что удалось вывезти на себе и что оставалось в швейцарском банке, едва хватило на сносное, не идущее ни в какое сравнение с петербургским style de vie существование на чужбине; эдакого падения глава семейства не простил бы большевикам и под угрозой египетской казни. Тем не менее Элен росла в эфире утонченных впечатлений под заботливым оком обожавшей ее тетушки, которая старалась привить ей манеры, оставшиеся в далеком прошлом. России она не помнила и не знала, однако под воздействием побед Красной Армии возгорелась патриотизмом и желанием быть полезной далекой, загадочной родине. В свою очередь, происхождение Чуешева было самое что ни на есть рабочее: мать — ткачиха, отец — машинист железнодорожных составов, но между ним и Элен не возникло никакого противоречия, возможно, и потому, что досконально они не знали прошлого друг друга, кроме того, что она — княжна-эмигрантка, а он — русский разведчик.

Утром Элен позвонила Чуешеву и предложила встретиться — ближе к вечеру, хоть бы в городском зоосаде, в котором Чуешев еще не бывал.

В зоосаде было немноголюдно. Не дожидаясь прихода сумерек, на дорожках загорелись желтые фонари. Элен взяла его за руку и потащила вдоль вольеров к площадке молодняка, где одновременно резвились детеныши тигра, медведя, горного козла, барсука и волка. Забавные выкрутасы медвежонка на деревянной горке вызывали взрывы смеха среди столпившихся перед площадкой детей. Им без всякой сдержанности вторила княжна. Вот на горку вскарабкался тигренок, оступился и кубарем скатился на голову медвежонку, который от неожиданности кувыркнулся через голову. Дети завизжали от восторга. Издали донеслись трубные призывы слонов. «Идем туда!» — Элен побежала было к слоновнику, но замедлила шаг. Заметно было, что она чем-то взволнована. Чуешев удержал девушку за руку и вопросительно заглянул ей в глаза.

—Что-то случилось?

Она посмотрела на него с неожиданной серьезностью:

—Помнишь, Сережа, я говорила тебе, что через филиал нашего банка, здесь, в Цюрихе, намереваются вывезти какие-то архивы?

—Конечно.

—Так вот, это очень важные архивы. Наш Банк торговых коммуникаций никогда не участвовал в таких обширных операциях. Я занялась оформлением: там Мадрид, Буэнос-Айрес, Чикаго, Стамбул. Это не наши, это архивы БМР.

—Вот как?

—Да. Ящиков много. Но не очень. Они влезут в почтовый автобус. Он, кстати, уже стоит во внутреннем дворе банка. Автобус, кажется, «форд»… А, нет, нет — «саурер». Но это не всё, Сережа. Я кое-что узнала.

—Так-так.

—Первое: фургон уедет через неделю. Мне об этом сказал управляющий, господин Раушанцер. Его перегонят поближе к германской границе, а там разделят на части.

—Куда? В какое место?

—Не могу сказать. И Раушанцер не знает, я спросила.

—А второе?

—Видишь ли, всем этим занимаются немцы. И не просто немцы, а гестапо.

О том, что немцы собираются эвакуировать архивы, связанные с сотрудничеством нацистских бонз с Банком международных расчетов, Чуешев знал. В одну из попоек с Феликсом Цауэром, который занимал заметный пост в БМР, Хартман услышал о планах германского руководства замести следы накануне разгрома. Не составило труда догадаться, что архивы содержат компрометирующую информацию не только на рейх, но и на англо-американских бизнес-партнеров рейха, отчего их опасная ценность возрастала многократно. «Ты представить себе не можешь, Франс, какие там крутятся суммы! — заплетающимся языком вещал Цауэр в темном углу ночного клуба «Палас Маскотте», одной рукой тиская полуголую танцовщицу, другой — расплескивая коньяк из зажатого в кулаке бокала. — Если война идет ради денег, то нет никакой разницы в их происхождении. Ценность имеет только цифра в платежном поручении. Цифра, Франс! Если цифра превышает порог войны, то никакой войны нету. Можно финтить с кем угодно, хоть с Гитлером, если он будет платить золотом». Неожиданно в Москве проявили интерес к этой истории. Сталин никогда не доверял союзникам, особенно англичанам, а в последнее время на фоне интриганства Черчилля в польском вопросе воспринимал их уже как реальных противников, от которых можно ожидать удара из-за угла в любую минуту. Последовала просьба выяснить, куда именно собираются вывезти архивы БМР и есть ли возможность захватить хотя бы часть из них.

Тогда же о ситуации с архивами доложили Даллесу. Только что завершился раунд переговоров с Вольфом. Через полторы недели должны были возобновиться переговоры в Берне по атомному вооружению рейха. В этот срок Даллесу нужно было успеть побывать во Франции, чтобы встретиться с немецко-австрийскими сотрудниками Службы военной разведки из группы «Ричи Бойз» для координации действий по приему военнопленных и узников концлагерей, освобождение которых выторговывали люди УСС. У Даллеса и так голова шла кругом. А когда он вспомнил, что на нее свалилась еще и проблема банковских архивов, с языка слетело смачное ругательство, больше типичное для необузданного «Дикого Билла» Донована, чем для уравновешенного шефа европейского офиса УСС. Был призван Хьюго Маршаль, имевший говорящее прозвище «Мухобойка». Он сотрудничал с Даллесом с 43-го года и выполнял поручения, о которых лучше не говорить вслух. Когда Маршаль вошел в кабинет Даллеса, там сидел «финансовый ковбой» Бай. «Знакомьтесь, — мрачно сказал Даллес. — Думаю, кувалда и счетная машинка — это то, что нужно. Снимите проблему, ребята». Бай взялся просвещать Маршаля насчет подоплеки банковских операций, предшествовавших решению по вывозу архивов; тот долго слушал, потом хлопнул себя по коленям, резко поднялся и с брезгливым выражением на лице подвел итог: «Ладно, дружище, займемся этой кутерьмой. Узнайте одно, но точно, желательно до минуты, — когда они выезжают из Цюриха и куда направятся потом».

Сергей привлек Элен к себе. Он не знал, как выразить ей свою благодарность.

—Война скоро кончится, — сказал он.

—Да, — сказала она. — Что с нами будет?

—Радость. Только радость, милая.

—И ничего, кроме радости. Правда?

—Правда.

—Хочу играть! — воскликнула она. — Ненавижу банк! Хочу выступать, ездить с концертами, как Рахманинов!

Они избегали говорить о своем будущем, о себе.

Элен отстранилась. Погладила его ладонью по лицу.

—Послушай меня. В автобусе поедут немцы. Только немцы. Но их обязательно будет сопровождать сотрудник банка. Так вот, я попросила Раушанцера, чтобы этим сотрудником была я…

—Нет! — вырвалось у Чуешева. — Ты с ума сошла!..

—И он согласился! Ты понимаешь, они приедут в один из наших филиалов, где уже что-то есть. Потребуется оформление документов. Тут нет никакого риска. Обыкновенная банковская работа.

—Послушай, я категорически, категорически против.

—Первое, что я сделаю, — позвоню и скажу, где, в каком месте гестаповцы устроят перевалочный пункт. Ведь вам это важно знать. Ведь так, Сережа?

«Да, так, нам важно это знать», — подумал он и испугался от мысли, что она может подвергнуться хотя бы малейшей опасности. «Ну, а действительно, какая тут опасность? — шепнул ему на ухо кто-то. — Приедет, позвонит и уедет. Пустяшное, в сущности, дело».

—Нет, нет, Леночка, я не согласен, — замотал он головой.

—Согласен, согласен. Меня уже назначили. И говори, пожалуйста, по-немецки. Нас могут услышать.

—Кто?

—А вот! — Элен со смехом указала на вольер, перед которым они стояли. Оказалось, это приют шимпанзе. Парочка обезьян прилипла к ограде, глядя на них и отчаянно гримасничая.

—А что, если и мы покажем им что-нибудь эдакое? — спросил, улыбнувшись, Чуешев. — Не всё же им нас развлекать.

Он сбросил с плеч куртку, опираясь на спинку скамейки, легко поднялся на руки и поаплодировал подошвами ботинок. Обезьяны окаменели. Элен была в восторге.

Берлин, Кройцберг, 3 марта

Всю ночь ныли колени, не давали уснуть ни на минуту, а утром он еле встал с кровати. При иных обстоятельствах он немедленно обратился бы к знакомому ревматологу, но сейчас, в Берлине, который бомбили чуть ли не ежедневно, подобная врачебная специализация воспринималась как невероятная экзотика. Отец его также страдал гонартрозом, поэтому свои мучения Зиберт переносил стоически, как неизбежное фамильное зло. Ему еще повезло, будучи в Хайгерлохе, он получил от местного эскулапа баночку с мазью на основе пчелиного яда, и теперь медленно, вдумчиво втирал ее в больные колени. Конечно, его беспокоили проблемы со здоровьем, но значительно больше он устал от нервного перенапряжения, связанного с урановой программой и тем, что ей сопутствовало. Он не был готов к таким передрягам. Да и годы давали себя знать. Но нельзя сойти с пикирующего самолета. Впрочем, он бы сошел, во всяком случае попытался бы сойти, если бы не жена с дочерью, перевезенные им в Хехинген, что по соседству с хайгерлохской лабораторией, которая разместила реактор Гейзенберга в вырубленном прямо в скале винном погребе и дала себе название «Спелеологический исследовательский институт». Любимая семья, как это часто бывает, сделала его заложником обстоятельств.

По дороге из Хайгерлоха он попал в серьезную передрягу на автобане между Галле и Магдебургом. Из-за налета американской авиации пришлось объезжать разбитую трассу по полю, где его «опель» намертво увяз в грязи. Пока машину вытаскивали, вернулись самолеты, на сей раз это были «томми», которые с бреющего полета расстреляли убегающих во все стороны солдат и беженцев. Сопровождавший Зиберта гауптштурмфюрер был убит, водитель получил ранения в обе ноги. Зиберт на собственном пальто дотащил стонущего водителя до трассы, а после доехал до Магдебурга на машине медицинской службы, где полусумасшедший санитар вколол ему первитин, после которого у Зиберта сутки колотилось сердце.

Являясь членом Имперского научно-исследовательского cовета — специального органа в Министерстве вооружения и военной промышленности, отвечавшего за разработку новых видов вооружения, — он вынужден был мотаться между научными лабораториями и Институтом физики кайзера Вильгельма, чтобы информировать оставшихся в Берлине руководителей о ходе разработки уранового боеприпаса, а те, в свою очередь, разделившись, докладывали в две не связанные друг с другом инстанции: Личный штаб рейхсфюрера СС Гиммлера и Партийную канцелярию НСДАП, которую возглавлял рейхсляйтер Борман. Министр вооружений и военного производства Шпеер, по каким-то своим соображениям, относился к этой теме индифферентно. Зиберт, разумеется, не был единственным связующим звеном, были и другие, но отделаться от этой обузы он уже не мог.

Походив немного по комнате, Зиберт с удовлетворением отметил, что колени стали болеть меньше. «Что же мне теперь стоя спать, что ли?» — подумал он, разглаживая пышные усы перед зеркалом. Он надел на голову старомодную шляпу-котелок, старое пальто (более новое пришлось бросить на дороге), сунул под мышку зонт, который использовал в качестве трости, и вышел из дому. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого он не интересует, Зиберт, тяжко вздохнув, медленно побрел к метро. Дорога была не близкая, но в запасе у него был час времени. В Кройцберге его ожидал Гесслиц.

Маленькую пивнушку, брошенную хозяином, который покинул Берлин не столько из-за бомбежек, сколько из-за проблем с крипо по причине скупки вещей, украденных домушниками в момент этих самых бомбардировок, Гесслиц выбрал потому, что из окон ее в оба конца просматривалась улица, место было относительно безлюдное и у него имелся ключ, оставленный хозяином в обмен на возможность безболезненно исчезнуть.

Когда Зиберт неуверенно ступил внутрь безымянной пивной, Гесслиц сидел за столом и пил найденное под стойкой пиво прямо из горлышка зеленой бутылки «Штернбург». Его грызла одна мысль, и она не имела отношения к Зиберту: Гесслиц напряженно искал способ вывезти из Берлина Сенту и фрау Зукер, чему препятствовало гестапо, установившее контроль не за ним, а за девочкой, которая в их понимании сделалась гарантией его лояльности. Он мрачно посмотрел на Зиберта и спросил:

—Пиво будете, доктор?

—Нет. Спасибо. Обойдусь.

Гесслиц поднялся, зашел за стойку и достал из-под нее новую бутылку.

—У вас, я погляжу, непорядок с ногами, — сказал он, наблюдая походку Зиберта. — Примочки из коры осины делать не пробовали? Попробуйте.

—Вы что, врач? — съязвил Зиберт.

—Я криминальный сыщик, что близко по сути.

Зиберт оглянулся на входную дверь, сделал несколько нетвердых шагов и присел на барный табурет.

—Странное место вы выбрали, — сказал он. — Тут холодно.

—Зато тихо.

Словно в противоречие сказанному, дверь распахнулась, и в помещение уверенно зашли двое: широкоплечий парень матерого вида в сером плаще, типичном для служащих гестапо, и средних лет невысокий, плотный мужчина в охотничьей куртке и кожаных гетрах, с сигарой во рту, похожий на среднестатистического юнкера. Парень вынул из кармана руку, в которой сжимал «вальтер», не сказав ни слова, решительно подошел к Гесслицу, грубо развернул его, вынудив положить руки на стойку, и тщательно обыскал.

—Пустой, — сказал он и отступил на два шага.

—Вот видите, господин Гесслиц, сколь неисповедимы Господни пути. — Второй посетитель, похожий на юнкера, пыхнул сигарой. — Не приходилось вам видеть русскую игрушку, называется матрешка? Это такая деревянная баба, внутри полая. Если покрутить ее, она откроется, как шкатулка. В ней сидит другая баба, размером поменьше. Если открыть и ее, то там будет новая, еще меньше. И так далее, одна, другая, пятая, до самой последней, размером с ноготь. Поучительная штучка, я вам доложу. Она словно говорит: не всё так просто. Вашим товарищам стоило вам ее показать.

Гесслиц порылся в карманах, достал папиросы и закурил.

—Как вас называть, любезный? — спросил он.

—Разве в этом есть смысл? — Юнкер прогулялся по залу. — А впрочем, зовите меня Жан. Так зовут меня те, кто мне нравится.

—Жан, Жан, где-то я слышал это имя. Только ведь суть игрушки в том, что последняя — не открывается.

—Так до нее еще надо добраться.

—Как хорошо и, главное, наглядно вы описали нашу с вами работу.

—Нашу с вами?

—Чего уж греха таить.

Гесслиц сделал движение в сторону стола, где стояла его пивная бутылка. Парень с «вальтером» дернулся наперерез, но Жан удержал его.

—У меня ноги болят. Господин Зиберт меня поймет, — сказал Гесслиц, усаживаясь за стол. — Поговорим сидя. Кстати, под стойкой есть пиво. Можете присоединиться.

С каменным выражением лица парень уселся напротив Гесслица, положил на стол пистолет и замер перед ним, скрестив на груди руки. Жан сел рядом, прихватив с другого стола пепельницу. Что до Зиберта, то он остался сидеть на барном табурете, всем своим видом показывая, что делать ему тут нечего.

Гесслиц откупорил бутылку.

—Как-то вы смело себя ведете, — заметил Жан. — Предчувствия не беспокоят?

—О чем вы? Я дальше своего стола ничего не вижу. — Он стукнул дном бутылки по столу и хлебнул пива: — Прозит!

—Тогда я буду вынужден немного вас обеспокоить. — Жан снял шляпу, положил ее перед собой. Смахнул с тульи невидимые пылинки. Без шляпы как-то особенно бросались в глаза тщательно подбитые бачки на широких скулах. — Судя по хромоте, по вашей хромоте, у вас есть представление о том, какую страшную боль может причинить выстрел из такого вот оружия в ногу, скажем, в ступню или в колено. А ведь есть еще плечи, локти, подбородок. Ужасно. Поверьте, мой спутник сделает это, не задумываясь. Просто посмотрите ему в глаза. И чтобы такого не случилось, прошу вас ответить только на один, совсем простой вопрос.

Гесслиц поставил бутылку на стол, положил руки на колени и выпрямился:

—Слушаю вас.

—Мне хотелось бы знать, на какую организацию… нет, обобщим — на какую страну работает ваша группа. Только и всего. При любом раскладе мы все-таки союзники.

Гесслиц с невозмутимостью карточного шулера посмотрел на спутника Жана, на Зиберта, потом перевел взгляд на Жана и пожал плечами:

—Просто не представляю, о чем вы говорите.

—Не дурите, Гесслиц.

—Нет, правда, ваш вопрос поставил меня в тупик. Я работаю на крипо. Ну, а страну вы сами знаете. И это не США.

—Стоп, стоп, не то, — затряс головой Жан. — Давайте упростим вопрос еще больше. Достаточно будет элементарного «да». Я даже не стану спрашивать про вас. — Он сделал выразительную паузу. — Хартман. Франс Хартман, он ведь на Москву работает? Просто — «да», и точка, мы с вами расстались.

—Хартман? — задумчиво насупил брови Гесслиц. — А черт его знает. Если бы я знал, кто это такой, точно бы вам сказал.

—И вам нечего добавить?

—А что можно добавить к нулю? Только нуль.

—Что ж, я догадывался, что вы большой упрямец, — сокрушенно вздохнул Жан. — Жаль, Гесслиц, очень жаль. Вы же понимаете, времени разговаривать, уговаривать, искать компромисс у нас нет. Придется изменить тональность нашей беседы. Право, очень, очень жаль.

Он метнул взгляд в своего партнера. Не меняя бесстрастного выражения лица, тот сунул руку в карман плаща, извлек оттуда глушитель и стал неспешно привинчивать его к пистолету.

Выстрел прозвучал, как оглушающий гром в предгрозовом затишье. Жан дернулся всем телом. Из-под Зиберта выскочил и грохнулся под стойку барный табурет. В лице сидевшего напротив Гесслица мужчины проступило нездешнее удивление. Пистолет упал на колени, а оттуда соскользнул на каменный пол. Парень открыл рот, как будто намеревался что-то сказать, и вдруг резко осел, точно сдулся. На отвисшей губе застыла красная слюна.

Правая рука Гесслица оставалась под столом, где к обратной стороне столешницы целлофановой лентой «Теза» им заблаговременно был приклеен «люгер».

Повисло долгое тягостное молчание. Потом Гесслиц, не вынимая руку из-под стола, сказал:

—Это же ваши методы, Жан. Ведь так обычно вы решаете проблемы. С тем же Леве, профессором из Цюриха. Помните?

Глаза Жана блеснули осознанием, что под столом зафиксирован пистолет и что, если сделать шаг в сторону, можно выйти из зоны поражения. В ту же секунду Жан сорвался с места и бросился к выходу. Обламывая ногти, Гесслиц отодрал «люгер» от столешницы. Пуля свалила Жана в метре от входной двери.

Зиберт сидел на полу, охватив голову руками. Гесслиц подошел к нему. Аккуратно содрал с «люгера» остатки клейкой ленты. Протянул Зиберту недопитое пиво:

—Хлебните.

Зиберт не взял бутылку. Гесслиц допил пиво и сказал:

—Вы привели ко мне гостей.

—Нет, нет, — всхлипнул доктор, — они сами. Они вынудили меня. Боже мой, как вы все мне надоели.

—Ну-ка, идемте со мной.

Гесслиц взял Зиберта за плечо и подтащил к столу. Усадил его на скамью. В как-то сразу постаревшем, белом в розовых пятнах, с испариной на лбу, лице Зиберта застыло тупое отчаяние, граничащее с безразличием. Гесслиц пихнул его в спину:

—Возьмите себя в руки и подумайте: вам не жалко Эрика? Вашего друга Эрика Леве, которого укокошили ваши друзья?

—Мне жалко Германию, — слабым голосом произнес Зиберт.

—Оставьте ваш пафос. Здесь он неуместен. — Гесслиц помолчал. Потом сказал: — Мне тоже жалко Германию. Но какую? Германию Гитлера, Гиммлера, Геринга? Такую — нет, не жалко. А за Германию без них я бы отдал жизнь. Вот так.

Он сел напротив, положил на стол лист бумаги и что-то на нем написал. Подвинул лист Зиберту.

—Сейчас вы попунктно ответите на эти вопросы. С учетом последних испытаний в Тироле. Вот ручка. Пишите. — Он посмотрел на тело Жана, лежащее при входе. — И постарайтесь сделать это быстрее.

Некоторое время Зиберт сидел неподвижно, потом он вспомнил о жене с дочерью, об угрозе сдать его гестапо, взял ручку и стал писать крепким, разборчивым почерком под каждым пунктом Гесслица: «Бомба состоит из… Индикатор, детонаторное устройство… Активный материал… Защитный футляр… Взрывчатое вещество… Оболочка взрывчатого вещества… Наружная оболочка… Обтекатель… Сборка бомбы… Запал…»

Прежде чем уйти, Гесслиц облил трупы спиртом из бутыли, припрятанной на черный день хозяином пивной, и поджег.

Mосква, 7 марта

«Mатериалы Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков.

Из материалов процесса над пособниками немецких оккупантов в Краснодаре 14—17 июля 1943 г.

«(…) Руководителями всех совершённых преступлений были названы командующий 17-й немецкой армией генерал-полковник Р. Руофф и начальник краснодарского гестапо полковник Кристман, которые на процессе не присутствовали. Большая часть подсудимых входила в состав зондеркоманды, образованной при гестапо. (…) В Краснодарском крае впервые для массовых убийств были применены газенвагены (автомобили-«душегубки»). Судебным следствием были установлены факты систематического истязания и сожжения гитлеровскими разбойниками многих арестованных советских граждан, находившихся в подвалах гестапо, и истребления путём отравления газами окиси углерода в специально оборудованных автомашинах-«душегубках» около 7 тысяч невинных советских людей, в том числе свыше 700 человек больных, находившихся в лечебных заведениях гор. Краснодара и Краснодарского края, из них 42 человека детей в возрасте от 5 до 16 лет. (…) Вниманию трибунала представлено заключение судебно-медицинской экспертизы. Для проведения экспертизы было эксгумировано 623 трупа (85 детей, 256 женщин и 282 мужчины, в том числе 198 стариков). Их исследования показали, что 523 жертвы при жизни были отравлены окисью углерода, а 100 жертв скончались от выстрела в голову».

Из материалов Харьковского процесса 15—18 декабря 1943 г. над немецко-фашистскими преступниками, принимавшими участие в военных преступлениях на территории Харькова и Харьковской области в период их оккупации.

«В период временной оккупации города Харькова и Харьковской области немецко-фашистскими захватчиками расстреляно и повешено, заживо сожжено и удушено посредством окиси углерода свыше 30 000 мирных, ни в чем не повинных граждан, в том числе женщин, стариков и детей. Массовые захоронения жертв обнаружены следователями благодаря показаниям свидетелей. В Дробицком Яру были казнены не менее 16 тысяч евреев: женщин, стариков и детей. В декабре 1941 года в районе дороги на Чугуев были расстреляны 900 полураздетых пациентов больниц, среди которых было много детей и стариков. Тысячи человек стали жертвами массовых казней, специально проводимых для устрашения местного населения. (…) Из показаний бывшего сотрудника тайной полевой полиции Рейнгарда Рецлава: «Арестованных избивали настолько жестоко, что душераздирающие крики избиваемых наполняли весь дом по Сумской улице в Харькове и были слышны далеко за его пределами». (…) Из показаний свидетеля А. Беспалова: «Разъяренные немецкие канальи стреляли в упор в обезумевших людей. Они кидали детей в яму, развертев их над головой, как лягушат, и что-то чавкало, наверное, там при их падении. А некоторые еще забавлялись при этом. Хватали голых, уже полурасстрелянных, за грудь, за сосок, чиркали штыками по телу, волосы выдергивали».

Из материалов Чрезвычайной государственной комиссии, расследовавшей в августе 1944 г. преступления немецких нацистов в Яновском концентрационном лагере, организованном на- цистами в сентябре 1941 г. на окраине г. Львова. Действовал до июня 1944 г. Здесь погибло от 140 до 200 тысяч заключённых.

«Начальник следственной части Яновского лагеря Гайне просверливал тела заключенных палкой или куском железа, плоскогубцами вырывал у женщин ногти, затем раздевал свои жертвы, подвешивал их за волосы, раскачивал и стрелял по «движущейся мишени». (…) Комендант Яновского лагеря оберштурмфюрер Вильгауз ради спорта и для удовольствия жены и дочери систематически стрелял из автомата с балкона канцелярии лагеря в заключенных, работавших в мастерских, потом передавал автомат своей жене, и она также стреляла. Иногда, чтобы доставить удовольствие своей 9-летней дочери, Вильгауз заставлял подбрасывать в воздух 2—4-летних детей и стрелял в них. Дочь аплодировала и кричала: «Папа, еще, папа, еще!» — и он стрелял. (…) В 1943 году в день рождения Гитлера (ему исполнилось 54 года) комендант Яновского лагеря оберштурмфюрер Вильгауз отсчитал из числа заключенных 54 человека и лично расстрелял их. (…) Заключенные в лагере истреблялись без всякого повода, часто на спор. Свидетельница Киршнер Р. С. сообщила следственной комиссии, что комиссар гестапо Вепке поспорил с другими палачами лагеря о том, что он одним ударом секиры разрубит мальчика. Те ему не поверили. Тогда он поймал на улице 10-летнего мальчика, поставил его на колени, заставил сложить руки ладонями вместе и пригнуть к ним голову, примерился, поправил голову мальчика и ударом секиры разрубил его вдоль туловища. Гитлеровцы горячо поздравляли Вепке, крепко пожимали ему руки, хвалили. (…) Пытки, истязания и расстрелы немцы производили под музыку. Для этой цели они организовали специальный оркестр из заключенных. Оркестром заставили руководить профессора Штрикса и известного дирижера Мунта. Композиторам немцы предложили сочинить особую мелодию, которую назвали «Танго смерти». Незадолго до ликвидации лагеря немцы расстреляли всех оркестрантов».

Чтобы подготовить этот документ, Ванину пришлось обратиться к Берии. И даже не столько подготовить, сколько получить разрешение на использование. Берия выслушал аргументы разведки без какой-либо реакции, и Ванин посчитал, что усилия его напрасны. Но он ошибался: нарком тщательно обдумал его предложение. Ключевым звеном в операции была фамилия хозяина Лихтерфельдской лаборатории, и, чтобы понять, каков потенциал этого ученого, Берия пригласил к себе Курчатова и Иоффе. Услышав имя Манфреда фон Арденне, оба улыбнулись: да, крепкий изобретатель, микроскопы, осциллографы, телевидение — к нему, поговаривают, Зворыкин приезжал из Америки; хватается за всё, что ему интересно, в том числе и за эксперименты в ядерной физике — но каковы достижения? Тогда Берия молча выложил перед ними донесения Дальвига, связанные с Лихтерфельдом. Академики внимательно изучили довольно-таки разрозненную информацию, обменялись друг с другом короткими репликами.

—Баки электромагнитного разделения очень похожи на бета-калютрон Лоуренса, — заметил Курчатов. — Но это давняя история. Я видел что-то подобное около года назад… А вот это интересно, хорошо бы узнать побольше.

—Что именно, Игорь Васильевич? — спросил Берия.

—А вот, смотрите, расчеты по центрифугированию. У него, вероятно, и центрифуга имеется… И вот, Абрам Федорович, тут кое-что по методу диффузионного обогащения. Довольно оригинально… Немцы, конечно, удивляют.

Некоторое время ученые переговаривались. Потом Иоффе сказал:

—Он ведь самоучка. Научных званий нет. В Германии с этим считаются, как и у нас. Но то, что вы показали, Лаврентий Павлович, указывает на серьезный научный потенциал. Скорее всего — в это трудно поверить — но, вероятно, фон Арденне располагает действующей моделью циклотрона. И скорее всего — центрифугой. Это очень, даже очень ценно. У него определенно сильная научная группа. И сам он — большая находка.

Тогда Берия позвонил Швернику, возглавлявшему Чрезвычайную государственную комиссию по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, и попросил его помочь разведке. Отказать Берии у Шверника причин не было, и он распорядился выдать Ванину всё, что тот пожелает.

А вот с другим документом Ванину пришлось повозиться основательно. Речь шла об информации под грифом «Секретно», полученной из Лондона от резидента советской разведки, и касалась она плана Черчилля обрушиться на измотанную долгой войной Красную Армию всей мощью мобилизованной запад- ной коалиции с привлечением сохранившихся дивизий вермахта сразу после капитуляции рейха и, главное, — внезапно. Мерку- лов был категорически против того, чтобы шокирующее донесение лондонской резидентуры вышло за пределы узкого круга допущенных лиц. В ходе рабочей встречи с тем же Берией Ванин все-таки поднял эту тему. Берия выслушал и ничего не сказал, однако в тот же день на совещании у Сталина он изложил суть предложения начразведки. Неожиданно Сталин поддержал его.

—Хорошая идея, — сказал он. — Надо только обезличить текст, чтобы не пострадали наши разведчики. Пусть Ванин действует, как считает необходимым. А мы дадим понять Черчиллю о том, что нам известно, по закрытым дипломатическим кана- лам, и таким образом упредим союзничка в его намерениях».

В итоге после углубленной переработки текст, предназначенный для Арденне, стал выглядеть так:

«Информация о намерениях Великобритании в отношении Советского Союза.

«В Великобритании по личному указанию У. Черчилля началась подготовка к разработке плана Unthinkable («Немыслимое») — плана войны против СССР. Подготовка ведется под покровом тайны, в ней принимают участие высокопоставленные специалисты по военному планированию.

Согласно замыслу, англо-американские войска на Европейском континенте начнут боевые действия против советских воинских частей в середине лета 1945 г. В этот день английские и американские дивизии без объявления войны нанесут сокруши- тельный удар по советским войскам. План предусматривает клещевое движение двумя армейскими группами. Наступление будет сопровождаться мощными воздушными налетами на важнейшие центры коммуникаций и ключевые железнодорожные мосты на главных речных преградах (Одер, Шпрее, Висла). Дополнительное наступление должно начаться из Австрии по рубежу Линц — Вена. Специальные силы на авиаматках будут переброшены в Черное море, чтобы разбомбить кавказские и бакинские нефтеперегонные заводы и нефтяные промыслы.

Удар должны поддержать немецкие дивизии, которые остаются нерасформированными в Шлезвиг-Гольштейне и в Дании. Их ежедневно тренируют британские инструкторы. Впоследствии к боевым действиям против СССР должны при- соединиться Польша и Венгрия.

Конечная цель плана — закончить войну примерно на том же рубеже, где планировал ее закончить Гитлер: Архангельск — Сталинград. Всего в реализации плана «Немыслимое» должны принять участие чуть менее сотни дивизий общей численнос- тью больше одного миллиона человек».

Осталось продумать схему доставки материалов, в том числе фотографий, в Берлин, вероятнее всего, через Цюрих. Думали, на подлодке из Путцига к мекленбургской бухте, но решили все-таки по-старинке, курьерами.

Возвращались поздно. Улицы были серые, темные: режим светомаскировки никак не решались отменить. Тем не менее людей было много. Трудно усидеть дома накануне праздника. Собирались группами, куда-то шли, шумели, пели. Играла музыка — гармошка, аккордеон. Много пар, в основном с военными. Девушки старались по мере возможности выглядеть привлекательно, мода была трофейная, на глазок с Кузнецкого, то есть — кто во что горазд. На каждом углу инвалиды: без рук, глаз, челюстей, в огромных дерматиновых тапках, привязанных к обрубкам ног, с железными пиками, с которыми и передвигались, и дрались за брошенные монеты — пьяные, злые. Дергали прохожих: дай на выпивку ветерану, сука-ты!

С Ваниным в машине ехали Коротков и Валюшкин. Идущая перед ними полуторка угодила в глубокую яму, перегородив дорогу. Задремавший Ванин встрепенулся:

—Братцы, а я ведь с утра не жрамши. Заглянем, что ль, в пивнушку?

Возражений не последовало. Машину загнали на тротуар. В коммерческой чайной все пили пиво, вливая в него с полчекушки водки. Дым стоял такой плотности, что противоположной стены было не разглядеть. Заказали капустных котлет, картошки и пива.

—Какое пиво-то? — спросил Ванин официанта.

—А никакое, обычное. Можа, «жигули».

—Я спрашиваю — свежее?

Пока ждали еду, за соседним столом разгорелась свара. Хвативший лишнего майор что-то горячо и невнятно внушал сидевшим против него пьяным старикам. Внезапно он треснул кулаком по столу, вскочил, вырвал из кобуры ТТ и приставил его дулом к виску. Не сговариваясь, Ванин с Коротковым кинулись на майора. Коротков отбил руку с пистолетом, хлопнул выстрел, пуля впилась в стену, Ванин всем своим весом навалился на глухо рычавшего мужчину.

—Что ж ты, сукин сын, такое удумал? — выдавил Ванин. — Я ж сутки не жрал.

За спиной послышался укоризненный голос старика:

—Отвоевал майор. Подумаешь, жена бросила. Ей щас мужний дух почище самосаду. Ну, не досидела, бывает. Так ежели стреляться — бойцов не станет родину защищать.

Цюрих, Ауссерсиль, 7 марта

Cтемнело. Куранты на церкви Святого Якоба пробили семь. Хартман поставил машину возле парка на Лютерштрассе, запер ее, поднял воротник пальто и, дымя сигаретой, зашагал к небольшому особняку в стиле ар-нуво на другой стороне улицы. Перегнувшись через низкую ажурную калитку, он отбросил крючок на запоре с внутренней стороны. Ему навстречу из темноты беспорядочно заросшего палисадника выступила коренастая фигура в шляпе и маленьких, узких очках на картофелине рябого носа.

—Шлихт, — фыркнул Хартман, запирая ворота. — Что вы тут делаете?

Отверстие безгубого рта округлилось в самодовольной ухмылке.

— А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответил Шлихт.

Он держался на некотором расстоянии. После встречи с Гесслицем Шлихт стал запихивать руки в карманы, чтобы противник думал, будто там у него оружие.

—Ничего я не думаю. — Хартман тоже сунул руки в карманы пальто, чем несколько обеспокоил Шлихта, глубоко затянулся дымом, удерживая сигарету двумя пальцами в кожаной перчатке. — Ну?

—Может, я соскучился, — осклабил Шлихт круглое лицо. — Может, мне не хватает вашего общества.

—Не валяйте дурака, — устало поморщился Хартман. — Говорите, что вам надо или проваливайте.

Шлихт вызывающе подбоченился. Ему постоянно казалось, что Хартман водит его за нос. Тому способствовала выволочка, которую устроил ему Шольц, когда Шлихт приехал в Берлин отчитываться. Шольц долго рассматривал порозовевшего и округлившегося на швейцарском шоколаде подчиненного, потом спросил:

—Ну, как там раклет? Никуда не подевался? Помнится, его подавали с перцем, чесночком и маринованными огурчиками. И — кувшинчик козьего молока. Любите козье молоко?

—Как-то не очень, штурмбаннфюрер, — расплылся в добродушной улыбке Шлихт. — Уж больно дух у него нутряной, козой пахнет.

—А чем же ему пахнуть, как не козой? Молоко-то ведь козье.

—Тоже верно, — еще шире улыбнулся Шлихт.

—Значит, не любите изысканных блюд?

—Мне бы чего попроще, штурмбаннфюрер. Свининки там, ребрышек. Или вот есть у них такой гешнетцельтес — мясо с грибами, потушенное в белом вине. Очень, я вам доложу, замечательная еда. На наш айнтопф похоже. Не пробовали?

На последнем слове Шольц треснул ладонью по столу так, что на пол слетел дырокол. Шлихт подскочил на месте, побледнел и вытянулся. В ястребиных глазах Шольца заплясали огоньки ярости.

—А как насчет горохового супа из армейского сухпайка? — зловещим шепотом проговорил он. — Не пробовали? Попробуете. Я вас зачем в Цюрих отправил, гешнетцельтес трескать? Раклет ему не понравился! Вам что приказано было, любезный? Доставить сюда, на этот вот стол, неоспоримые подтверждения переговоров по сдаче нашей урановой программы врагу.

—Но Хартман, штурмбаннфюрер, от него ничего не добиться…

— Тогда, где ваши рапорты, черт побери? — вскипел Шольц. — Сведения, которые он вам дает, вполне убедительные. Но нам важен сам факт, фа-акт переговоров. Разницу чувствуете между содержанием переговоров и фактом их наличия? Для этого надо шевелить мозгами. Я начинаю сомневаться, имеются ли они у вас в наличии? Ваше пребывание в Швейцарии тем и обусловлено, чтобы, используя Хартмана, найти такие свидетельства на месте. Из Берлина я не могу вам сказать — какие, — добавил он, все больше раздражаясь. — Это вы мне из Цюриха должны сказать — какие! А вы что сюда присылаете? Расслабились там, черт вас возьми! Молоко козой воняет!

Хартман и правда не посвящал Шлихта в подробности переговоров с Даллесом, отделываясь общей информацией, по той причине, что не мог понять, к каким последствиям приведет вмешательство гестапо: либо речь шла о ведомственной грызне, и тогда взаимодействие с Мюллером могло оказаться полезным, поскольку вело к краху надежд американцев на германские атомные разработки, либо Мюллер сам желал влезть в переговоры, и в этом случае их эффективность сильно бы возросла, так как охраной атомных объектов занималось гестапо. Долго так продолжаться не могло, но Хартман тянул, благо Шлихт не отличался большой проницательностью.

—Я, собственно, ждал вас возле вашего дома, — проворчал Шлихт. — Но вы так и не появились.

—Для чего? — удивился Хартман. — У нас есть четкий регламент контактов.

Шлихт снял шляпу, прямой ладонью пригладил редкие, засаленные волосы и надел шляпу обратно.

—У меня возникли вопросы, — сказал он.

—Спрашивайте. Чего мнетесь?

—Послушайте, Хартман, мне ведь уже под семьдесят. Всё, чего я хочу, — покоя. И немного уважения. Хотя бы к моему воз- расту. Еще немного, и меня вытурят отсюда, отзовут и отправят воевать против русских. Вернее, не воевать, а лечь трупом им под ноги. А сюда приедет другой, помоложе и поумней меня. Для вас настанут трудные времена. Потому что господин Шольц недоволен результатами нашей с вами работы. — Он испустил тяжкий вздох. — Вы морочите мне голову, Хартман. А я вам верю. Считаете, что в Берлине сидят такие же простаки? Вас не отправят на русский фронт. Вы это хоть понимаете?

—Хотите, чтобы я вас пожалел? — холодно произнес Хартман.

—Рассчитывать на жалость в апреле сорок пятого? — горько усмехнулся Шлихт. — Вы меня уж совсем за идиота держите.

—Тогда к чему этот коммос? Тем более в сопровождении такого хора. — Он посмотрел в сторону кустарника, в сплетении ветвей которого угадывались две фигуры в черных плащах. — Выкладывайте прямо, что вас интересует.

Шлихт с натугой втянул в себя воздух и так же натужно выдохнул.

—Буду с вами откровенен: у меня неделя, чтобы предоставить доказательства переговоров с Даллесом.

—Какие именно доказательства?

—Ну, хотя бы — кем является второе лицо, помимо Бума?

—Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос. Словесный портрет вам известен. А рассчитывать на то, что он мне представится, было бы глупо.

—Тогда надо подумать, какие доказательства могут быть еще.

—Вот и подумайте вместе со своими доберманами. А мне пора спать.

—Так уж и спать, — лукаво хмыкнул Шлихт и сдвинул шляпу на затылок. — С такой цыпочкой, как фрау Шенберг, у вас это вряд ли получится.

Хартман медленно приблизился, пустил ему дым в лицо и тихо сказал:

—Знаете, как называют район, в котором мы находимся? Храйс Хойб. Что на местном наречии означает район мертвых туш животных. Их хоронили тут когда-то. Еще одна пошлая реплика, и я могу возродить традицию.

Опасливо отодвинувшись на полшага, Шлихт позволил себе уточнить:

—Я не имел в виду ничего такого, что могло вас обидеть. Только мне удивительно, что вы водите знакомство с подружкой Даллеса. Да-да, с подружкой Даллеса. Мои ребята видели ее вместе с ним. Когда они прощались, фрау Шенберг чмокнула его в щеку.

Хартман загасил сигарету о ствол дерева, отбросил ее. Помолчав, спросил:

—Что еще вы имеете сообщить?

—Мои проблемы вам известны.

—Ладно, я подумаю, что можно сделать, чтобы ваше начальство в Берлине осталось довольно.

Из темного окна на втором этаже за ними внимательно наблюдала Клэр Шенберг, время от времени затягиваясь тонкой сигаретой на длинном мундштуке, которую брала с подоконника и, затянувшись, откладывала назад. Клэр стиснула ладонями локти, подняла острые плечи — в ней кипело обиженное возмущение. Днем она побывала у Даллеса, который был холоднее прежнего и резко оборвал ее на полуслове, когда она по- пыталась заикнуться о своих просроченных счетах. «Я оплачиваю лишь те услуги, которые меня устраивают, — с неприятной усмешкой бросил он. — Если мой дворник плохо почистит дорожку, от меня он не получит ни цента». Она задохнулась от негодования: конечно, информация по Хартману не тянула на сенсацию, так, набор малозначащих наблюдений, — но сравнить ее с дворником! От такого можно умом тронуться. Но настоящей пощечиной для нее стало то, что ее не пустили дальше прихожей, чего ранее не бывало. Даллес сошел к ней по парадной лестнице со стороны, где размещалась спальня, вальяжный, одетый в домашний халат, из-под которого выглядывал низ пижамных брюк. Еще издали она уловила аромат популярных у девушек духов «Femme Rochas», а когда он подошел ближе, заметила следы розовой помады возле уха. Финальной оплеухой по самолюбию Клэр стала вежливая, но твердая просьба дворецкого, высказанная на прощание, не приходить сюда без приглашения, оформленного в соответствии с утвержденной формой.

Даллес схитрил. Довольно полные, с его точки зрения, сведения о Хартмане он получил из других источников. Но и то, что Клэр, несмотря на все свое обаяние, так и не сумела составить о нем отчетливого представления, являлось, по сути, полноценной информацией, подтверждающей мнение, что Хартман — высокого уровня профессионал, умеющий не раскрывать свою личность ни при каких обстоятельствах. Но Даллес не сказал ей об этом, он вообще старался не поощрять свою агентуру сверх условий, предусмотренных первоначальной договоренностью.

Не дожидаясь звонка, Клэр распахнула входную дверь и бросилась к Хартману на грудь с неподдельно искренней радостью в набухших от слез глазах.

Цюрих, 8 марта

Утром воздух просторной ванной комнаты Клэр наполнился ароматом одеколона. Хартман тщательно побрился, маникюрными ножницам слегка подровнял усы и занялся укладкой непокорных волос. На пороге возникла Клэр, заспанная, кутающаяся в длинный шелковый халат. Принюхалась.

—Давно хотела спросить: где ты берешь «Сорок семь одиннадцать»? Пишут, что от Кёльна мало что осталось.

—Старые запасы, — буркнул Хартман, влажными ладонями приглаживая шевелюру; задержал взгляд на отражении Клэр в зеркале: — Тебе идет растрепанная прическа. Оставь так, не трогай.

—Ах, дорогой, я готова ходить голая, лишь бы тебе понравилось.

И в подтверждение своих слов легким движением она смахнула с плеч халат, который, струясь, опустился ей под ноги.

Хартман одернул жилет, крепко затянул узел галстука и прошел в комнату, по пути коснувшись губами щеки Клэр. Она натянула халат обратно и последовала за ним.

Пока он собирался, Клэр, скрестив на груди руки, стояла возле трюмо и кусала губы, не решаясь заговорить о чем-то. Хартман чувствовал это, но делал вид, что не замечает ее смятения.

—Ты утром всегда так торопишься, — сказала она.

—Утро — время спешки, — отозвался он рассеянно. — Утром не успеешь — вечером не догонишь.

—А я никогда не спешу утром, но всегда всё успеваю.

—Ну, что сказать, ты красотка, тебе можно.

Клэр подошла к бару, взяла бутылку и плеснула в бокал белого вина.

—Не рано? — спросил Хартман, надевая пиджак.

Сделав глоток, она отставила бокал, но промахнулась мимо стола. Какое-то время Клэр стояла с непонимающим видом.

—Георг, — упавшим голосом произнесла она, не отводя глаз от осколков на полу, — я должна тебе кое в чем признаться.

—Ты уверена? — уточнил он.

—Да.

—Просто я уже должен идти. — Хартман постучал по часам: — Time o՚clock.

Клэр пропустила его слова мимо ушей, словно не слышала.

—Тебя это, может быть, удивит, но… — Ее рука растерянно легла на лоб, как будто закружилась голова. — Скажи, тебе знакомо имя… Аллен Даллес?

—Даллес? — невозмутимо переспросил он, застегивая пуговицы пальто. — Конечно, знакомо. А почему ты спрашиваешь?

—Хорошо, что ты его знаешь… Держись за стул, дорогой, крепче держись, я хочу сказать тебе, что это он, Даллес, потребовал, чтобы я с тобой познакомилась… Господи, — выдохнула она, — что я говорю?..

—Да? — удивленно вскинул он брови. — Зачем?

—Не знаю… чтобы больше знать о тебе, вероятно… Видишь, Георг, выходит, что я его агент … так получается…

Глаза Хартмана глядели прямо и как-то даже беспечно. После небольшой паузы он произнес ровным, едва ли не равнодушным голосом:

—В сущности, никакой новости ты мне не поведала, милая. Я это знаю.

—Что?! — изумилась Клэр.

—Я знаком с твоим патроном. Правда, видел его только один раз, десять дней назад в Берне. На нем были… — Хартман подошел к горке, открыл стоявшую на ней шкатулку и достал оттуда запонки. — В рукавах его сорочки были почти такие же запонки с инициалами АД готическим шрифтом. Только перламутровые. — Он улыбнулся: — А эти отделаны сардониксом. Но шрифт тот же.

—Ты… ты дьявол, Георг.

—Пустяки, милая. Не бери в голову. Мистеру Даллесу повсюду видятся шпионы. А нам что за дело? Пусть думает, что хочет. — Он взглянул на часы. — Ты не против, если я уже пойду?

Лицо Клэр раскраснелось. Это был порыв, след глубокой обиды. Она понимала, что совершает непоправимый, может быть, роковой шаг, но не сделать его не позволяла сама природа этой женщины. Сейчас ей было все равно. Она схватила его за рукав:

—Считаешь меня шлюхой?

—Нет, нет, ну что ты.

—Ты мне не веришь. — Она улыбнулась. — Ты мне не веришь. Ты думаешь, я дрянь.

—Перестань. Конечно же, я так не считаю. — Он развел руками. — В осином гнезде не выводятся бабочки. Как видишь, я не придаю этому большого значения.

—Но ты мне больше не веришь.

—О чем ты? Забудем. Нам делить нечего.

—А я скажу, чтобы ты понимал, чтобы ты понимал, я могу быть полезна… Мне тоже кое-что известно. И я тебе скажу. Не знаю, нужно ли тебе это, но ты убедишься, что я не служу Аллену.

—Хорошо, ладно, только не волнуйся.

—Я услышала это случайно, они говорили в соседней комнате, но я услышала.

—Что?

—А то, например, что сегодня из Цюриха поедет фургон с какими-то архивами, по-моему, банковскими. С какими-то очень опасными архивами. Повезут его немцы. Так вот, на выходе из города его взорвут. Об этом, конечно, будет известно. Ты сможешь убедиться… Георг, я хочу быть нужной тебе, нужной так же, как нужен мне ты.

Хартман ласково высвободил рукав из ее пальцев.

—Пустяки, — повторил он, не слыша собственного голоса.

Прежде чем выйти из дома, Хартман задержался в парадном, собираясь с мыслями. «Сколько у меня времени?» — подумал он. Надел шляпу, медленно натянул перчатки. Откуда-то донесся глухой бой напольных часов. Хартман прижал кулак к подбородку, стиснул веки: «Макс!» Он толкнул входную дверь.

Стараясь идти спокойной походкой, так как знал, что скорее всего Клэр смотрит на него из окна, он неспешно пересек улицу, сел в машину, завел двигатель и тихо поехал по Лютерштрассе. Возле первой попавшейся кофейни он выскочил из автомобиля и забежал в нее: к счастью, она уже открылась. Заплатив за кофе, он попросил телефон. «Только бы он был на месте, только бы он был на месте», — как молитву, твердил он про себя. Номер не отвечал. Обжигаясь, Хартман проглотил кофе. Заказал еще чашку, минут десять просидел без движения и снова набрал но- мер. На сей раз Чуешев снял трубку.

—Где княжна? — спросил Хартман.

—Ты знаешь.

—Останови ее. Срочно.

—Что-то случилось?

—Останови. После объясню.

Тот факт, что Хартман пренебрег угрозой прослушивания телефонной линии службой безопасности и позвонил Чуешеву в контору, указывал на нечто экстраординарное. Именно сегодня из филиала Банка торговых коммуникаций должен был выехать автобус со злосчастными архивами, который вызвалась сопровождать Элен. Раз Хартман потребовал остановить княжну, значит возникла опасность, угрожавшая непосредственно ей. Чуешев испугался. Он спустился на улицу, дошел до ближайшей телефонной будки и набрал номер банка Элен. Ему ответили, что девушка еще не появлялась. Он вспомнил, что утром Элен намеревалась побывать у Лазаревой, чтобы передать ей какие-то лекарства, и немедленно позвонил мадам. Та сняла трубку.

—Да, Леночка уже звонила. Я жду ее где-то через полчаса, — защебетала Лазарева. — Она ангел, ангел. Она привезет мумие. У меня ведь астма, мигрень. Я так измучена. Представьте, вчера я выступала в посольстве Португалии и на полуслове стала задыхаться. А потом такая головная боль! Леночка сказала, что у нее есть мумие. Вы пробовали мумие? От всего помогает. Спросите у Леночки — может, она и вам даст?

—Анна Поликарповна, подождите, — взмолился Чуешев. — У меня же к вам просьба, огромная просьба!

—Да-да?

—Обязательно, во что бы то ни стало задержите Элен, когда она приедет. Не отпускайте ее никуда, пока она не позвонит мне.

—Ну, конечно, хорошо. К чему такой пыл? Я ее задержу и скажу, чтобы она вам позвонила. А в чем дело?

—Анна Поликарповна, золотая, надо ее задержать, потому что иначе случится беда. Сейчас я не могу объяснить вам всего, но расскажу всё при встрече. Главное, чтобы она мне позвонила, как только появится. Я буду ждать.

—Ах, какие тайны! Не волнуйтесь, я все ей передам. Леночка — ангел, такая отзывчивая. А прямо сейчас у меня начинаются лазаревские чтения в узком кругу, и мне нельзя ударить в грязь лицом. Это мумие меня спасет, я уверена. Жаль, что вы не услышите сегодняшних выступлений. Без преувеличения, такое бывает раз в жизни. Профессор Коррини, астролог Волорожина и поэт, мудрец… как его… ну, вы его хорошо знаете. Мигрень уже мешает мне думать. Скорее бы приехала Леночка.

Чуешев бегом вернулся к себе в бюро и замер возле телефона. Выезд запланирован на час. Чуешев глянул на часы: сейчас 11.15. Значит она рассчитывает появиться в банке где-то за полчаса-час до отбытия. Время еще есть. Она приедет к Лазаревой, та скажет ей, чтобы она позвонила ему, что он просил ее задержать. Она, конечно, позвонит, поскольку догадается, что что-то случилось — иначе, зачем бы он стал устраивать переполох? И если до сих пор она не позвонила, значит, еще не доехала до мадам, и надо набраться терпения и ждать, ждать.

Прошло полчаса. Он пытался что-то читать — безуспешно. Потом — еще пять минут. Не в силах больше выносить ожидания, Чуешев схватил трубку телефона. Номер долго не отвечал. Наконец гудки прервались, и послышался сдавленный полушепот мадам:

—Вас слушают.

—Это я, Макс. Где Элен?

—А она уехала.

—Как уехала? — оторопел Чуешев.

—Привезла мне мумие и уехала. Такая умница, анг…

—Я же просил вас задержать ее!

—О, она куда-то очень спешила. Простите, Макс, но из головы вон. Да и не могла я с ней говорить. У меня же чтения. Вот как раз сейчас энергично, вдохновенно выступает профессор Коррини из Болонского университета. Прервать его? Неуважительно, невежливо. Тем более его восприятие наследия гениального Лазарева потряса…

—Когда? Когда она уехала?

—Кто, Леночка? Минут десять назад.

—Может, она еще там?

—Нет, она села в автобус, я видела.

—Что вы наделали! — заорал Чуешев. — Что вы наделали!

Минуту-другую он растерянно ходил по кабинету. Потом замер на месте. Часы показывали 11.57. Он схватился за голову, взлохматил волосы и бросился наружу. Чуешев не имел права этого делать, но, добежав до телефона, он набрал номер офиса Хартмана.

—Она уехала, — заставляя себя говорить ровно, сказал он. — Я не смог ее задержать.

—Туда? — помолчав, спросил Хартман.

—Да.

—Ты где?

—Возле конторы.

—Стой там. Я сейчас буду.

Прошли тягостные семнадцать минут, прежде чем «фиат» Хартмана выскочил из-за поворота. Чуешев запрыгнул в машину.

—Сколько до банка? — спросил Хартман.

—Если повезет, минут двадцать-двадцать пять.

«Фиат» сорвался с места. Как назло, город был забит воинскими подразделениями, которые куда-то перемещались, то и дело перекрывая движение на улицах. Пришлось выруливать на тротуары и объезжать пробки переулками. «А если это провокация?» — вдруг спросил Хартман. Чуешев долго молчал, по- том тихо сказал: «А если нет?» Где-то позади раздался и затих полицейский свисток. Хартман гнал, как мог, но добраться до банка Элен им удалось только через тридцать пять минут. Чуешев выскочил из машины и побежал ко входу. Большая стрелка часов на башне административного здания переместилась на одно деление — 12.51.

Седой администратор в полосатой бабочке под бархатным пиджаком перелистывал банковские документы, по старинке используя деревянные счеты. Чуешев огляделся и подошел к нему.

—Прошу вас, пожалуйста, позовите сюда фрау Звягинцеву, — попросил он.

Администратор, не глядя на него, ответил:

—А ее нет. Она уехала.

—Как уехала?

—Уехала по делам.

—Но ведь она должна была уехать в час! — почти крикнул Сергей.

Администратор снял очки и задержал на нем внимательный взгляд.

—Да, молодой человек, но она уехала на пятнадцать минут раньше. Раньше, понимаете? Ничего удивительного.

—А куда? — осевшим голосом спросил он.

—Этого я не могу сказать. Что прикажете ей сообщить?

Чуешев не ответил, он был слишком подавлен. Тогда администратор вновь нацепил очки, встряхнул бумаги, чтобы продолжить свое занятие, и сухо произнес:

—Все, что я знаю, молодой человек, это то, что сейчас она едет в сторону Бадена.

Они догнали его на Калькбрайтештрассе, сразу за трамвайным депо «Калькбрайте». Желтый «саурер» с почтовым рожком на бампере мчался по параллельной Баденерштрассе, оставляя за собой шлейф грязного дыма из-за дрянного топлива на цюрихских заправках. Внезапно сквозь пелену серых облаков пробилось солнце, отчего автобус вспыхнул канареечным светом.

«Фиат» Хартмана, форсированно рыча, медленно сокращал разрыв между собой и «саурером». Хартман вдавил в пол педаль газа. «Еще немного», — сказал он. Чуешев смотрел прямо перед собой и молчал. Движение на Баденерштрассе уплотнилось. Автобус немного сбавил скорость. И тогда их «фиат» поравнялся с ним.

Чуешев увидел ее сразу. Элен сидела в середине автобуса возле окна. На ней был темно-зеленый берет. Она смотрела вниз, на колени, возможно, читала. Прямо перед ней замер плечистый тип в плаще и сдвинутом на нос кожаном кепи, открывающем широкий бритый затылок. Сзади ссутулился другой, примерно такой же комплекции, только в модной шляпе-трилби, он курил, зажав сигарету в кулаке, флегматично пуская через нижнюю губу дым в потолок.

Хартман гнал машину по узкой Калькбрайтештрассе вровень с автобусом, то и дело огибая едущих по обочине велосипедистов. Чуешев прижался виском к стеклу и молча смотрел на Элен. Непослушная прядь выбилась из-под берета, девушка поправила ее и, жмурясь на бьющие в глаза солнечные лучи, рассеянно поглядела в окно. Она не сразу обратила внимание на несущийся по параллельной улице «фиат». Но вот ее взгляд зацепился за автомобиль, вот коснулся сидящего в нем человека — и лицо Элен озарилось радостным удивлением. Он ответил слабой улыбкой. Элен выразительно посмотрела в затылок сидящему перед ней мужчине, предупредив, что вынуждена соблюдать осторожность. Чуешев понимающе кивнул. Он глядел на нее, не отрываясь ни на секунду, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему отвлечься хотя бы на миг. Врывавшийся в приспущенное окно ветер трепал его волосы. На губах Элен играла неуверенная улыбка, будто она стеснялась своих эмоций. Она обернулась, кому-то что-то сказала и вновь повернула к нему свое лицо, светящееся нежностью и надеждой. Она ожидала, что он улыбнется, но он не мог. Просто не мог и всё. «Да, да», — кивнул он, чтобы показать, что он здесь, рядом, что он понимает ее и чувствует.

На пересечении с Людвегерштрассе улица, по которой мчал «фиат», уходила влево.

—Сейчас свернем, — сказал Хартман.

Чуешев не слышал, он смотрел на Элен. Завидев впереди по- ворот, она слегка помахала ему пальцами, прощаясь, а он не ответил.

Несколько безнадежно коротких секунд — и «фиат» разъехался с «саурером» почтовой службы в разные стороны.

«Финансовому ковбою» Баю не хватило влияния, он не смог ничего сделать, кроме как узнать время и маршрут следования автобуса с архивами БМР. Поэтому приоритет в решении проблемы сместился к Хьюго Маршалю по прозвищу Мухобойка с его простыми, грубыми, но результативными методами.

Маршаль занял позицию в заброшенном доме, со второго этажа которого до самого горизонта просматривалась Баденер-штрассе. Расстегнув брезентовый чехол, он достал оттуда фаустпатрон, метровый немецкий противотанковый гранатомет, и зарядил его гранатой. Затем выглянул в окно, приложив к глазам бинокль. На трассе появился желтый автобус. Маршаль посмотрел на часы и покачал головой — автобус приехал раньше часа, который обозначил Бай. Подхватив оружие, он спустился вниз и замер в подъезде с выбитой дверью, предварительно подняв на гранатомете прицельную планку. Прислушался… автобус приближался, был уже слышан рев его двигателя. Тогда Маршаль взвел ударный механизм, выступил из дома и твердым шагом направился к трассе. Расстояние между ним и автобусом стремительно сокращалось. Обеими руками Маршаль обхватил ствол фаустпатрона, поместил его под мышкой. Выйдя на середину трассы, он замер, прицелился и, выждав несколько секунд, нажал спусковое устройство. Вышибной заряд, воспламенившись, выбросил гранату из ствола, сзади вырвалась огненная струя пороховых газов. Развернув в полете лопасти стабилизаторов, граната понеслась в лоб автобусу, водитель которого в последнее мгновение бросил руль и в ужасе закрыл голову локтями.

Княжна ничего не успела понять и почти ничего не почувствовала…

На загородной дороге, прямо в поле, стоял «фиат» Хартмана. Сам Хартман, прислонившись к радиатору, молча курил, осыпая пальцы пеплом, который забывал стряхивать с догорающей сигареты. Чуешев, свесив голову и расставив ноги, сидел на подножке. Над свежими, изумрудно-зелеными травами птицы свистели совсем уже по-весеннему.

Цюрих — Берлин, 6—8 марта

Анри Бум и правда не появлялся в кирхе Гутхирт после того, как капеллан, с которым у него установились добрые отношения, шепнул ему, что слышал, как викарий Жозеп говорил о нем с неким посетителем, судя по акценту, немцем — кто-то сказал, что этот человек служит в гестапо. Якобы викарий интересовался, может ли тот сказать что-то о господине Буме и еще о каком-то человеке, имеющем шведское имя, но на самом деле являющемся полуиспанцем. Бум насторожился — и не напрасно: он заметил за собой слежку, по всем признакам, со стороны той самой организации, о которой ему говорил капеллан.

Сказать, что Бум испугался, — ничего не сказать: на фоне близящейся развязки его охватила настоящая паника. Отношения с гестапо никоим образом не входили в его планы. Он знал и их хватку, и их методы, далекие от интеллигентских манипуляций Шелленберга, которого, кстати, он поставил в известность о своих опасениях, но не дождался ответной реакции. Все надежды на послевоенное благополучие запылали в его воображении погребальным костром. Он замкнулся. Свел отношения с дочерью к телефонным разговорам. В клинике появлялся в первой половине дня. Дурные предчувствия мучили его. Дома, сидя в кресле возле своей роскошной английской радиолы «RGD», он до глубокой ночи слушал Гленна Миллера, Бенни Гудмена, Арти Шоу, Каунта Бейси, все эти «Moonlight Serenade», «Sing, Sing, Sing», «Begin The Beguine» — и мысленно уносился в мир грез, где нет войны, Шелленберга, гестапо, а есть только покой, один сплошной покой. Он любил джаз, любил дочь, любил комфорт. И вот теперь это всё зашаталось. Что угодно, но Бум не мог выйти из игры своих эсэсовских кураторов, чтобы переждать грозу. Могло вылезти многое такое, что сделало бы его объектом интереса победителей. Бум голову сломал, думая, как теперь ему поступить. И вот когда по радио мягким голосом Джимми Уэйкли с женским вокалом в тысячный раз зазвучала «You are my sunshine», он решил поговорить с Хартманом, так как догадывался, какого полуиспанца имел в виду викарий Жозеп.

Они встретились в центре города на станции фуникулера Цюрихбергбан, которая разместилась внутри жилого дома, и, поднимаясь наверх, к Федеральной политехнической школе, в пустом красном вагоне, Бум за минуту сорок секунд изложил Хартману суть своей озабоченности, не скрыв, что стало причиной его тревоги. Он рассудил, что Хартман — темная лошадка, однако нет сомнений, что его ресурс много больше, чем можно было вообразить. Кому он служит — Бог весть, но явно кому-то серьезному, и если приоткрыть перед ним дверь к некоторым связям, например, к римским святошам, то, глядишь, можно будет рассчитывать на какую-никакую защиту. Подобные умозаключения диктовались не столько опытом, сколько растерянностью.

Бум почувствовал слабость своих покровителей в преддверии скорого крушения. Ему требовался новый стальной кулак.

Выслушав Бума, Хартман уточнил имя викария и предположил, что тому зачем-то захотелось собрать информацию о своих прихожанах. «Я не являюсь прихожанином его церкви, — возразил Бум. — Я вообще не посещаю церковь, поскольку склоняюсь к агностицизму. Это — во-первых. Во-вторых, он интересовался и вами. Предположу, что вы тоже не бываете в Гутхирте. Ну, и согласитесь, весьма странно наводить справки о прихожанах у гестапо. — Он затравленно посмотрел на Хартмана: — К тому же за мной следят». Хартман пожал плечами: «Мда-а, так что вы ждете от меня?» — «Всё довольно просто, Франс, — заговорил Бум неожиданно горячо, — мне нужна защита, прикрытие. Вам, я думаю, тоже. Не знаю и не желаю знать, кто за вами стоит, но вам, лично вам, Франс, могу предложить не только дружбу, но и возможность заручиться поддержкой Ватикана. Пусть вас не удивляет, но ведь я давно с ними сотрудничаю. Да-да, давно. Стоит ли говорить об их значении, особенно сейчас. А с нацистами меня не связывает ни- чего, поверьте, ничего, кроме страха потерять своих близких. Они не оставили мне выбора». Дальше он долго, сбивчиво уверял Хартмана в приверженности республиканским идеалам и ненависти к гитлеризму. Хартман сочувственно кивал и слушал.

Темнело. По буковой аллее они вышли к смотровой площадке Политерассе и сели там на скамейку. В лицо им дохнуло весенней сыростью. Гряда Альп на горизонте подернулась кофейной дымкой. Меж синих горбов крыш побежали ярко-желтые струйки улиц, и все пространство покрылось брызгами загорающихся окон. Снизу доносился утробный гул.

Хартман положил ногу на ногу, втянул в легкие влажный воздух и сказал:

— Я знаю одного крестьянина, очень мудрого человека. Мудрость его заключается в форме существования. Он, как даосский монах, живет одним днем, сегодняшним. И думает лишь о том, как перед сном допьет свой стаканчик лангатуна. Успокойтесь, Анри. День скоро закончится. Идите домой, выпейте виски. А о том, что будет, мы с вами подумаем завтра.

Хартман не лукавил. Он и впрямь намеревался позаботиться о безопасности стоматолога, в котором увидел объект перевербовки. Что до Бума, то он заметно ожил: Хартман умел вселять надежду. Они распрощались на набережной Лиммат, довольные друг другом. Прикупив у уличного торговца пакетик сырных крепфли и пару бутылок пива, Бум с чувством успешно выполненного дела поспешил домой, где его ждала джазовая про- грамма BBC Light, предположительно, до глубокой ночи.

Но он не успел. Спохватись Бум хотя бы днем раньше, и шанс на завтра, на джаз по ночам мог и возникнуть. Прямо в дверях собственного дома его скрутили и в наручниках грубо запихнули в подъехавший черный «мерседес-бенц». Он не проронил ни слова, поскольку окаменевшие профили сидевших по обе стороны от него субъектов в одинаковых плащах не оставляли сомнений, с кем он имеет дело. К тому же накрывший его девятый вал ужаса всецело сковал в нем способность к какому бы ни было действию. Ему просто не верилось, что такое может случиться с ним — умным, опрятным, талантливым.

На переднем сиденье Шлихт ел слоеные пирожки с сыром Бума и запивал их его же пивом, то и дело ругая «Шютценгартен»: «В распоследней забегаловке рейха пенистое лучше, чем это швейцарское пойло!» По радио играл джаз-бэнд кларнетиста Клода Лютера. Устав получать выволочки от Шольца, Шлихт начал действовать по собственному разумению, как говорится, на свой страх и риск, благо в подчинении у него было трое головорезов, готовых на все, лишь бы задержаться в спокойной, сытой по сравнению с рейхом Швейцарии подольше. Поскольку из участников переговоров Шелленберга с янки, помимо Хартмана, трогать которого было запрещено, Шлихту был известен только Анри Бум, он решил взяться за Бума. Ничего другого он придумать не мог, как ни старался.

В тридцати километрах от Цюриха в горном лесу гестапо владело охотничьим домиком. Место было глухое, к нему вела единственная дорога, больше похожая на тропу. Туда и был доставлен стоматолог. Полночи с небольшими перерывами Шлихт изнурял его допросами, которые сопровождались истязаниями с применением подручных средств, как то: раскаленная кочерга и швейные иглы. Почти сразу, не дожидаясь побоев, Бум вывалил абсолютно всё, что знал и о чем догадывался в связи с переговорами, но Шлихту было мало, ему казалось, что стоматолог что-то не договаривает, и потому он приказал перейти к экзекуции. Невзирая на мольбы, Бума при- вязали к столу. Шлихт сидел на скамье напротив, наблюдал за происходящим, и в голове у него крутилась одна и та же дурманящая, странно притягательная мысль, заставлявшая маленькие глазки жадно расширяться: «Неужели такое возможно? Вот так, безжалостно, властно манипулировать чужой болью?» — и спина покрывалась колючими мурашками, как бывает в постели с желанной женщиной.

Светлой, детской любовью Шлихт любил кино — и не просто кино, а любовные мелодрамы. Сколько раз завороженно, как в первый раз, смотрел он знакомые до последней реплики «Люби меня», «Девушку моей мечты», «Игру в любовь», «Мы делаем музыку». В силу природной сентиментальности Шлихт проживал экранные истории, как собственные. Он даже мог пустить слезу в особенно трогательных сценах. Когда вместе с дочерью они смотрели на Кристину Зёдербаум, Густава Фрёлиха, Марику Рёкк или Ольгу Чехову, им казалось, что и в их жизни приключалось нечто подобное, тем более что фройляйн Шлихт сама мечтала выбиться в актрисы и даже снималась в паре массовых сцен на киностудии в Бабельсберге. Зачарованно наблюдая за мучениями стоматолога, Шлихт ловил себя на абсурдном впечатлении, будто всё это творится не с ним, а в каком-то удивительном фильме, где вот-вот появится Ильза Вернер и обернет происходящее в сцену из легкомысленной оперетты.

К трем часам все устали и забылись сном. Бум к этому моменту пребывал в глубоком обмороке. Проснувшись, Шлихт растолкал подчиненных. Они быстро позавтракали бутербродами с молоком. Затем он приказал связать тихо постанывающего стоматолога и уложить его в багажник «мерседеса». Одного из своих сотрудников Шлихт оставил в доме, с двумя другими двинулся в путь, заняв заднее сиденье в автомобиле. Когда они проехали значительное расстояние, Шлихт хлопнул себя по лбу и приказал остановиться.

— Кляп! — воскликнул он. — Зигфрид, пойди, заткни ему пасть какой-нибудь тряпкой.

Открыв багажник, Зигфрид нашел промасленную ветошь и засунул ее в рот плачущему Буму.

Потребовалось чуть меньше полутора часов, чтобы по петляющей дороге добраться до границы. В районе Шаффхаузена, через действующее «окно» СД они благополучно переехали на территорию рейха. Оттуда через Зигмаринген вышли на Штутгарт и далее на предельной скорости погнали машину в Берлин.

Весь семичасовой путь Шлихт проспал и пробудился лишь на подъезде к Ванзее, когда за окнами замелькали фасады роскошных особняков. «Гони, гони», — пихнул он водителя в спину. Проскочили Михендорф. Слева за озером остался позади Потсдам. В Тиргартене было на удивление пустынно. Прохожие удивленно провожали глазами несущийся по улице автомобиль. Вырулив на Курфюрстенштрассе, «мерседес-бенц» Шлихта резко затормозил возле штаба отдела РСХА IV В4, куда перебралось руководство гестапо с виллы СД на Ванзее. Шлихт выскочил из машины и, переваливаясь с боку на бок, подбежал к дежурному на входе.

—Вызовите сюда штурмбаннфюрера Шольца, — приказал он.

Шольц только что вернулся из Имперского министерства авиации, где Геринг провел многословное и бестолковое совещание ни о чем, сел за стол, аккуратно разложил перед собой оперативные документы, когда с вахты позвонили и сказали, что его желает видеть штурмбаннфюрер Шлихт.

— То есть как? — не понял Шольц. — Что значит — хочет видеть?

—Он здесь, штурмбаннфюрер, — ответил дежурный. — Ждет вас на улице.

Озадаченный Шольц торопливо поднялся из бункера наружу. Действительно, перед входом топтался Шлихт собственной персоной, лицо которого при виде Шольца прорезала самодовольная улыбка.

—Я выполнил ваше задание, штурмбаннфюрер, — с победным видом доложил он и поскреб ногтями по рыхлому подбородку: — Извините, не было возможности побриться. Я привез неоспоримое доказательство наличия переговоров бригадефюрера Шелленберга с американскими подонками в Берне. Прошу вас.

Он подвел Шольца к «мерседесу», возле которого стояли навытяжку два оперативника. Слегка похлопал ладонью по крышке багажника и торжественно открыл ее. Шольц заглянул в него. Внутри, скрючившись, лежал Анри Бум. Он был крепко связан. Изо рта у него торчала грязная тряпка. Глаза закатились. Бум был мертв. Он не успел сказать своим мучителям, что из-за искривления носовой перегородки у него затруднено дыхание.

Шольц медленно выпрямился. Заглянул в бегающие под стеклами маленьких очков глазки Шлихта и очень тихо сквозь стиснутые зубы процедил:

—Болван. Глупый, хитрый болван.

Берлин, Панков-Кройцберг, 9 марта

Февральские налеты ввергли берлинцев в трепет. 26 февраля свыше тысячи «либерейторов» и «летающих крепостей» В-17 под прикрытием восьми сотен истребителей Р-51 «Мустанг» обрушили на город почти три тысячи тонн бомб, не встретив на своем пути почти никаких препятствий. Это была вторая масштабная атака 8-й армии ВВС США, базировавшейся в Англии. Берлин погрузился в подобие ада. Темпельхоф, Шёнеберг, а также некоторые центральные кварталы превратились в груды камней. Число погибших не поддавалось учету. Раненых выносили несколько суток. С утра до ночи женщины и дети собирали фрагменты разорванных человеческих тел, складывая их, где на носилки, где в виноградные корзины, и перетаскивали поближе к месту, откуда их забирали изрядно потрепанные «богварды». Ужас переплавлялся в отупелое безразличие, и, присев на края корзин, полных окровавленной плоти, люди жевали хлеб, намазанный искусственным медом, и обсуждали несущиеся из уличных репродукторов новости. Вокзалы трещали от наплыва беженцев. Битком набитые людским мясом и уцелевшим после бомбежек барахлом железнодорожные составы расползались в разные стороны, унося с собой надежду на спасение и веру в то, что как-нибудь всё образуется.

Как бы там ни было, криминальная полиция работала — и работала на совесть, хотя некоторые преступления, как квартирные кражи во время бомбардировок или изнасилование, все реже попадали в орбиту ее внимания. Мешало гестапо, из-за острейшего дефицита кадров подмявшее под свои нужды практически все резервы и возможности крипо. Инспекторам приходилось заниматься охраной военнопленных, участвовать в облавах и арестах подрывных элементов. Однако, когда дело касалось смерти высокопоставленного сотрудника СС, опытный криминальрат всегда был под рукой.

Вот и сейчас Гесслиц гнал полицейский «опель» в Панков, где в дешевом борделе на Ниццаштрассе обнаружили тело некоего штандартенфюрера с дырой в голове. Ночью был новый налет, на сей раз британских «москито», не такой мощный, как предыдущие, но пожары не могли потушить до сих пор. За окнами машины проносились перекошенные остовы пострадавших зданий, то и дело вспыхивающие ярким пламенем от порывов ветра. Сидевший рядом с Гесслицем Кубек боролся со сном, растирая слезящиеся глаза костяшками пальцев.

—Слыхал? — спросил он. — Небе казнили.

—Где?

—В Плётцензее. Якобы его подвесили за челюсть, и он трепыхался на крюке минут пятнадцать.

—Господи, какие фантазеры работают у нас в гестапо.

—Не говори. И что ему не сиделось, где он там прятался?

—В Мотцене.

—А всё из-за бабы. Хейде Гоббин помнишь? Нет? Из наших, А3, ну, женский отдел. Такая полненькая блондинка вот с такими баллонами. Она к нему бегала, об этом все знали. Литценберг ее тряхнул, она и посыпалась, говорят, из ревности — думала, он с другой крутит, вот и сдала. И что в нем бабы находят, не понимаю? Ладно бы — Густав Вальдау!

—А что, Густав Вальдау красавец, что ли?

—Мне нравится.

—Вот ты к нему и бегай.

—О-хо-хо, шутник.

—Между прочим, едем в любимый бордель Небе. Его там хорошо знают.

—А есть в Берлине бордель, где его знают плохо?

—Тоже верно.

Мужчина лежал в измятой постели на боку, до пояса при- крытый казарменным одеялом. На нем была серая нижняя рубашка с длинным рукавом армейской формы. На плечиках в распахнутом шкафу висел полевой мундир штандартенфюрера. В комнате царил разгром: шторы сдернуты, кувшин с водой разбит, вещи разбросаны по полу. Рука покойника лежала на рукоятке «вальтера».

Гесслиц и Кубек постояли в дверях, оглядывая комнату, по- том зашли внутрь и, не сговариваясь, занялись каждый своим делом: Кубек взялся обыскивать карманы одежды штандартенфюрера, Гесслиц — осматривать труп.

—Не знаю, Вилли, вот я спрашиваю у нашего пастора: почему за всю свою жизнь я не видел ни одного чуда, а только слышал, как святые творят чудеса? — говорил Кубек. — И знаешь, что он мне ответил? Ты просто не встречал святых. Надо пони- мать, вот встретил бы — и поверил. А так, говорит, они тебя стороной обходят, ибо видят, что слаб ты в истинной вере. А откуда ей взяться, истинной, коли я про чудеса только в книжках читал?

—А что ты понимаешь под чудом? — поинтересовался Гесслиц, рассматривая пулевое отверстие в черепе трупа. — Для кого чудо — в клозете просраться… Ну, это никакое не самоубийство. Копоть на ране отсутствует. Рука чистая, пистолет — тоже… Тебе, старина, в цирк бы сходить. Помню, в двадцать пятом взяли мы одного щипача. Так облапошивал — Гудини делать нечего. От указательного пальца прикуривал. Тебе бы вот с ним пообщаться насчет чудес.

—Курок, что ли? Да я его знаю. Нет, это не то… А документиков-то в барахлишке нету. Кто-то подчистил… Чудо, Вилли, это когда… ну, я не знаю… когда всё в тебе перевернётся. Когда, понимаешь, другим стал. Вот увидел — и всё. Пастор говорит, святые меня не замечают. А это правильно? Кого же им замечать, как не того, кто сомневается? Кто видел чудо, тому какой смысл его еще раз показывать?

—Ну, давай я тебе покажу.

Гесслиц вытянул вперед кулаки, открыл — на одной ладони лежала зажигалка. Сжал кулаки, открыл — зажигалка лежала уже на другой ладони.

—Да ладно, — отмахнулся Кубек, — это старый трюк. У тебя две одинаковые зажигалки. И ты не святой, Вилли. Уж извини, но ты не святой.

—Криминалиста, как я понял, не будет. Кому снимать отпечатки? — Гесслиц, кряхтя, выпрямился. — Я вот как думаю, дружище, чудо — это ж не фокусы. Ты вон ждешь, чтобы кто-нибудь по воде походил, мертвый бы ожил. Оживет мертвый — ты и поверил. А вытащат человека из руин живенького — так он вприпрыжку бежит в кирху свечки ставить. Ты не в других ищи, ты в себе ищи.

—Да чего там искать? Я там всё знаю. Не больно-то интересно… Кто-то спер у него все документы. Но зато я нашел вот это! — Кубек показал губную гармошку и выдул из нее несколько нот. — Должно быть развлекался на фронте. Бедняга, воевал, воевал, а пулю получил в дешевом бардаке.

—Да, не повезло парню.

—Всё лучше, чем болтаться, как плотва, на крюке в грязном подвале. Бррр.

—Кликни-ка бандершу. И пусть возьмет девку, с которой он кувыркался.

Явилась крупная, одутловатая женщина в грязном переднике, с засученными рукавами, больше похожая на рыночную торговку, чем на хозяйку борделя. На губе висел дымящийся окурок.

Гесслиц оглядел ее с гримасой предельной усталости.

—Ну что, — сказал он, — какие будут версии случившегося?

—Какие версии? — грубым басом ответила та. — Самоубился. А с чего, это ты у него спроси.

В дверях показалась кутающаяся в вязанную кофту худая девушка с испуганными круглыми глазами.

—Ясно, — кивнул Гесслиц. — А это кто?

—Как кто? Ты же сам просил позвать девочку.

Гесслиц взял девушку за руку и заставил покрутиться перед ним. Потом сказал:

—Не эту. — Он указал на брызги крови возле двери. — Ту, которую подстрелили. Ты, Марта, вроде умная женщина, кого дурить собралась?

—Стреляли где-то отсюда, — отметил Кубек, отойдя на пару шагов от шкафа. — Две гильзы. Но это не из «вальтера». Это «люгер». Он выстрелил сперва в него, а потом в нее, когда она убегала. Так скорее всего.

—Ну! — рыкнул Гесслиц.

Женщина поджала губы. Некоторое время напряженно сопела. Потом ответила:

—Девочку я отпустила. Подлечиться.

—Где она живет?

—Не знаю. Где сейчас все живут? В каком-то подвале.

—И куда он ей угодил?

—В ногу. Так, небольшая царапина. Пулю найдешь в стене. Я ее перевязала и отпустила. Вот и все.

—Осталась самая малость. — Гесслиц присел на кровать. — Кто он?

—Послушай, Вилли, это имеет ко мне отношение лишь постольку, поскольку случилось в моем заведении. Но я не сижу возле каждой парочки, чтобы они чего-нибудь не натворили. Какой-то идиот открыл стрельбу…

—Кто он, Марта? У них тут тройничок был, что ли?

—Хочешь, чтоб и меня подстрелили?

—Это не мои проблемы. Говори, кто он, или поедешь с нами. Учитывая, что крипо и гестапо сейчас одно и то же, познакомишься с интересными людьми из тайной полиции. Убийство штандартенфюрера — это по их части. Камеры у нас теперь общие, так что…

—Костлявый! — крикнула женщина и заплакала.

—Ого, — сказал Кубек, закуривая, — Костлявый в Берлине? У него же в башке одна только кость. Я брал его в Потсдаме год назад. Ограбили кассу в страховой. Но он сбежал во время бомбежки. Он чего Костлявый-то — умеет суставы выворачивать. Вывернул, вытащил руки из наручников и смылся.

—Ладно, — буркнул Гесслиц, — рассказывай, как было дело.

—Дай закурить.

Гесслиц протянул ей сигарету и щелкнул зажигалкой.

—А чего рассказывать-то? — Она затянулась дымом, всхлипывая. — Приперся Костлявый. Давай девчонку, говорит, ну, ту самую, с которой штандартенфюрер. Я ему — занята, говорю. А он же псих. Где, орет, — и пистолет мне под нос. Ну, я сказала, что наверху. А там уж ничего не видела. Только — стрельба. Девочка выскочила, нога в крови. Мы с ней на кухне спрятались. Он и сбежал. Я у нее — что случилось? Ворвался, говорит, бешеный. Выметайся, кричит, отсюда, это моя девка! Штандартенфюрер — за пистолет. А он и давай палить во все стороны.

—А где его искать?

—Ну и вопросы у тебя, Вилли.

Возвращаться пришлось в объезд: пока разбирались с убийством, прямо на Банхофштрассе рухнула стена пострадавшего от попадания зажигательной бомбы дома. По пути повстречали еле ползущий катафалк крипо, направлявшийся к борделю.

—Заждались! — язвительно проорал Кубек, высунувшись в окно.

—Скажи спасибо, что вообще едем, — отозвался водитель катафалка. — Трансмиссия ни к черту! Того и гляди встанем.

—Черт бы забрал всех амеров и томми! — пробормотал Кубек при виде напрочь разрушенной улицы. — Разбомбили аптеку, где я покупал своей Эльзе лекарства от диабета. Я поехал, думал порыться в щебне: может, хоть что-нибудь найти. Куда там! Всё в требуху. И никакого тебе чуда. Где теперь я буду покупать лекарства?..

Гесслиц молчал. Он думал о маленькой Сенте, которая ждала его дома, — и только о ней. Сегодня был важный день, и Гесслиц не мог думать ни о ком другом…

—Вот интересно, Гесслиц, — сказал Шольц на последней встрече, — вы же немец. И как получилось, что вы работаете на врага Германии?

Гесслиц смерил щуплую фигуру Шольца тяжелым взглядом.

—А кто Германии друг? — хмуро спросил он. — Вы, что ли? Гитлер, гестапо?

—Ну, знаете, я не ощущаю себя ее врагом.

—Так ведь и я тоже.

—Тогда почему вы не с нами?

—Потому что вы — не Германия. Когда начинается гангрена, нужно отрубить руку, чтобы спасти человека. Как бы ни было горько и больно.

—Немцы гибнут от рук врагов, с которыми вы сотрудничаете.

—Немцы гибнут потому, что Гитлер бросает их под гусеницы более сильной военной машины. Без малейшего сомнения и готовности к компромиссу. А еще потому, что их втянули в бесчеловечную авантюру, за которую будут расплачиваться поколения.

—Но бомбардировки, Гесслиц.

—Как видите, я разделяю судьбу несчастных немцев. А вы, Шольц, чувствуете себя патриотом?

—Как вам сказать… Я делаю, что могу и умею. Этого не мало.

—Любопытно, кому вы будете служить после поражения? Если уцелеете. Уж не тем ли, кого вы сейчас называете врагами?

—Думать об этом — уже предательство.

—А я считаю, что предательство — об этом не думать. Нацизм падет, но Германия будет жить дальше.

—Вряд ли она обойдется без тайной полиции.

—Конечно. Но полиция не будет служить Гитлеру. Вот вы, работаете в гестапо, но клинья подбиваете к амерам. То есть к врагу. Где же ваш патриотизм до гробовой доски?

—Никто не отменял политическую игру.

—Главное не заиграться. Особенно в патриотизм гестаповского замеса. Будет трудно взять свой Большой шлем на выходе. Если вообще возможно.

—Вы не боитесь, что я передам ваши слова группенфюреру?

—Не боюсь, потому что вы их передадите в любом случае. Но пока я вам нужен, вы будете помалкивать. Как, впрочем, и тогда, когда я буду вам не нужен.

—Вы, Гесслиц, умный, опасный зверь. С вами приятно иметь дело.

—Дело?.. Я видел ваши лагеря, Шольц, забитые измученными людьми. Вы будете говорить, что ничего не знали, но я видел.

Смеркалось. Моросил мелкий дождь. Гесслиц, устало хромая, шагал по вдрызг разбитой Инсбруккерштрассе, от которой остался лишь чудом уцелевший церковный шпиль. Он шел в направлении станции метро «Инсбруккер Платц». Он спешил как можно скорее оказаться дома. Будто в ожидании новых бомб и новых разрушений, оскалившиеся руины напряженно глядели в тусклое олово небес.

Гесслиц невольно замедлил шаг. Его почему-то поразил вид сидевшей на обочине женщины в старом пальто и шерстяной шапочке на голове. Она была окружена сумками и чемоданами и сидела на большом чемодане. На нем же лежал огромный рюкзак с вылезающими из него тряпками, лямки которого были накинуты на плечи женщины. На коленях она тоже держала ка- кие-то сумки. В ногах жался грязный белый пес на веревке. Всё, что у нее осталось. В лице молодой женщины была пустота. Она сидела и ждала. Казалось, она может сидеть на грязной улице посреди серых руин до бесконечности, покорно дожидаясь чего-то, что никогда уже не будет прежним.

Гесслиц вздохнул, пригнул голову и медленно прошел мимо.

Приближаясь к своему дому, он чувствовал, как постепенно его охватывает непривычное волнение. Дело в том, что сегодня вечером, где-то уже через час, фрау Зукер с девочкой должны были наконец выбраться из Берлина, чтобы отправиться в Кведлинбург к сестре Норы.

Прежде чем зайти в подъезд, он обошел прилегающие к двору улицы и переулки, чтобы увериться, что на них нет подозрительных лиц. Потом он выкурил сигарету, чтобы успокоиться, присев на скамейку перед входом. Посмотрел на часы: через тридцать пять минут должен был прибыть автомобиль Дальвига с номерами ОКХ и необходимыми проездными документами, дающими возможность фрау Зукер и Сенте беспрепятственно проследовать в сторону Анхальта. Всё это Дальвиг обеспечил на свой страх и риск.

Когда он увидел, сколько вещей собрала в дорогу фрау Зукер, то на минуту лишился дара речи. Хозяйственная старушка прихватила с собой даже стиральную доску. Похоже, она намеревалась увезти в Кведлинбург всю свою квартиру. Гесслицу потребовалось все его красноречие и двадцать пять драгоценных минут, чтобы сперва уговорить ее ограничиться самым необходимым, а потом перепаковать багаж. Все это время Сента крутилась под ногами, стараясь завладеть вниманием Гесслица. Наконец, взмокший, он уселся на диване перед девочкой. До выхода оставалось пять минут. Сента взяла его за большие пальцы и сказала:

—Вилли, почему ты с нами не едешь?

—Я не могу сейчас.

—Тогда и я не могу.

—Ну, что ты, я же приеду.

—Когда?

—Скоро. Очень скоро.

—Тогда пусть фрау Зукер едет сейчас, а мы с тобой приедем скоро.

—Нет, милая, так не пойдет. Кто-то должен ухаживать за фрау Зукер.

—Тогда пусть и она не едет.

—Здесь опасно, Сента. Бомбежки. А там тихо, спокойно.

—Но я хочу с тобой.

—Я приеду. Обязательно. Обещаю тебе.

Он взял ее за руку, другой подхватил чемодан с сумкой, и они спустились в темный двор. Там он поставил вещи на землю и вышел на улицу один. БМВ Дальвига уже стоял перед въездом во двор, только за рулем был не Клос, а сам Дальвиг. Гесслиц огляделся и подошел к автомобилю.

—Ты что же, сам поведешь? — спросил он.

—Клос заболел, — ответил Дальвиг, вылезая из машины, чтобы открыть багажник. — Я понимаю, что это неправильно, но шанс единственный. Второй раз я документы не сделаю. С этими-то было возни.

—Ладно, — вполголоса сказал Гесслиц. — Сейчас приведу.

Он вернулся во двор, подхватил девочку на руки, взял вещи. Они подошли к автомобилю. Гесслиц уложил пожитки фрау Зукер в багажное отделение и захлопнул крышку. Сама фрау Зукер и Сента расположились на заднем сиденье.

—А мишка? — всхлипнула девочка.

Гесслиц хлопнул себя по лбу и полубегом вернулся домой, чтобы забрать забытого плюшевого медведя. Сунул его Сенте. Она обняла медведя и тут же отложила в сторону, вцепившись в руку Гесслица.

—Вилли, — пискнула она, захлебываясь от слез, — ты же приедешь ко мне?

—Конечно.

Он мягко высвободил рукав, нагнулся, поцеловал девочку в мокрую щеку. Закрыл дверцу и слегка стукнул по крыше машины. Мотор взревел, и БМВ тронулся с места.

Гесслиц вдруг закашлялся. В его сердце мучительно боролись два чувства: радость от того, что девочка теперь в безопасности, и щемящая опустошенность с исчезновением любимого существа, но радости было больше. Он проводил глазами удаляющуюся машину. Повернулся, чтобы вернуться домой, когда увидел, как из темного переулка медленно выкатился черный «опель» с погашенными фарами и двинулся следом за БМВ Дальвига. В «опеле» сидели двое.

Гесслиц всё понял. Глухо зарычав, он метнулся взад-вперед, затем выхватил из-за пазухи свой табельный «вальтер», рукояткой выбил боковое стекло у припаркованного на обочине трофейного «форда 91», принадлежавшего живущему по соседству подполковнику, открыл дверцу, залез в машину, бросив пистолет на соседнее сиденье. Несколько секунд потребовалось, чтобы разобраться с переключением скоростей. Затем он выдрал из-под приборной панели пучок проводов и замкнул их. Мотор взревел, автомобиль дернулся и рванул вслед исчезнувшему в темноте «опелю».

Дальвиг заметил «хвост», только когда выехал из Тиргартена, и, не сказав ни слова, прибавил ходу в надежде оторваться. До сих пор они выдерживали дистанцию, не пытаясь догнать его машину, вероятно, хотели понять, куда он направится. Как только и они добавили скорости, Дальвигу стало ясно, что он попался. Оставалось гнать машину, уповая на счастливый случай.

Примерно в это же время Гесслиц также увидел их. Он начал настигать «опель», но он как раз ускорился. Машины выскочили на прямую Кронпринцессиненвег в Грюневальдском лесу на пре- дельной скорости. Задачей Дальвига было проскочить лес и резко уйти в сплетение проселочных дорог. Люди в «опеле», по-видимому, поняли, что обнаружены, и решили догнать его как можно скорее. В зеркале заднего вида Дальвиг разглядел испуганное лицо фрау Зукер, на коленях которой, обняв медведя, спала Сента. Он молча покачал головой и вдавил педаль газа в пол.

С диким ревом «форд» Гесслица медленно сокращал рас- стояние с «опелем». Бензин! Гесслиц бросил взгляд на датчик уровня топлива — стрелка мелко дрожала на нулевой отметке. На поворотах зад «опеля» заметно заносило, но он не сбрасывал скорости. Гесслицу стало со всей очевидностью ясно, что гестаповцы пошли на задержание.

В кромешной лесной темноте Дальвиг вынужден был включить фары, тем самым обеспечив людям в «опеле» зримый ориентир. Они по-прежнему гнали машину без световых сигналов, как, впрочем, и Гесслиц, отчетливо различавший контур кузова несущейся перед ним машины. Он опять посмотрел на топливный датчик — стрелка еще дрожала, но, понятно, что времени у него почти не осталось. Вероятно, они наконец заметили его: тот, что сидел рядом с водителем обернулся. Гесслиц коснулся рукой лежавшего на пассажирском сиденье «вальтера».

«Всё! — подумал он. — Баста!»

Он пару раз «качнул» педаль газа, заставив машину ускориться, в результате чего задний бампер «опеля» критично при- близился к морде «форда», а затем резко вдавил ее до упора. Блеснуло дуло пистолета в руке развернувшегося к нему гестаповца. Мощным рывком «форд» настиг «опель» — скрежещущий удар бампера машины Гесслица, совпавший с запоздалым выстрелом в собственный кузов, развернул «опель», водитель не успел сбросить скорость, и автомобиль, потеряв управление, врезался в дерево. «Форд» понесло по асфальту боком, из-под накренившегося кузова вылетели искры, затем машина трижды перевернулась и, дымясь, сползла в кювет.

Придавленный ушедшим внутрь мотором, с разбитой головой, Гесслиц неподвижно лежал в развороченной машине. Залитые кровью веки дрогнули, он приоткрыл глаз. В розовом мареве возникли две склонившиеся над ним мужские фигуры. «Кажется, сдох», — послышался голос, совсем издалека. Гесслиц хотел спросить: «Где мой «вальтер»?», но не спросил, а подумал: «Где моя рука?» Склонившиеся над ним люди выпрямились — и картинка остановилась, словно кто-то нажал «стоп-кадр» …

Дальвиг так и не понял, почему преследователи от него отвязались. Его автомобиль уходил на юго-запад.

Берлин, 9 марта

Прежде чем доложить Мюллеру о ситуации вокруг переговоров по урановому боеприпасу, Шольц, преодолевая в себе почти физическое отвращение, какое он всегда испытывал к людям профессионально неопрятным, более двух часов вытрясал из Шлихта все, что тот мог сказать по поводу миссии, с которой его направили в Швейцарию. Кроме того, он встретился с Гесслицем, имевшем контакт с Хартманом, и даже допросил гестаповцев, сопровождавших Шлихта. Его интересовал любой пустяк, любая мелочь, которую он подвергал тщательному анализу. В сухом остатке получилось не густо.

—Группенфюрер, — докладывал Шольц Мюллеру, который сидел за столом и бесшумно барабанил по нему пальцами, — мы с уверенностью можем сказать, что в Берне ведутся переговоры, которые предусматривают сдачу УСС не только всего комплекса военных разработок урановой программы, но и самих немецких физиков, работающих на территории рейха. К переговорам причастен бригадефюрер Шелленберг и, как вы понимаете, очевидно, его покровитель в лице самого рейхсфюрера. Так, во всяком случае, считает та сторона.

—А ты? — спросил Мюллер. — Ты как считаешь?

—Я опираюсь на мнение Хартмана.

—Мы верим Хартману?

—Хартман отдал нам Бума.

—И вместо того, чтобы начать с ним работать, твои идиоты его угробили.

—Да, группенфюрер.

—Это ведь твой выбор. Твой свинопас провалил дело.

—Я доверился его безупречной характеристике.

—Безупречные характеристики, Кристиан, вызывают самые

большие подозрения. Я не верю в безупречные характеристики.

Шольц молчал. Мюллер испепелил его разгневанным взглядом и продолжил:

—Вот и получается, что Хартман, от которого надо было бы избавиться, стал нужен еще больше. А переговоры… — Мюллер взял нож для бумаги и стал ковырять им под ногтями. — На чем основывается твоя уверенность, что они вообще есть? С таким же успехом я могу рявкнуть «Иуда!» в лицо рейхсфюреру на приеме у Гитлера. Доказательства нужны, подтверждения. А их нет.

Шольц выдержал паузу, затем на шаг приблизился к столу Мюллера и, прищурив глаза, спросил:

—А так ли они нужны, подтверждения?

Мюллер оторвался от ногтей и посмотрел на него вопросительно.

—Все зависит от того, к кому вы намерены обратиться, — сказал Шольц. — Если бы, например, я говорил с вами, вы бы мне не поверили, потому что вы в курсе. Но вот если бы я говорил с кем-то вне нашего ведомства, ну, с кем-то из министерства авиации, то мне бы не понадобилось ничего доказывать. Знаете, один мой знакомый говорил: совершенно не обязательно быть экспертом, достаточно им слыть.

—Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Шольц протянул папку, которую держал под мышкой.

Днем в чудом уцелевшем дворце принца Альбрехта, где все еще располагалось руководство РСХА, после совещания у Кальтенбруннера Мюллер подошел к Шелленбергу и вполголоса произнес:

—Я в сомнениях, Вальтер, не знаю, как лучше поступить.

—А вы поступите, как лучше, — пошутил Шелленберг.

Мюллер шутку не принял. Лицо выразило досаду и смущение одновременно.

—Тут вот какая заковыка, старина… — широкая ладонь группенфюрера озадаченно легла на гладко выбритый затылок. — Мне неприятно это говорить, но мои громилы насобирали грязи. И где бы вы думали — в Швейцарии. Мы старые товарищи, Вальтер, я не хочу подложить вам свинью. Но в соответствии с регламентом, будь он неладен, я попросту вынужден направить запрос Кальтенбруннеру.

—Что за запрос? — спросил Шелленберг рассеянно.

—Да вот он. — Мюллер открыл папку с письмом на имя начальника РСХА. — Запрос типичный, смотрите: удовлетворен ли бригадефюрер Шелленберг соблюдением военной тайны в подведомственном ему VI Управлении РСХА? Я специально даю вам возможность увидеть этот документ, чтобы у вас было время подготовиться к беседе с обергруппенфюрером. И хорошо, если с ним. Для вас, я думаю, не секрет, к кому побежит наш шеф в подобной ситуации.

Секрета тут не было: все знали, что по особо чувствительным вопросам шеф РСХА общается с рейхсляйтером Борманом, минуя своего непосредственного начальника Гиммлера. Поскольку Мюллер не воспользовался случаем передать свой запрос Кальтенбруннеру, Шелленберг сделал вывод, что следует ожидать какого-то шантажа, и приготовился.

— Военной тайны… — повторил он. — Какой военной тайны?

—Той самой, за которую у нас вешают на фортепьянной струне. — Взгляд Мюллера сделался устрашающе пронзительным. — И кодовыми словами к ней являются три имени: Даллес, Хартман, Бум.

На лице Шелленберга отразилось усилие понять, о ком идет речь, хотя думал он о том, что Бум, видимо, попался и его предъявят в любой момент и что нет ни времени, ни возможности убедиться в правомерности такого вывода, чтобы успеть выстроить контраргументацию.

—Да, — ухмыльнулся Мюллер, — особенно трудно вспомнить, кто такой Даллес.

Брови Шелленберга решительно подскочили кверху:

—Ну, что ж, Генрих, этика преферанса требует доиграть пулю до конца.

—Так-то лучше, старина. Через три часа, ровно в шесть сорок пять, жду вас на Ванзее, вы знаете, возле какого особняка. Подумайте: проиграть можно только то, что имеешь.

Мюллер был уверен, что Шелленберг не поспешит к Гиммлеру. В его положении информация о том, что переговоры в Берне, возможно, раскрыты, была подобна гранате без чеки. Пребывающий в глубокой растерянности рейхсфюрер, повинуясь импульсу, мог закрыть этот вопрос вместе с Шелленбергом. Время играло на стороне шефа гестапо.

Как старые, добрые приятели, они медленно шли по слежавшемуся за зиму мокрому песку, покрытому сизыми лохмотьями водорослей. Похожее на белую пустыню озеро давало о себе знать слабым плеском невидимой волны да редким криком чайки, несущимся над водой.

—Сейчас не время говорить об ошибках, но только идиот не видит, в какую дыру в заднице наши доблестные вожди завели Германию. — Мюллер шагал, по-боксерски сжав кулаки. Шелленберг расслабленно сцепил руки за спиной. Оба были в штатском: пальто, шляпа. — Умные люди говорят: не можешь отрубить руку — поцелуй ее. Когда я занимался авиатехникой, я знал: если проморгать прогар поршневых колец, самолет упадет. Поверьте, это не сложнее политического выбора.

—Когда еще услышишь такое из уст шефа тайной полиции! — усмехнулся Шелленберг.

Мюллер остановился, тонкие губы тронула бесцветная улыбка, и Шелленберг с неприязнью заметил, что между зубов у него застряли кусочки еды.

—Никогда, — сказал Мюллер. — А вот от шефа внешней разведки такие разговорчики доносятся с сорок третьего года.

Шелленберг прикусил язык. Чтобы заполнить паузу, он закурил.

—В конце концов, не мы заварили эту кашу, — сказал он.

—Тут вы правы. Но нам ее расхлебывать, хотим мы того или нет. Погоны, мой друг, во всем виноваты погоны. Ваша позиция очень выгодная, значительно лучше моей, но она ослаблена фигурой рейхсфюрера. Вы правда думаете, что, торгуя евреями в концлагерях, он получит индульгенцию от страны, в руководстве которой полно евреев? Это ловушка, Вальтер. Вас прихлоп- нут вместе с ним, как мышь в мышеловке.

Вокруг глаз Мюллера залегли глубокие тени. Он говорил медленно, тихо, как человек в крайней степени измождения. Когда он уставал, швабское произношение особенно резало слух, тем более слух Шелленберга.

—Чтобы вести диалог, требуется фигура, обладающая достаточным политическим весом, — подумав, заметил Шелленберг. — Моего, да и вашего, не хватит.

Даже если опустить всю недосказанность, было ясно, что Мюллеру известно достаточно, дабы выставить альтернативу: либо учитывать его интересы в дальнейших контактах с янки, либо отправиться на виселицу в Шпандау.

—Чтобы вести ваш диалог, требуется прямой доступ к разработкам урановой бомбы. — подчеркнул Мюллер, возобновив движение вдоль кромки воды. — А это не Гиммлер уже. Это Каммлер. А также гестапо, которое осуществляет охрану и объектов, и людей.

—То есть Борман.

—Да, Борман, — подтвердил Мюллер. — Он держит Каммлера.

«Да и тебя, прохвоста», — подумал Шелленберг, а вслух предположил:

—Вы предлагаете поменять Гиммлера на Бормана.

—Зачем? Пусть пока остается Гиммлер. Ему уж точно нечего предложить. Но дело иметь — с Борманом. Рейхсляйтеру понравится такая комбинация, вот увидите.

—Понимаете, Генрих, мои внешние контакты крепко завязаны на людей Гиммлера. Это не только такая мелочь, как Бум. — Шелленберг выдержал небольшую паузу, но Мюллер не прореагировал. — Это, например, Керстен. Генерал Вольф. Брандт. Еще кое-кто. От них зависит очень многое.

—У каждого из них уже по десять хозяев. А будет еще больше. — Мюллер сплюнул в воду. — Они не станут хранить верность банкроту. Ну, может быть, Брандт, из соображений личного фанатизма. Но вам незачем соблюдать политес, Вальтер. Это попросту глупо. Ваши связи, моя сила и возможности Бормана — вот всё, что нужно в настоящий момент.

Две девочки лет десяти в одинаковых пальтишках стояли на берегу и бросали в воду камешки и палки. Проходя мимо, Мюллер потрепал одну из них за щечку. Этот жест не ускользнул от внимания Шелленберга. Немногие знали, что дочь шефа гестапо родилась с синдромом Дауна, но никто не говорил об этом вслух, хотя налицо было нарушение высокопоставленным сотрудником СС расовой гигиены, ибо, в соответствии с циркуляром имперского министра внутренних дел, исходящем из закона о предупреждении наследственных болезней, детей с такой патологией желательно было подвергать эфтаназии еще в родильном доме. Мюллер не только не позволил усыпить дочь, но и не допустил лишней записи в регистрационной книге. В этом его порыве к незнакомому ребенку была спрятана горечь злосчастного отца.

—Если продолжить вести переговоры от имени рейхсфюрера, придется поднимать вопрос о личной неприкосновенности, — осторожно заметил Шелленберг. — Пока эта тема замалчивается. Но мы не сможем избегать ее в дальнейшем. Вероятно, какие-то гарантии они дадут, однако в ответ потребуют конкретики. И немедленно.

—Об этом придется говорить с рейхсляйтером. В отличие от Гиммлера у него есть фонды. И сила, чтобы подмять под себя Каммлера. Если Каммлер что-то заподозрит, он напрямую пойдет в фюрербункер. И тогда… — Мюллер безнадежно махнул рукой и вновь остановился. — Вот что я вам скажу, Вальтер. И постарайтесь понять меня правильно. Во всей этой истории есть один нюанс, понятный, надеюсь, и вам: в любой момент, на любом этапе и вас, и меня сбросят с идущего поезда, как только услуга будет оказана. Более того, это могут сделать как американцы, так и наши покровители в лице рейхсляйтера и рейхсфюрера.

Он достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, предложил Шелленбергу, тот отказался, тогда прямо из горлышка хлебнул коньяка, после чего продолжил:

—И потом, Гиммлер, Борман — какая разница? В их тени легко укрыться от расправы. Они отличная ширма. Понимаете меня? Германия возродится в изгнании. А идея — в сердцах оставшихся. У меня нет иллюзий, но я уверен в одном: Гитлер — не в бункере. Он в башке каждого человека европейской цивилизации — во французе, немце, поляке, англичанине, домохозяйке, профессоре, слесаре. Как бы глубоко его ни запрятали, убить его не смогут никогда. Потому что Гитлер во всей его полноте и есть темная сторона нашей морали, без которой не может быть светлой. Он — великий соблазн. Перед ним бессилен наш прагматичный мозг. Оттого-то задача сейчас одна — выжить. А там видно будет.

Мюллер имел все основания не верить Борману, но и отказываться от его покровительства считал нецелесообразным.

—Тогда зачем они вам нужны? — спросил Шелленберг.

—Чтобы уйти. Они застрянут в дверях, потому что слишком большие, и тогда всех собак повесят на них. А моя цель — просто тихо уйти. Максимально незаметно. Имейте это в виду, Вальтер. И не дай вам Бог встать у меня на пути.

Взгляд его уперся в узел галстука Шелленберга. Он так и говорил, глядя в узел галстука, не поднимая глаз:

—В переговорную группу поместите моего человека.

—Это не так просто сделать. Состав известен.

—Состав?.. Бум. Кто еще?

—Не наглейте, Генрих.

—Ну, хорошо. Считайте место Бума вакантным. Его, кстати, сдал ваш Хартман.

«Зато он не сдал Вебке», — подумал Шелленберг. Он бросил в озеро недокуренную сигарету, поднял воротник пальто.

—А я вот не знаю, — помолчав, сказал он, — что такое поршневые кольца.

Берн, 11 марта

– В последнее время информативная ценность наших контактов с вашими протеже заметно упала. Даже об атомных испытаниях в Тюрингии мы узнали из другого источника. А подробности нам неизвестны до сих пор. В Лондоне недовольны. Вы являетесь сотрудником Интеллидженс сервис, Виклунд. Вполне может быть, что вы служите и своей стране, в этом нет ничего предосудительного. Но ответственность перед СИС с вас никто не снимет.

Лебеди совсем не боялись людей. Они ходили по берегу, вытянув шеи, разминали крылья, время от времени издавали хриплые, квохчущие крики. Советник чрезвычайного посланника Великобритании в Берне Годфри Кроу, одновременно являвшийся резидентом английской разведки, приблизился к самому горластому самцу и протянул ему открытый кулек с запаренным ячменем, купленный у уличного торговца. Привыкший к такому угощению, лебедь лениво поклевал зерно, после чего развернул свои огромные крылья, словно приветствуя взошедшее солнце, потянулся и осторожно ступил в воду.

В голосе Кроу прозвучало раздражение и даже угроза:

—Вся эта история тянется слишком долго и слишком… непредсказуемо.

—Слушайте, Кроу, я не могу отвечать за качество информации, которую вам предоставляет Шелленберг. Хотя бы потому, что я не работаю у Шелленберга, — вспылил Виклунд. Одетый, как всегда, с чрезмерной элегантностью, он стоял, сунув руки в карманы, и наблюдал за манипуляциями Кроу. — Хочу обратить ваше внимание на чрезвычайную секретность всех работ по урановой программе. И если что-то просачивается…

—Ничего, — перебил англичанин. — Ничего особо не просачивается. У меня вообще складывается впечатление, что нам подсовывают второсортный продукт.

—Эти люди рискуют жизнью.

—Все сейчас рискуют жизнью. Я тоже рискую жизнью. Война еще не кончилась. А вы расслабились. Ваши протеже расслабились. Чем они торгуют? Общими фразами! Про таких американцы говорят: «Купили бы вы у него подержанный автомобиль?» Так я бы не купил!

—Американцы также любят говорить: хочешь лучше — плати.

—Что вы имеете в виду?

—Они ждут гарантий… Осторожней! — Виклунд мягко отодвинул Кроу с дороги, по которой промчался явно неопытный велосипедист. — Они ожидают сколь-нибудь внятных гарантий насчет своего будущего. Что вы можете им предложить?

—Кому? Гиммлеру? Виселицу! На что, черт возьми, они рассчитывают? Пусть радуются, что мы вообще с ними разговариваем!

—Вот они и радуются… Кроу, я не курирую Шелленберга, я обеспечиваю связь.

—Этого мало, Виклунд. Лондон очень недоволен.

Кроу выбросил кулек с остатками ячменя в урну.

—Увы! Разведка — часть государственной машины, — вздохнув, заметил Виклунд. — Она эффективна только при правильных решениях государства. В ином случае она бесполезна.

—Ну, знаете! Чем, собственно, вас не устраивают решения Великобритании?

—Своей нетерпимостью. Болтливой бескомпромиссностью. Ваш Черчилль предложил расстрелять руководителей Германии без суда и следствия, а еще — сразу после капитуляции уничтожить пятьдесят тысяч немецко-прусских офицеров! И на какую после этого откровенность вы рассчитываете?

Кроу расправил свои старомодные рыжие «тараканьи» усы:

—Покарать военных преступников — священный долг Британской империи. Не вижу здесь никакого противоречия.

—Да карайте, кого считаете нужным, но не тарахтите об этом заранее. Вы не понимаете, что именно от Гиммлера зависит, получите вы ключи от атомной бомбы или их получит кто-то другой? По вашей логике, он должен передать вам досье у подножия эшафота, а потом накинуть себе петлю на шею. Гиммлер преступник, но не дурак.

—Вы так защищаете палача Гиммлера, как будто лично с ним знакомы. Это странно.

—Уфф, — выдохнул Виклунд в изнеможении. — Я защищаю не Гиммлера, а здравый смысл. Вот американцы не позволяют себе подобных угроз в публичном пространстве. И у них, возможно, имеется прогресс в строительстве бомбы.

Воздух огласился резкими криками чаек, устроивших драку возле урны для мусора за выброшенное Кроу зерно.

—Кстати, об американцах. — Усы Кроу выдвинулись вперед. — У нас возникло стойкое ощущение, что не только мы, но и люди Даллеса контактируют с представителями СС по проблеме атомного оружия. То бы ничего, но есть серьезное подозрение, что мы едим с ними из одной тарелки, но нам приходится довольствоваться лишь гарниром. Что на это скажете?

—Только то, господин Кроу, что наши ощущения совпадают.

—Да? У вас есть доказательства?

—Нет. Лишь интуиция. Но она меня редко обманывает.

—Тогда нужно подумать о персоналиях. — Кроу подставил трость под зад и присел на нее, скрестив на груди руки. — Вот ваш Хартман, например. Вы полностью в нем уверены?

—Конечно. Хартман работает давно. Он был ранен, показал себя героем. Однако… надо же с кого-то начать. Почему не с Хартмана?

—Почему не с вас?

—Ну хотя бы потому, что я уже в курсе. Впрочем, свою персону я не снимаю. Ваша воля.

Кроу нахмурился:

—Я пошутил. У нас есть представление, как прозондировать схему взаимодействия с немцами. США наши союзники… и все же… На днях мы получили информацию из Берлина. Судя по всему, все-таки именно Хартман ездил туда с миссией Дал- леса. Во всяком случае полицейские участки были снабжены его фотографией. Его разыскивали! Может, это и совпадение, прямых доказательств нету, но настораживает, что через неделю, когда Хартман появился у нас, поиски эмиссара в Берлине тихо сошли на нет. Иными словами, можно допустить, что этот чело- век встретился с высшим руководством СС. Не исключено, что даже с гестапо, так как разыскивали его по линии гестапо, а эти ребята ничего не бросают на полпути.

—Интересно, — задумчиво сказал Виклунд. — По моим данным, Хартман неделю отдыхал в горах с какой-то барышней. Я проверял. Мне сказали, что это именно он. Его автомобиль, запись в регистрационной книге.

—Советую проверить еще раз. Только аккуратно. Хартман опытный разведчик. Не хотелось бы пачкать его подозрениями. У вас есть какие-то решения, варианты такого рода проверки?

—Пока нет.

—Что ж… — Кроу указал тростью на небольшую таверну, которая уже открылась. — Давайте попьем чаю.

В зале было пусто. Кроу заказал чайник крепкого цейлонского чая. Поначалу кельнер предложил немецкий «Мессмер». Кроу страдальчески поморщился и потребовал другой, хотя бы цейлонский. Он снял с головы шляпу, бросил в нее перчатки, сверху положил трость и водрузил эту конструкцию прямо на стол.

—Как я уже сказал, американцы — наши ближайшие союзники, — произнес вполголоса Кроу. — У нас с ними много общих дел. Но имеются и секреты, как вы могли заметить. Так вот, для вас, полагаю, не будет тайной, что взаимодействие с агентурной сетью осуществляется с помощью определенных кодов. У каждого они, как вы понимаете, свои. Ну, и так, в общем, получилось, что мы в СИС располагаем агентурными кодами наших партнеров, с которыми, как я уже сказал, у нас много общих дел.

На лице Виклунда не дрогнул ни один мускул. Кроу посмотрел в сторону кельнера и продолжил:

—Если вы сможете продумать, как доставить соответствующим образом закодированное сообщение Хартману, то мы вам его дадим. Я вам его дам. В нем будет назначена встреча по какому-нибудь очень важному вопросу, ну, скажем, по вопросу смены адресата. Мы укажем место, лучше публичное, где легко можно затеряться. Получив такое сообщение, Хартман окажется перед дилеммой: либо прочитать закодированный текст и прийти на встречу, где его будете ждать вы, тем самым подтвердив свою связь с УСС; либо передать послание вам, как говорится, в нераспечатанном виде. Что скажете?

Прежде чем ответить, Виклунд долго размышлял. Комбинация ему нравилась.

Цюрих, 11 марта

– Что это? Прежде чем открыть, Цитрас повертел в руках конверт, на котором аккуратным почерком было выведено по-русски «Для Максимилиана».

Чуешев сидел рядом с ним на скамейке, уперев локти в колени, подавшись вперед. Взгляд был направлен в одну точку. Дым от зажатой в зубах сигареты лез ему в глаза.

—Елена, — сказал он. — Звягинцева. Это от нее. Оставила перед тем, как… ну, в общем, перед уходом.

—Ты что, был на похоронах?

—Не говори ерунды.

—А откуда?

—Тетка ее передала. Позвонила, попросила подъехать. Она не вскрывала. У них не принято. Посмотри.

Цитрас вынул из конверта пачку банковских бумаг. Надел очки и принялся их изучать.

—Счета, протоколы собраний, списки акционеров, договора на поступление золота, переводы по сделкам: шведы, немцы, англичане… и всё такое, — пояснил Чуешев. — Американцы: «Форд», ИТТ, «Стандарт ойл». Посмотри. Там таблицы с телеграфными переводами партийных накоплений. А это Борман. Обрати внимание, куда их переводили — Бразилия, Аргентина. Через какие-то мелкие банки — веером. Огромные суммы.

В глазах Цитраса зажегся интерес. Чуешев выждал минуту, потом сказал как можно спокойнее:

—Она смогла… сумела что-то изъять из того, что немцы собирались вывезти. Запечатала в конверт и оставила дома. На всякий случай.

—Да, — кивнул Цитрас, не отрываясь от документов, — бумаги интересные. Учитывая, что весь архив сгорел… Ох, прости, Макс.

Чуешев вынул сигарету изо рта, сбил пепел, а потом раскрошил ее остаток между пальцами.

—Она погибла не напрасно, — сказал он глухо. — Слышишь, она погибла не напрасно.

—Да, конечно, не напрасно.

—Передай туда слово в слово: она погибла не напрасно.

—Хорошо, Макс, я передам.

После стольких потерь никто не нуждался в утешении, и все-таки Цитрас сказал:

—Хочешь, выпьем сегодня пива? Я угощаю.

—Да иди ты.

В маленькой рабочей пивной на окраине Цюриха, куда Цитрас затащил Чуешева, на весь зал приходилась пара столиков — в основном, пиво пили стоя, как в Англии. Они заняли один из столиков, стоявший глубоко в нише, так что их разговор невозможно было слышать никому постороннему. Вошел трубочист, дородный, в кепселе, под которым торчали черные уши, в пятнах сажи на комбинезоне, веселый, как балаганный черт, сложил при входе свой инструмент и заказал сразу три кружки, которые выпил одну за другой почти залпом под одобрительный гул голосов. Отдышавшись, он рассказал, как своей гирей чуть не пробил башку чудаку, абсолютно голому, который прятался в дымоходе от злого мужа своей любовницы, и как поднял из трубы корзину шнапса, схороненную там хозяином от сварливой жены.

—И что ты сделал со шнапсом, Гансль?

—Как что? Выпил! С тем самым любовничком! — проорал тот под гогот местного люда.

Цитрас одобрительно рассмеялся, отхлебнул пива и посмотрел на Чуешева, сидевшего без каких-либо эмоций перед полу-опорожненной литровой кружкой.

—Врет, как дышит. — Цитрас мотнул головой в сторону трубочиста. — Такому в разведке служить.

Чуешев безрадостно хмыкнул:

—Лучше в цирке.

—Говорят, если оторвать у трубочиста пуговицу, будет большое везение.

—Ну, от этого можно и в рыло получить вместе с пуговицей.

Цитрас смерил взглядом массивного трубочиста, который вливал в себя уже пятую кружку пива, и согласно кивнул. По- молчал и сказал:

—Из Центра пришла резолюция. Насчет Франса. Они хотят, чтобы мы обеспечили его полную безопасность. Ну, если не полную, то максимально возможную. Он слишком засветился. Говорят, что идет бешенная суета. Каким-то образом кому-то стало известно о факте переговоров по бомбе, и только фигура Даллеса заставляет воздерживаться от резких движений. С американцами сейчас считаются, видят в них преграду от русских. Вот и крутятся, как коты перед мясной лавкой, а укусить опасаются. — Цитрас понюхал сухарик в кристаллах соли и вернул его на тарелку. — Центр получил сообщение из Лондона.

Якобы у СИС возникло намерение убрать Хартмана, чтобы разобраться в утечках. Подробностей никаких. Но дело серьезное. И вот еще — передай Франсу: перехват показал, что в Ватикане хотели бы установить с ним прямой контакт, чтобы через него влезть в переговоры. Если откажется, они его скомпрометируют. Пусть не избегает. Тем более что они вместе с УСС как раз сейчас выстраивают пути вывода нацистов из Европы.

—А как же Вольф? — спросил Чуешев.

—Вольф — официальное прикрытие. Это работает. Многие сбиты с толку. Но не все. Вернее — никто. Разведка верит только слухам. Но американцы и крошки со стола не сметут. Словом, Франс в большой опасности. Центр хочет любой ценой сохранить его в игре. Это — наш джокер. Другого не будет. Так что надо прикинуть, какие у нас возможности, чтобы запутать дело.

—Через испанцев попробую что-то узнать. Организую наблюдение. Там посмотрим, кто-нибудь да прорежется.

—Вот и ладно.

Цитрас отпил из кружки.

—Пиво у них горчит, не находишь?

—Хорошо, что горчит, — ответил Чуешев. — Терпеть не могу эти их травки.

Чуешев был благодарен Цитрасу за то, что тот завлек его в пивную, где они больше молчали, чем разговаривали. Так оно было лучше.

Подвыпившие работяги раскачивались, обнявшись, и горланили хриплыми голосами:

Цюрих — Берн, Тхунштрассе, 60, 12—13 марта

Утренний оффиций в Гутхирте завершился раньше обычного. Немногочисленные прихожане — поголовно старики и старухи — неспешно покидали церковь, чинно прощаясь друг с другом. «Завтра возьмите с собой зонт — может быть дождь» — «Заснул, потому что не спал» — «Герда не умеет запекать картофель, он у нее всегда сырой» — «Вечернюю мессу я уже не высижу, расска́жете мне после, за чаем». Немолодой викарий с комплекцией молотобойца поднялся на кафедру, собрал книги, сунул их под мышку и полетел к выходу, попутно раскланиваясь с прихожанами. Викарий спешил, его призвали исповедовать умирающего, дом которого находился за городом. Быстрым шагом он направился в ризницу, чтобы переодеться, как вдруг его окликнули:

—Жозеп.

Викарий остановился. Прищурился. Человек был ему незнаком. Лет сорока пяти, лицо открытое, можно сказать, по-мужски красивое, глаза умные, над верхней губой тонкая полоска щеголеватых усиков с проседью. На нем был серый кожаный плащ, в руке он держал зонт.

—С кем имею честь? — спросил викарий.

Человек приблизился на шаг. Снял шляпу и прижал ее к груди.

—Мы не встречались, — сказал он, — но особа моя вам знакома. Меня зовут Лофгрен. А вам я известен как Хартман. Франс Хартман.

— О! — воскликнул викарий, стремительно собираясь с мыслями. — Не ожидал.

—Признаться, я тоже, — улыбнулся Хартман. — Обстоятельства, уважаемый викарий, заставили меня оторвать вас от ваших трудов. Ваш интерес к моей скромной особе вызвал определенное недоумение. И вот я здесь.

—С чего вы взяли?

—Когда к делу привлекают гестапо, жди беды. Вы ее накликали.

Викарий огляделся по сторонам.

—Не понимаю.

— Всё вы понимаете. — Голос Хартмана утратил мягкость. — Ваш визави и мой добрый друг исчез, и я не уверен, что он все еще с нами на нашей грешной земле.

Викарий молчал.

—Анри Бум, стоматолог, — уточнил Хартман. — Неужто забыли? Последнее, что он успел мне сказать: «Меня преследует гестапо». Потом он исчез. Это Бум сообщил мне ваш адрес, а также объяснил мне характер ваших отношений…

—Вы упомянули некие обстоятельства, — сказал Жозеп. — Что вы имеете в виду?

—Об этом я сообщу тому человеку в нунциатуре, с которым вы меня познакомите, преподобный. Ваши отношения с гестапо, уж не обессудьте, вызывают у меня определенные опасения.

Жозеп некоторое время думал, потом выдохнул и сказал:

—Идите в церковь, господин Лофгрен, я сейчас подойду.

«С исповедью придется повременить», — печально вздохнул викарий, снимая телефонную трубку в ризнице. Когда ему ответили, он произнес только одну фразу:

—Испанец желает вас видеть.

—Завтра в десять. И вы — тоже, — был ответ, и сразу последовали частые гудки.

Расчет был прост. В Москве обсудили это у наркома госбезопасности сразу после исчезновения Бума. Решение посчитали необходимым согласовать с Берией. Тот принял их в личном спецвагоне на Ленинградском вокзале за час до отбытия в Ленинград, где на Кировском заводе предполагалось открыть два опытно-конструкторских бюро, которые должны были разрабатывать оборудование для обогащения урана методом газовой диффузии. Берия хотел встретиться с руководством завода, чтобы те на старте усвоили: спрос будет жесткий.

—По совокупности данных, полученных нашей разведкой с территории Германии, можно сделать вывод о том, что немцы обладают практически всеми необходимыми компонентами, чтобы собрать атомную бомбу, — докладывал Меркулов. — Судя по доступным нам характеристикам, у них в достаточном количестве наработан уран-235, а также есть понимание структуры боеприпаса и конструкции взрывателя.

—Тогда зачем они ведут переговоры с американцами? — спросил Берия.

Он сидел за столом и чайной ложкой давил дольку лимона в стакане с крепким до непрозрачности чаем. От постоянного недосыпания кожа на лице Берии была пепельного цвета. Взгляд был устремлен куда-то сквозь, пенсне на переносице отсутствовало.

—Как говорят наши ученые, от установки до полноценной бомбы путь не менее года. Они не успевают. Также, вероятно, имеется проблема с транспортировкой. Проектируемый вес такой бомбы — около пяти тонн. Конструкция немецких машин допускает подвеску до тысячи восьмисот килограммов. Максимальная бомбовая нагрузка «хейнкелей», скажем 111Н-4, Н-5 и Н-бона, составляет две с половиной, ну, три тонны. Не поднимут.

—А Фау?

—Фау тем более не поднимет. Даже Фау-3 не поднимет. Для этого снаряду самому надо стать бомбой. Не исключено, что инженеры фон Брауна могли бы что-то сделать. Но когда? Времени у них нет.

—То есть Гиммлер все-таки решил сдать атомные разработки нашим союзникам.

—Судя по всему, так и есть. В обмен на гарантии личной неприкосновенности и сохранение костяка СС.

—Это ваш Баварец принес?

—Не только.

—И все-таки в эпицентре переговоров между немцами и Даллесом находится Баварец. Вы ведь с этим ко мне пожаловали? Пусть Ванин ответит.

—Так точно, товарищ нарком, — поднялся Ванин. — Баварцу удалось приблизиться к переговорному процессу по сдаче атомных секретов американцам. Вы говорили, что нам во что бы то ни стало необходимо сохранить и упрочить его положение, чтобы Даллес поверил Баварцу, включив его в близкий круг. Ситуация осложняется тем обстоятельством, что Баварец привлек к себе внимание других разведслужб, действующих в Швейцарии, — именно в контексте переговоров, которые привлекают внимание абсолютно всех.

—Ты повторяешь то, что мне известно, бригадир. — Берия шумно отхлебнул из стакана горячий чай и разломил в кулаке пресную сушку.

—Как раз на этом мы хотим сыграть. Сейчас в Баварце сомневаются все, включая Даллеса. Он непонятен. Но именно это набивает ему цену. К тому же он нужен в качестве посредника. Однако так не может продолжаться долго. Как только подозрения перевесят целесообразность либо посредническая функция будет исчерпана, Баварца ликвидируют. Не говоря о том, что он и так под угрозой, поскольку никто не видит его защиты.

—Не надо пугать меня ликвидацией Баварца. Он на войне. А на войне убивают. Его положение ничуть не лучше положения солдата, который идет в атаку. Говорите по существу.

—По существу, — повторил Ванин, нахмурившись. — Да, по существу… Дело в том, товарищ народный комиссар, что один из участников со стороны Шелленберга, Анри Бум, судя по всему, был устранен гестапо. Накануне он обратился за защитой к Баварцу и в качестве жеста доверия предложил ему примкнуть к своим контактам с людьми Ватикана, с которыми он параллельно сотрудничает. Накануне нам удалось перехватить послание из Рима в нунциатуру Берна. Из него следует, что Ватикан, не имеющий доступа к переговорам Даллеса по атомному оружию, но догадывающийся о миссии Баварца, желает установить с ним прямой контакт. Так вот, мы предлагаем разрешить Баварцу воспользоваться связью Бума и самому выйти на Ватикан, чтобы заручиться его поддержкой в дальнейших отношениях с Даллесом.

Берия задумался. Он склонил голову, прикусил ноготь большого пальца; со стороны могло показаться, что он задремал. Потом он вздохнул и сказал:

—Иными словами, вы предлагаете ввести в круг сведущих еще и католиков.

—Ватикан плотно сотрудничает с УСС, — заметил Ванин, бросив взгляд на Меркулова, который сидел с сосредоточенным видом. — Как раз сейчас они решают, как использовать возможности католической церкви, чтобы вывезти высокопоставленных нацистов.

—Крысиные тропы.

—Так точно.

—Надеюсь, вы помните о распоряжении Верховного по мере сил не допускать к переговорам по атомному оружию кого-то еще?

Ванин кашлянул и ответил:

—Наши возможности ограничены, товарищ народный комиссар. Если мы ототрем католиков, они скомпрометируют Баварца с помощью гестапо, чтобы занять его место. И тогда доступ к информации будет утрачен…

Апостольская нунциатура Святого престола в Берне располагалась на отдаленной от центра города тихой, малолюдной Тхунштрассе в красивом барочном особняке, выступавшем своим пышным фасадом из обширного тенистого парка.

—Вас уже ждут. — Вышедший навстречу Хартману привратник, молодой прыщавый дьякон в черной сутане, провел его на второй этаж и молча распахнул перед ним массивную дверь, инкрустированную замысловатым узором из контрастных пород дерева.

Епископ Антонио Борелли сидел в гамбсовом кресле с бронзовыми головами фараонов, украшавшими подлокотники, и вяло помешивал угли в потухшем камине. На голове у него была амарантовая четырехугольная биретта, чуть сползшая на лоб. В зубах, вопреки церковным канонам, но по подобию папы Пия Х, который, как известно, не считал курение великим грехом, торчала дымящаяся сигара.

—А-а, господин Лофгрен! — воскликнул он, поднимаясь из кресла. — Очень рад вас видеть в добром здравии. Прошу, присаживайтесь напротив. Сейчас дьякон разожжет камин, и мы с вами побеседуем. Что будете? Кофе, чай? Лично я предпочитаю кофе. Его у нас варят особым способом, по-турецки. И кладут туда пару листиков мяты. Аромат, я вам доложу, слышен на улице. Проезжающие мимо водители на миг теряют ориентацию. Хорошо, что движение по Тхунштрассе слабое. У нас тут, знаете, глушь.

Немного ошеломленный столь неожиданной встречей, Хартман занял второе кресло. Пока дьякон умело раздувал угли, епископ Борелли взял со стола хьюмидор, перенес его на столик между кресел и открыл крышку:

—Надеюсь, курите? Не обессудьте, сигары очень простые, но именно их предпочитал Его Святейшество покойный Пий Десятый. Попробуйте. Потом будете вспоминать их вкус в кругу друзей и говорить: «А я знаю, чем дымил сам папа римский».

—Благодарю, Ваша Светлость. — Хартман повертел сигару в руках, понюхал и обрезал ножницами кончик. — Признаться, не ожидал обнаружить здесь такой соблазн.

—Это, конечно, грех, но маленький, — улыбнулся Борелли: чуть заметным жестом он приказал дьякону, который покончил с камином, уйти. — Главное, не увлекаться. Как-то раз Его Святейшество предложил сигару грешнику. Тот сказал, что не обладает таким пороком. На что папа заметил: «Если бы сигары были пороком, я не стал бы добавлять их к уже имеющимся».

— Знаете, я всегда считал, что хорошее чувство юмора только укрепляет веру, — сказал Хартман. — На первом причастии, мне было семь лет, от волнения я обмочился. Прямо перед священником — не помню, кто это был. На исповеди я умолчал про все свои грешки: как стащил у кухарки лепешку, как раздавил жука, как бегал на речку, не послушав воспитательницу. На мне были короткие штанишки, и капли падали прямо на пол. Священник положил мне в рот гостию и сказал без улыбки: «Это самые искренние слезы в нынешнем году». Видите, я всю жизнь помню его и смеюсь.

—Разве вы не протестант?

—Нет, я католик. Несмотря на то, что до двадцати пяти лет жил в Восточной Пруссии. Мой отец был испанцем. И хотя я почти не видел его — он умер, когда мне было пять лет, — мать посчитала нужным обратить меня в веру отца.

Дьякон внес кофейник с чашками на подносе, разлил кофе по чашкам и удалился.

—Выходит, — произнес епископ Борелли, размешивая сахар в кофе, — у нас с вами общий путь.

Хартман одарил его добродетельной улыбкой:

—Хотелось бы надеяться, что да.

Порыв ветра распахнул ставни. Борелли отставил чашку, поднялся и подошел к окну. Откинув развевающиеся занавески, он закрыл и запер ставни на щеколду.

—Я думал о вас, — сказал он. — Вы сложный человек, господин Лофгрен. И хотя Святое Писание апеллирует к простоте, даже к Святой простоте, нам с вами будет интересно, в этом я абсолютно уверен.

—В Евангелии от Матфея Христос говорит: «Я посылаю вас, как овец среди волков: будьте мудры, как змии, и просты, как голуби». Здесь нет противоречия, Ваша Светлость. Земле — земное, небесам — истинное, ибо там же сказано: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное». У нас еще есть время, не правда ли?

—Я же сказал, нам с вами будет интересно.

—Тогда у меня есть одно пожелание. — Хартман положил сигару на край пепельницы. — Важно, чтобы о наших взаимоотношениях — без каких-либо подробностей — было известно в определенных кругах. Вы поймёте в каких.

—Я уже понимаю, господин Хартман. — Борелли осознанно назвал его настоящим именем. — Будьте добры, подойдите сюда.

Когда Хартман подошел к нему, Борелли слегка отодвинул занавеску.

—Посмотрите на человека, который бегом пересекает двор. Это викарий Жорж-Луи. Благодаря ему о факте вашего пребывания в этих стенах уже сегодня будет известно там, где вам нужно.

—И вы терпите таких людей возле себя?

—А где же еще их терпеть. Так хотя бы точно знаешь, откуда дует. — Борелли вытянул руку: — Вернемся к камину. Нам предстоит долгий разговор…

Встреча Меркулова и Ванина с Берией завершилась жесткой фразой наркома:

—Вопрос слишком чувствительный, чтобы я прямо сейчас сказал: вы правы. Зацепится Баварец у Даллеса — будет один разговор. Вылетит — вслед полетят головы.

Словно подытожив его слова, снаружи послышалось шипение пара, выпущенного через воздуходувку подведенного к составу паровоза. Вагон дрогнул от соприкосновения буферных тарелок…

Когда Хартман ушел, Борелли какое-то время сидел, глубоко задумавшись. Потом он позвонил в колокольчик. Вошел дьякон.

—Позовите викария, — сказал Борелли.

Появился Жозеп. Замер на месте, сцепив руки, склонив голову. Епископ взял чашку с кофе, понюхал и выплеснул его в камин. Потом он подошел к Жозепу и, глядя ему в лицо, произнес:

—Вы слышали разговор, викарий. Прошу вас, держите господина Лофгрена в орбите вашего внимания. Опекайте его всеми средствами, которые вам доступны. Также прошу обо всем — обо всем, викарий, вплоть до мимики на его лице и случайной оговорки — сообщать мне незамедлительно в любое время дня и ночи. Как долго продлится сотрудничество с сеньором Лофгреном, зависит в том числе и от вас. Когда оно завершится, именно вам придется подметать пол.

Цюрих, Xиршенплатц, 15—16 марта

Открытка прибыла с утренней почтой. Она лежала на полу в прихожей среди газет, заброшенных почтальоном через щель в двери. На лицевой стороне были изображены заснеженные вершины, окруженные порхающими ангелами, с призывом благотворительного фонда «Швейцарская горная помощь» — «Дадим горным регионам шанс на будущее!»

Хартман собрал почту с пола, прошел в кабинет и, сложив в аккуратную стопку газеты, положил перед собой открытку. На ее обратной стороне убористым почерком было написано по-французски: «Дорогой друг, оба ваши костюма готовы. Пришлось повозиться с формой плечевого пояса, поскольку вы не изволили явиться на вторую примерку, однако, хвала небесам, нам удалось справиться с задачей. Вы хотели английский фасон с накладными карманами из тонкой шерсти серого и черного цвета, серый — в синюю клетку. Просим вас прийти в ателье сегодня, лучше в пять часов пополудни, чтобы забрать ваш заказ. Если возникнет необходимость в устранении каких-либо недостатков, мы сделаем это без дополнительной оплаты. Ваш Пьер Роше». Никаких костюмов Хартман не заказывал. Это было закодированное послание бюро Даллеса, в котором назначалось рандеву в кондитерской «Морис» на Хиршенплатц, традиционном месте встречи агентуры УСС.

Хартман неспешно достал из пачки «Честерфилд» сигарету и закурил. Он сидел в кресле и смотрел на гуттаперчевую фигурку курносого мальчишки в коротких штанах на одной лямке, которая всегда стояла у него на столе. «Интересно, — возникла мысль, — что сейчас делает Санька? Прямо сейчас». Он представил себе парнишку, гоняющего мяч по поляне. Ему хотелось, чтобы было солнце, и трава, и голубое небо в белых разводах облаков. Он бы крикнул ему: «Пас!», а потом они вместе искали бы мяч в зарослях густого кустарника. Хартман протянул руку и повернул фигурку боком.

Что-то было не так с этой открыткой. Какая-то туманная нелогичность. Встреча с Даллесом ожидалась через пять дней. Зачем было вызывать его сейчас, к тому же в место, определенное для контактов с мелкой агентурой? Хартман сунул сигарету в зубы, взял открытку и направился в спальню, где в постели нежилась Клэр. По пути вылил кофе из кофейника в молочную кружку и прихватил ее с собой.

Клэр никогда не вставала рано. К моменту, когда она открыла глаза, Хартман успел побриться, сделать небольшую гигиеническую гимнастику, позавтракать, написать письмо партнеру юридического агентства, которым он руководил, и даже минут десять побездельничать. При его появлении Клэр сонно улыбнулась. Хартман повернулся и упал спиной на подушки, предварительно поставив кружку на тумбочку.

—Будешь? — спросил он, кивнув на кофе.

Она отрицательно мотнула головой:

—Зачем вставать так рано, милый? Не удивлюсь, если в другой раз ты плюхнешься на кровать в ботинках и пальто. Сегодня же суббота.

—Я всегда встаю в одно и то же время. Привычка.

—Плохая привычка. Надо холить свои недостатки.

—По-моему, вставать затемно — большое достоинство.

—А по мне, так самоистязание какое-то. Утром же самые сладкие грезы, самое беззаботное валяние на постели, никаких угрызений, никаких мыслей — ни одной, даже самой завалящей. Давай я тебя поцелую.

—Подожди. — Он выпустил дым через нос, отпил кофе и показал ей открытку. — Что ты скажешь на это?

Она села поудобнее, вынула у него изо рта сигарету, затянулась и прочитала текст.

—Откуда она у тебя? — спросила Клэр.

—Пришла по почте.

Она опять затянулась, взяла у него кофе, отпила, поморщилась и сказала:

—Ну, так по всему это штучки Аллена. Писал, конечно, не он, но под диктовку или под контролем. Хотя… — Она провела пальцем по строчкам: — Я бы сказала, что тут вообще нет Аллена Даллеса. Видишь, в середине третьего предложения стоит запятая? По правилам грамматики, все верно. Но запятая — опознавательный знак, сигнал. Его придумал сам Аллен, чтобы перестраховаться. В его открытках агентам такой запятой нет. И когда открытка без запятой попадает на глаза его доверенных лиц, это лишнее подтверждение, что все в порядке. Если же запятая стоит — это сигнал, что кто-то посторонний внедрился в цепочку. Гестапо, швейцарская полиция, всё, что угодно. Тебе не успели этого сказать? Агента, передавшего такую открытку, автоматически берут в оборот со всеми последствиями. Кто тебе ее принес?

—Не знаю. — Хартман неопределенно взмахнул рукой. — Почтальон.

—Я посчитала бы, что здесь какая-то опасность, милый.

—Думаешь?

Клэр закатила глаза:

—Именно что думаю.

Хартман почесал себя за ухом и задумчиво произнес:

—Тогда ты нужна мне сегодня.

Если и было субботним вечером в Цюрихе какое-то мало-мальски заметное движение, то это на правом берегу Лиммата в Старом городе. К пяти часам почти все столики в кафе, ресторанах и барах, коими полна небольшая Хиршенплатц, Оленья площадь, с примыкающими к ней улочками, оказались заняты праздными горожанами. В легком рокоте голосов слышался то смех, то «о-ла-ла!», то кляцанье велосипедного звонка. Со всех сторон слетались отощавшие голуби, чтобы подкормиться крошками со стола от щедрот сердобольных посетителей уличных бистро; с ними успешно конкурировали крикливые тучные чайки в пестром оперении. Было прохладно, но не холодно, и столы снаружи также не пустовали.

Из гуляющей по площади толпы выступил Чуешев — в короткой куртке, кепке и сером кашне на плечах. Некоторое время он бесцельно перемещался от одного заведения к другому, разглядывал витрины, пролистывал меню, прошел мимо ресторана «Вальдхирш» под барочным эркером, заглянул в окна бара «Оленьи рога», где подавали картофельные лепешки, абсент «Кублер» и стакан, наполненный колотым льдом. Наконец, он добрался до кондитерской «Морис» с фанерным поваром при входе, где встретился со своей домохозяйкой, пожилой фрау Бауэр, которая просто сияла от радости, после чего они зашли внутрь.

Перед широким окном в «Вальдхирш» на Розенгассе Хартман и Клэр пили домашнее белое вино неизвестного происхождения, легкое и приятное на вкус. Отсюда им хорошо был виден «Морис» на другой стороне площади. Хартман шутил, склоняясь к уху Клэр, она охотно смеялась, обнимая его за плечо. Старый седой пианист наполнял пространство ресторана тихой мелодией. К столику подошел официант.

—Господин Лефевр, если не ошибаюсь? — обратился он к Хартману.

—Да, — поднял на него глаза тот.

—Вас просят к телефону. — Официант указал на барную стойку.

Хартман извинился перед Клэр и подошел к телефону.

—Виклунд, — сказал Чуешев, затем последовали короткие гудки.

Хартман поблагодарил бармена, вернулся к Клэр и продолжил развлекать ее небылицами.

В свою очередь Чуешев покинул телефонную будку в кондитерской и вернулся за стол к своей даме, у которой с лица не сходила восторженная улыбка. «Морис» был полон старушек, жующих печенье, от кудахтанья которых голова шла кру́гом. Виклунд занимал столик возле старомодного музыкального автомата с огромным рупором; оттуда он мог видеть всё кафе, а вот те, кто заходил в кондитерскую, замечали его не сразу. По соседству с Чуешевым старая дама с пышной голубой сединой скармливала своему малолетнему упитанному внуку вторую порцию мороженого.

—Ах, господин Максимилиан, я так рада, что вы меня вытащили в это чудесное кафе, — в пятый раз повторила фрау Бауэр, откусывая имбирный пряник крепкими, белыми, как у молодой девушки, зубами. — Последний раз я выбиралась в ресторан с мужем, незадолго до его смерти. А потом… потом пришлось заниматься хозяйством за двоих. Какие уж тут рестораны.

—Это не ресторан, фрау Бауэр, — сказал Чуешев. — Пекарня, кондитерская. Желаете еще чашечку чая?

—Да, да, прошу вас. — Глазки фрау Бауэр осветились счастливой улыбкой. — Здесь удивительно вкусный чай, они добавляют в него земляничный лист и чуть-чуть мяты. — Она заглянула ему в лицо. — Мне, конечно, очень приятно, дорогой Максимилиан, что вы пригласили меня. Но отчего вы не позвали девушку, с которой я вас видела? Такая очаровательная русская девушка.

—Она не смогла, — помолчав, сказал Чуешев и добавил: — Она уехала.

—Да? Жаль. — Фрау Бауэр обнадеживающе пожала его руку: — Но она вернется.

—Конечно… — сказал он. — Я на это надеюсь.

Виклунд покинул «Морис», когда часы пробили шесть раз. Он пересек площадь, по Розенгассе спустился к набережной и не спеша пошел вдоль реки. Неожиданно он замедлил шаг. Взгляд его привлекла пара у парапета на другой стороне Лимматквай.

Мужчина крепко обнял женщину, оба замерли в долгом поцелуе. Вот он оторвался от своей подруги, которая была удивительно хороша, повернулся и, улыбнувшись, приветливо помахал ему рукой. Виклунд не ошибся — это был Франс Хартман с новой красоткой. Виклунд поднял воротник и, не отреагировав на жест Хартмана, быстрым шагом продолжил свой путь.

На следующий день рано утром Хартман приехал в неприметный отель «Кроне» на набережной Лиммата. Он подошел к консьержу и попросил вызвать Арви Франссона.

—Минуточку, — сказал консьерж и набрал номер на телефоне: — Алло, месье Франссон? Вас ожидают в холле отеля. Да, здесь. — И, обратившись к Хартману, спросил: — Ваше имя, месье?

—Лофгрен.

—Вас ожидает месье Лофгрен.

Через десять минут по лестнице спустился Франссон, с распаренным перед бритьем подбородком, забывший снять с шеи полотенце.

—Что-то случилось, Георг? — удивленно спросил он.

—Случилось, — сказал Хартман. — Давайте присядем.

Они прошли в тихий угол и сели там в кресла. Хартман достал из внутреннего кармана открытку и протянул ее Франссону:

—Вот это я нашел в своей почте вчера вечером. — Он выдержал паузу: — Проще было прислать ко мне электрика или сбить машиной на пустынном шоссе.

Франссон покрутил открытку в руках, потом сказал:

—Вы можете подождать меня здесь минут десять? Я отлучусь в свой номер.

—Конечно.

Спустя пятнадцать минут Франссон спустился к нему, по-прежнему небритый, но уже без полотенца на шее, в пиджаке и очках в золотой оправе на узком, как у во́рона, носу. «Болтал по телефону», — подумал Хартман.

Франссон сел напротив. Какое-то время он собирался с мыслями. Потом уткнулся в лицо Хартмана своими светло-стальными глазами и, медленно подбирая слова, произнес:

—Вот что я вам скажу, Георг. Я, конечно, не верю Виклунду. Но… если каким-то образом вы все-таки контактируете с УСС, то у нас к вам имеется просьба: вы сообщите там, что уже в ближайшее время Швеция готова будет приступить к работам по созданию собственного атомного оружия.

Все время, пока говорил Франссон, Хартман чуть заметно кивал, но когда Франссон умолк, он сказал:

—Я вас не слышал, Арви.

—Это хорошо. — Франссон поднялся на ноги и протянул Хартману руку. — Уже сегодня Виклунд будет отозван в Стокгольм.

Цюрих, 19 марта

Хартман шел на встречу с преемником Анри Бума. В ровном стуке своих каблуков по булыжной мостовой он угадывал звук похоронного марша по пропавшему стоматологу. Сомнений в том, что его нет в живых, не осталось. То, что Бум, несомненно, вывалил им, то, что он знал, играло Хартману на руку. События последнего месяца однозначно указывали на связь Хартмана с американской разведкой. Только это и мог передать им несчастный Бум.

Встреча была назначена в маленькой, сонной таверне на северной окраине Цюриха, где никто, кроме местных, не появлялся. Хартман плохо знал этот район. Машину на всякий случай он оставил за пару кварталов от места встречи.

По пути он на минуту задержался на площади, примыкающей к набережной, по которой со смехом бегали дети, развлекаясь тем, что прыгали по лужам, обдавая друг друга сверкающими на солнце брызгами. Рядом остановилась благообразного вида женщина в возрасте, близком к пожилому, и тоже уставилась на ребят, скрестив на груди руки.

—Месье любит детей? — спросила она с умильной улыбкой.

—Да, мадам, — ответил Хартман, — гляжу на них и вспоминаю собственное детство.

—А у месье есть свои дети?

—Сын. Совсем еще мальчишка.

—Прекрасно, — просияла дама. — Моей внучке два с половиной годика. Сегодня я ее покормила кашей с вареньем и ягодами. Она поела и знаете, что она сказала: «Жизнь хороша!» Нам всем нужно учиться у наших детей.

—Вы совершенно правы.

—Который ваш мальчик?

—Он сейчас далеко, мадам. Но я его скоро увижу.

—Передайте ему вот это. — Она порылась в сумочке и протянула Хартману марципановую фигурку зайца.

—Благодарю вас. Непременно передам. Всего хорошего.

Хартман приподнял шляпу и продолжил свой путь. В запасе было еще семь минут, поэтому он не спешил, да и теплая солнечная погода не располагала к спешке. Вот и нужный переулок, тихий и безлюдный. Трактир со странным названием «К птичьим волосам» в подвале старинного амбара. Хартман толкнул массивную, обшитую кованым железом дверь.

Информация о преемнике Бума прилетела от Шелленберга. Хартман особо не гадал, кто это может быть, но тут ему пришлось удивиться. В глубине пустого зала под низким арочным сводом сидел не кто иной, как штурмбаннфюрер Шольц собственной персоной. На нем был не первой свежести пиджак с безвкусным галстуком в красно-синюю полоску. Он пил чай из узкого английского чайника. Вилка и нож лежали строго перпендикулярно краю стола. В ногах крутился белый шпиц.

Замедлив шаг, Хартман подошел к нему. Шольц отнял чашку от губ и приветливым жестом предложил занять место напротив.

—Пожалуйста, не удивляйтесь, господин Хартман. Присаживайтесь, прошу вас. Что закажете? Здесь отличный чай. Давненько такого не пил. Аж в переносицу отдает! Знаете, хороший, крепкий чай слегка отдает в переносицу. Как глоток свежего горного воздуха.

—Пива, — сказал Хартман подошедшему кельнеру, сел и молча уставился на Шольца.

—Вы, наверное, несколько удивлены, — повторил тот, приложив к губам салфетку. — Признаться, я тоже. Не думал в самом конце войны оказаться в такой обстановке. Тишина, спокойствие, скука. А в Берлине сейчас — у-у-у — всё горит, всё горит. Бомбят чуть ли не каждый день. Разрушения страшные. Еще немного — и от нашей столицы останутся одни воспоминания. Да разве только от столицы! Мне довелось проезжать через Дрезден — там такое — улиц нету, церкви, дома́ — вообще ничего. Пустыня!

—Ваша собачка? — кивнул на шпица Хартман.

Кельнер поставил перед ним кружку с пивом.

—Эта? — улыбнулся Шольц. — А, да, моя. Год назад подобрал. Осталась без хозяев, вот я и подобрал. Жалко стало. Хорошая собачка. Шпиц.

—Чай, говорите, вкусный?

—Да, очень, очень вкусный, — охотно подтвердил Шольц, отставив чашку. Он поднял глаза и наткнулся на вопросительный взгляд Хартмана. — Ах, простите!

Шольц извлек из портмоне и положил на стол почтовую марку с профилем Гитлера и надписью «Германский Рейх» рыжего цвета стоимостью три рейхсмарки. Правый верхний уголок оторван. Это был личный знак Шелленберга, означавший, что подателю сего можно доверять.

—И как вы себе это видите? — спросил Хартман.

—Очень просто. Вы меня представите.

—Я вас представлю, угу… В каком качестве? Там ведь не идиоты. От вашего Мюллера за милю разит скотобойней.

—Ну, знаете, сильной власти без Мюллера не бывает. У всех найдется свой Мюллер. Так уж устроен мир. — Шольц развел руки и сокрушенно вздохнул. — Но, понимая степень политического лицемерия, в котором мы с вами живем, господин Шелленберг и господин Мюллер предусмотрели способ избежать кривотолков. Любая проверка покажет, что я работаю у Краллерта в шестом управлении, реферат Г — «Использование научной информации», и одновременно являюсь советником бригадефюрера. Так меня и представьте господам в УСС.

—То есть Мюллер в игре?

—Я сказал всё, что вам нужно знать, Хартман.

—Вы либо ответите на мой вопрос, либо будете покачивать головой, как фарфоровый китайский болван, в одиночестве.

—Я следую инструкциям.

—Вы. Но не я. Тут инструкции работают по-другому. Одна маленькая ошибка, и вы рискуете всплыть в Лиммате с веревкой на шее.

—Мюллер в игре, — поджав губы, сказал Шольц.

—Так-то лучше. А где Бум?

—Его отозвали. Для консультаций.

—Шлихт? Что с ним?

—Ушел на фронт. Добровольцем.

(На самом деле Шлихт был ликвидирован выстрелом в затылок.)

Хартман побарабанил пальцами по столу. Отхлебнул пива.

—Чем обеспечивается участие Мюллера в переговорах?

—Их сутью. — Лицо Шольца болезненно сморщилось. — Охрану объектов урановой программы рейха осуществляет гестапо. Вам достаточно, чтобы дальше самостоятельно выстроить логическую цепочку?

«Значит — пошли ва-банк», — подумал Хартман и, не ответив на вопрос, сказал:

—Чтобы отстаивать позицию Мюллера, я должен иметь представление о его амбициях. Это первое. Кроме того, поскольку германская сторона ожидает предоставления, так сказать, аварийного выхода, вам придется учесть интересы Святого Престола, которые не во всем совпадают с интересами Вашингтона. Для господина Мюллера, как мне думается, это первоочередная задача. Скорее всего ему будет мало гарантий только одной стороны.

—У вас есть возможность действовать в этом направлении?

—У меня есть время об этом подумать.

—Полагаю, группенфюрер по достоинству оценит подобные усилия, — осторожно, подбирая слова, сказал Шольц. — Слушайте, Хартман, не лучше ли будет нам с вами найти общий язык?

—Общий язык, Шольц, может возникнуть лишь при наличии общих целей. Вы уверены, что у нас с вами есть общие цели?

Шольц промолчал.

—Вот именно, — произнес Хартман и добавил: — Я не претендую на вашу сковородку в аду.

—Нет-нет, что вы, на ней уже не осталось места, — вымученно пошутил Шольц. — Я рассчитываю на компромисс. Обычный, понятный нам обоим компромисс.

—Хотите сказать, что готовы объяснить свое появление на замену Буму?

—Вы так прямолинейны.

—Какой смысл играть в дипломатию, когда всё и так станет понятно на первой же встрече?

—И то верно. — Шольц налил в чашку чай и поставил чайник ровно между вилкой и ложкой. Посмотрел и чуть подвинул чайник. — Вы правы, я уравновешиваю интересы бригадефюрера и группенфюрера. Скажем так: уравновешиваю. Группенфюрер не настаивает на легализации своей персоны на переговорах, но его интересуют подробности. Иными словами, его участие в них — незримое. И определенный набор условий, которые мы с вами, конечно, обсудим, он намеревается отстаивать с нашей помощью.

Хартман выдержал паузу и спросил:

—А Борман?

—Борман?

—Чего от переговоров с Даллесом хочет Борман?

В глазах Шольца загорелись злые огоньки.

—Полегче, Хартман. Полегче. Вы и представить не можете возможности рейхсляйтера. Давайте будем говорить, не упоминая отдельных имен.

—Давайте, — согласился Хартман. — Тем более что на мой вопрос вы ответили.

—Вот как? — Чтобы скрыть растерянность, Шольц поднес к губам чашку с чаем.

—Конечно… В сущности, всё остальное — детали, которые мы обсудим, выражаясь деловым языком, в рабочем порядке.

—Но я ничего…

—Это вы будете говорить своему патрону. — Хартман выпрямился, показывая, что встреча окончена. — Вы сообщили довольно, чтобы подставить рейхсфюрера под шальную пулю. Теперь всё зависит от меня. А вам необходимо держать себя в рамках схем, которые мы с вами выработаем.

Шольц не справился с выражением растерянности на своем лице.

—Что же вы не спрашиваете про своего товарища? — спросил он, буравя Хартмана колючим, злым взглядом. Он не стал сдерживать себя в спонтанном желании хоть как-то причинить Хартману боль.

—А что я должен спросить?

—С прискорбием хочу вам сказать, что Вилли Гесслиц погиб. Да-да, погиб в автомобильной аварии. Поверьте, Хартман, я тут совершенно ни при чем. Обычный несчастный случай.

На какое-то время Франс оцепенел. Краска отхлынула от щек.

Сочувственно-дерзкий вид Шольца указывал на то, что так оно и есть.

Зачем-то Хартман смахнул невидимые крошки со стола. Потом поднялся, зацепив кружку с недопитым пивом, обошел стол, задержался возле Шольца, который сидел неподвижно, как восковой манекен, положив руки на стол, и, подумав, молча вылил пиво ему на голову. Бросил пустую кружку ему на колени и вышел.

Шпиц переминался с лапы на лапу и беспокойно повизгивал. Мюллер сильно удивился, когда узнал, что Шольц намерен взять с собой в Цюрих собаку. «Зачем?» — спросил он. «Так мне будет спокойнее», — был смущенный ответ.

Хартман сидел на берегу озера, поставив в траву бутылку виски, и смотрел на заходящее солнце. Время от времени он сгребал рукой песок и пропускал его между пальцев. Рыжий диск медленно и неуклонно клонился к заснеженным вершинам нависающих над городом Альп. Вот он робко коснулся их зыбким краем, примялся, погас — а дальше быстро покатился куда-то за горную цепь, оставив по себе короткую память в форме кровавой полосы, постепенно растворяющейся в жиже холодных сумерек.

Хартман взял бутылку, вскрыл ее — и поставил назад. Усилившийся ветер ворошил волосы, холодил скулы. По синим водам нервной, мерцающей поступью побежала лунная дорожка. Хартман глядел на нее остановившимся взглядом, плечи его поникли, точно под навалившимся грузом.

Откуда-то глубоко издали донесся безнадежно печальный крик чайки. Он звучал и звучал, звучал даже тогда, когда его уже не было.

Ухватив бутылку за горлышко, Хартман поднес ее было к губам, но замер, так и не сделав глотка, потом он встал на ноги, вгляделся в черную даль, забрызганную желтыми мушками светящихся окон на другом берегу, размахнулся и зашвырнул бутылку далеко в темную воду.

К своему дому он подъехал, когда совсем стемнело. Поставил машину на обочине, запер ее и направился к подъезду. Из темноты в круг света единственного фонаря вступил высокий худой мужчина в «котелке» и пальто.

—Месье, — обратился он к Хартману густым басом, — можете сказать, где тут у вас стоянка автобуса? Я, кажется, заблудился.

—Там, — не задерживаясь, махнул Хартман рукой в конец улицы.

В ту же минуту под лопатку ему грубо уткнулся металлический предмет, очевидно, являвшийся дулом пистолета.

—Спокойно, Лофгрен, идите вперед, — сказал незнакомец.

Хартман послушно отпер дверь подъезда и зашел внутрь, сопровождаемый типом в «котелке». Раздался щелчок предохранителя, особенно звонкий в гулком пространстве парадного. «Ну, всё», — пронеслось в голове Хартмана. Внезапно пистолет с грохотом упал на кафельный пол. Следом послышался шорох падающего тела. Хартман обернулся. Бесформенной грудой незнакомец лежал в дверях, «котелок» откатился в сторону, из пальто торчала рукоятка финского ножа. Напротив него стоял Чуешев. Они молча уставились друг на друга.

—Кто это? — спросил Хартман.

Чуешев присел на корточки:

—Сейчас посмотрим.

Он быстро обшарил карманы убитого и протянул Хартману портмоне. Затем носовым платком накрыл выпавший из рук незнакомца револьвер, поднял с пола и сунул себе в карман, вытер лезвие о пальто убитого и тоже убрал в карман. Хартман извлек из портмоне удостоверение: «Оскар Уик. Вице-консульство Великобритании в Монртё. Гараж».

—Тебе придется убрать его, — сказал Хартман.

—Если ты мне поможешь.

—Ты за рулем?

—Да.

—Я помогу дотащить до машины. Дальше сам.

—Куда его?

—Брось на соседней улице, ближе к парку. Сделай выстрел из револьвера в воздух и оставь рядом. Пусть подберут.

—Подожди. Сейчас фонарь разобью.

« Сов. секретно. 1-е Управление НКГБ. Шифрограмма. Вх. № 6483. Из Цюриха. Получена 20.III.1945 г. в 04 ч. 15 м. Расшифр. 20.III.1945 г. в 05 ч. 13 м.

Старику.

Судя по всему, Мюллер перехватил инициативу у Шелленберга, и теперь переговоры будут вестись от имени Бормана…»

Берн, Тхунтшрассе, 50, 20 марта

Сэр Клиффорд Нортон удобно расположился в просторном кресле возле широченного окна, распахнутого в цветущий сад с бассейном, где время от времени сонно всплескивали хвостами перламутровые рыбины, и просматривал утреннюю прессу, когда в дверь постучали.

—Пожалуйста, — сказал Нортон, свернул газету и резко поднялся навстречу своему советнику Годфри Кроу, от которого Нортон испытывал дискомфорт, ибо методы Интеллидженс сервис, где служил Кроу, частенько диссонировали с продуманно-рутинной деятельностью Британского посольства. Возникали проблемы, решать которые приходилось самому посланнику. После двух лет в ранге первого советника в предвоенной Польше, откуда с началом военных действий его эвакуировали через Румынию, после сумасшедшей беготни в египетском отделе Форин Офиса, куда свалили и Абиссинию, и Британское Сомали, и Ливию, и Либерию, Нортон в середине войны осел в Берне, где нашел, наконец, покой и возможность заниматься любимым делом — коллекционированием предметов искусства, заслужив репутацию тонкого ценителя эпохи Ренессанса в соответствующих кругах швейцарского общества. Дела разведки казались ему обременительными и не- соответствующими задачам дипломатической службы, тем более что Энтони Иден никогда не интересовался этой стороной работы посольства.

—Сэр, — подал голос Кроу, входя в кабинет, — вы хотели меня видеть.

—Слушайте, Кроу, — чуть ли не завопил Нортон, — это, в конце концов, становится просто невыносимым!

—Что случилось? — оторопел Кроу.

—Что случилось? Вы спрашиваете меня, что случилось? Нет, как вам это понравится? Это не вы, а я должен спросить у вас — что случилось?

—Я не понимаю.

—В прошлом месяце вы ввязались в скандал с местной полицией, и мне пришлось лично — лично! — вытаскивать вас из передряги. Еще ранее, как, надеюсь, вы помните, меня пригласили в швейцарский МИД, чтобы задать вопрос: зачем сотрудники британского посольства втягивают граждан Конфедерации в противозаконное сотрудничество на благо другого государства? Я имел бледный вид! — От природы розовое лицо его раскраснелось и теперь пылало. — Потому что я не знаю — почему! Мне не докладывают — почему, мистер Кроу! Я не препятствую вашей деятельности, она, безусловно, необходима, но, послушайте, почему я, посланник Его Королевского Величества, — Нортон энергично ткнул пальцем в висевший на стене портрет короля Георга, — должен расхлебывать ваши промахи? Разве ради этого я рисковал своей жизнью в Польше? Разве в этом смысл работы британского посланника за рубежом?

—Нет, конечно, сэр, — растерянно пробормотал Кроу, нервно приглаживая ладонью свои и без того идеально уложенные волосы. — Прошу вас объяснить мне причину вашего возмущения.

Напряженно сопя, Нортон широким шагом дважды пересек пространство кабинета, остановился перед инкрустированной конторкой, на которой стоял хьюмидор, и раскурил сигару.

—Утром, — начал он, стараясь говорить спокойно, — сюда явился некто Лёвгрен или Лафгрен. — Он взял со стола карточку, приложил к глазам очки и прочитал: — О, Лофгрен. Такой импозантный человек, хотя и странный. Я бы его не принял. Но он передал, что у него документы сотрудника нашего консульства. Он передал, что желает говорить только со мной. И срочно! Срочно! Я его принял. И что я услышал? Он сказал, что сотрудничает с вами. Что он ваш confidens. Ваш — и больше ничей. И что вчера вечером вы организовали на него покушение. Боже мой, до чего мы дожили! Он уверен, что это вы, Годфри Кроу, пытались его убить на территории Швейцарии.

—Поверьте, сэр, я не…

Нортон схватил со стола удостоверение.

—Вот что он мне предъявил. Вот: «Оскар Уик. Вице-консульство Великобритании в Монтрё». Я позвонил в Монтрё. Мне подтвердили, что такой человек у них работает водителем в гараже. Что скажете?

—Сэр, не стоит верить каждому встречному.

—Хорошо. Я не буду верить. Но я хочу знать, откуда у этого Лёфгрена документы нашего сотрудника? И где он сам, этот наш Оскар Уик, черт побери!

—Не могу знать…

—Я попросил его найти, — с неожиданным спокойствием произнес Нортон. — Но его не нашли. Хотя разыскивали. Его нет дома, он не пришел на работу в консульство. Что вы на это скажете?

—Никогда не встречался с людьми в Монтрё, — как-то очень неумело солгал Кроу, что объяснялось крайней степенью потрясения. — Не могу предположить — а может, он загулял?

—Я тоже так подумал. Загулял. С кем не бывает? Простой человек, не справился с лишней пинтой швейцарского эля. Я тоже так подумал. Но еще раньше мне позвонили из цюрихской полиции. — Нортон «прополоскал» сигарным дымом горло и продолжил: — На окраине Берг-Хольца обнаружено тело — о, Боже! — с ножом в спине. Мужчина, лет сорока. Никаких документов. Белое пятно. А знаете, почему они позвонили мне, сюда, в посольство? Дело в том, что вся одежда на нем — от пальто до исподнего — произведена в Англии. Если совместить все вышеперечисленные факты, как думаете, кто бы это мог быть?

—Не знаю, сэр.

—Вот и я так ответил. На самом деле я догадываюсь. Но не знаю наверняка. Однако мне показалось лишним делиться своими догадками с цюрихской полицией. По крайней мере сейчас. — Он внимательно посмотрел на Кроу, который стоял перед ним, как провинившийся школяр. — Вы по-прежнему не знаете, кто такой Лофгрен?

В голове Кроу всё смешалось, и он промолчал, занятый мысленной реконструкцией событий. Он знал, что Хартман живет в районе, примыкающем к лесопарку Берг-Хольц. Он знал, что там делал Оскар Уик.

—Я задал себе этот же вопрос, — затянувшись дымом, продолжил Нортон, глубокомысленно закатив глаза. — И поскольку, перебрав всех своих знакомых с подобной фамилией, я никого не вспомнил, то обратился за помощью к сотрудникам посольства. Практически сразу мне доставили прелюбопытнейшую информацию, которая поступила к нам от какого-то человека, с которым кто-то из наших имеет обыкновение шептаться. — Он разразился сокрушительным вздохом. — Как оказалось, этот самый Лофгрен бегает к нашим соседям, тут, через пять особняков, в нунциатуру Святого престола, где встречается не с кем-то, а с самим Борелли. Как вам такое?

Медленно, в глубокой задумчивости, Кроу достал сигареты и закурил, позабыв попросить разрешения. Хартман решил устроить скандал.

—Так он ходит к католикам? — спросил он.

—Черт вас возьми, Кроу, черт вас возьми! — опять возвысил голос Нортон. Он схватил газету и в сердцах швырнул ее на пол. Потом уселся в кресло. — Так кто из нас работает в разведке — я или вы?

—По всему выходит, что мы оба, — попробовал пошутить Кроу.

Шутка не вызвала никакого отзыва. Нортон нажал кнопку коммутатора и сказал:

—Два чая сюда. И молоко.

Потом поднял глаза на советника:

—У вас есть дети, Кроу?

—Нет.

—А у меня двое. Мальчик и девочка. И знаете, чему я учу их с младых ногтей? — Он помолчал, вылез из кресла, подошел к Кроу почти вплотную и сказал: — Не врите. Никогда не врите папе.

Кроу покорно кивнул.

Нортон сел обратно. Бросил окурок в камин.

—Тогда сейчас мы будем пить чай, и вы всё мне расскажете о Лофгрене, который у нас под носом о чем-то беседует с самим Антонио Борелли. Интересно, на каком языке? С английским он управляется сносно. Что до Оскара Уика, то это ваша, Кроу, ваша и только ваша проблема, и постарайтесь сделать так, чтобы я о нем больше не слышал — ни вслух, ни тем более в прессе.

Берлин-Лихтерфельде-Oст, Юнгфернштиг, 19, поместье Mанфреда фон Арденне, 21 марта

Ушел домой и не вернулся в лабораторию инженер Филин. Никто так никогда и не узнал, что две недели назад, навестив мать в Фридрихсхайне, Филин взял билет в кинотеатр «Тильзитер Лихтшпиле», который назло бомбежкам не прекращал свою работу ни на день. Давали «Девушку моей мечты» с Марикой Рёкк. Зал был полупустой. Филин разместился один посреди длинного ряда кресел. Он уже смотрел этот фильм, но готов был пересматривать его много раз, поскольку ножки Марики Рёкк воодушевляли его не меньше, чем одетые в сине-белые гетры мускулистые конечности футболистов «Шальке 04». К тому же возлюбленный героини Рёкк, старший инженер Петер, казался ему похожим на него самого, и, значит, девушка, похожая на звезду ревю Юлию, когда-нибудь могла очутиться в его объятиях.

Медленно погас свет. Под бравурные звуки горнов киножурнал «Дойче Вохэншау» поведал о несгибаемой воле солдат вермахта стоять непреодолимой преградой на пути захватчиков. Затем, после титров, выряженная цветочницей Марика Рёкк запела своим мягким меццо-сопрано:

В тот момент, когда между Петером и Юлией случилась размолвка, так как Петер никак не мог поверить, что такая роскошная женщина способна полюбить простого инженера, рядом с Филиным уселся какой-то парень в кепке и, кивнув на экран, шепотом спросил:

—Чего там?

—Тише, — так же шепотом ответил Филин. — Скоро конец. Вы опоздали. Возьмите билет на следующий сеанс.

—А, ну, тогда я пойду.

Парень встал и, пригнувшись, покинул зал, а Филин остался сидеть, неподвижный, уставив остекленевшие глаза на изящно сбегающую в танце по широкой мраморной лестнице счастливую Марику Рёкк. Платье ее развевалось, обнажая стройные ноги с точёными коленками. Она все-таки полюбила простого инженера Петера. Потом заиграли умиротворяющие звуки оркестра, и в подёрнувшихся мутной плёнкой зрачках инженера Филина отразились четыре буквы — ENDE.

—Фред, они установили дуанты, теперь нужно определиться с промежутком электромагнита. Стоит его менять? Мое мнение — это бессмысленно.

Скрытый полутьмой, Арденне сидел в глубоком кресле перед горящим камином, положив ноги на низкий стол, на котором стоял бокал с вином. Рука с крупным перстнем на безымянном пальце была отведена в сторону, в ней дымилась сигарета. Не поворачиваясь, он поднял другую руку, сжимающую исписанные листы бумаги, над головой и спросил:

—Откуда у тебя это?

Несмотря на темноту, Блюм узнал заключение, переданное ему Дальвигом: материалы Чрезвычайной комиссии по преступлениям нацистов на территории СССР.

—Мне прислали, — неуверенно сказал он.

—Почему тебе?

—Н-не знаю… Но я посчитал нужным показать их тебе.

Арденне бросил бумаги на стол. Из них выпала пара фотографий. Он поднял одну и поднес к глазам. На ней была гора из человеческих трупов, сваленных в огромную яму, на краю которой выстроились военнослужащие СС.

—Эти документы, насколько они достоверны? — спросил Арденне. — Я имею в виду справку о намерениях Черчилля совершить нападение на русских летом?

Блюм молчал. Он не знал, что сказать.

Медные отблески огня в камине плясали на точёном профиле Арденне. Казалось, он мучительно ищет слова, чтобы выразить что-то большое, невыразимое. Наконец он обратил к замершему у него за спиной Блюму свое породистое, красивое лицо, не выражавшее никаких чувств, и произнес — осмысленно, четко, как он умел говорить в минуту предельного напряжения сил:

—Вот что, Оскар, ты передай своим друзьям — я хочу с ними встретиться. И скажи: я буду работать с русскими, если они гарантируют мне равноценные условия. Мне и моим сотрудникам, включая их семьи. Вся лаборатория Лихтерфельде должна быть перевезена целиком, без изъятий. Также мое имущество, вплоть до наград фюрера, останется со мной. Кроме того, охране СС, нашей охране, должна быть обеспечена неприкосновенность. Еще скажи, что я рассчитываю на совместную работу, поскольку в меру своих возможностей желаю способствовать созданию атомного противовеса. Это не чувство вины, нет. Это — уверенность, что ядерное оружие не должно оказаться в одних руках. То, как легко англичане и американцы жгут наши города, убеждает меня, что, получив бомбу, они немедленно ее применят там, где пожелают. Только страх равноценного возмездия способен их удержать. Вот так, Оскар. Вот так. И не думай, что ты сломил меня этими документами… хотя, конечно…

Он опять взял фотографию, посмотрел на нее и бросил в камин. Покачал головой:

—Невероятно… А ведь кое-кого я даже знаю.

«Отзыв И.В. Курчатова на материал, основанный на донесении Рихтера, «О работе над немецкой атомной бомбой», поступивший от 1-го Управления НКГБ — МГБ СССР. 21 марта 1945 г. Совершенно секретно (Особой важности).

Материал представляет исключительную ценность. Он содержит описание конструкции немецкой атомной бомбы, предназначенной к транспортировке на ракетном двигателе типа «Фау». Все детали конструкции вполне правдоподобны. (…) Желательно получить дополнительные сведения о ходе опытов, которые бы помогли уяснить положение, и образцы урана-235. (…) Еще более важно было бы знать подробности о процессе извлечения урана-235 из обычного урана».

Аскона, Лаго-Mаджоре, имение Геро фон Шульце-Геверница, 21 марта

Даллес приехал в Аскону вечером 18 марта в сопровождении водителя и своего советника Гвидо Леверхази. На ночь он остановился в небольшом, довольно паршивом отеле «Эльвециа», высокие окна которого с зелеными ставнями выходили прямо на озеро. Это был осознанный выбор. Даллес отдавал себе отчет, что о его пребывании в отеле станет известно не одной только швейцарской службе безопасности и о назначенных на другой день переговорах с Вольфом будут судачить на каждом углу. Важно было другое: никому не придет в голову, что еще через день там же пройдет другая, более взрывоопасная встреча, в другом составе, с другими ставками. По замыслу, Вольф должен был прикрыть собой урановую сделку.

В стоявшую на берегу озера Лаго-Маджоре виллу зятя Геверница, скрытую в тени каштанов, Карл Вольф прибыл около полудня, когда Даллес, сдернув из-за во́рота салфетку, завершил свой второй завтрак. Вольфа вместе с его адъютантом штурмбаннфюрером Веннером и офицером разведотдела штаба СС в Генуе гауптштурмфюрером Циммером на сей раз сопровождали профессор Гусман, сотрудник разведки швейцарского Генерального штаба майор Вайбель и барон Парилли, камергер папы римского, бойкий тенор которого был слышен уже с улицы. Всем им предложили погулять в саду, наслаждаясь видом сверкающих под солнечными лучами Южных Альп, в то время как Вольф уединился с Даллесом и Геверницем в гостиной приозерной виллы.

Конечно, если бы переговоры увенчались капитуляцией вермахта в Италии, миссия Даллеса могла бы считаться сверхуспешной, однако новость, с которой явился Вольф, не внушала больших надежд: Кессельринг, якобы согласившийся подумать над прекращением сопротивления, внезапно был назначен командовать Западным фронтом вместо Рундштедта, а место главнокомандующего в Италии занял генерал-полковник фон Витингоф, малознакомый Вольфу аристократ балтийского происхождения. Пока Вольф убеждал собеседников в своей способности добраться до Кессельринга, добиться от него согласия на капитуляцию и склонить Витингофа подчиниться решению вышестоящей инстанции, из сада то и дело доносился жизнерадостный смех Парилли. Дабы сохранить хорошую мину, Вольфу дали поговорить с двумя генералами — американцем Лемницером и англичанином Эйри, которых представили военными советниками, однако привкус бессмысленности новых шагов в этом направлении проявлялся все отчетливее, оттого послеобеденное расставание было особенно сердечным, полным пожеланий и обещаний, исполнить которые не представлялось возможным.

Перед тем как откланяться, Парилли удержал возле себя Даллеса. Задрав подбородок на двухметрового шефа бернского УСС, неунывающий итальянец рассказал тому коротенький анекдот: «Когда вы видите зелёный самолёт — это американские ВВС, когда вы видите коричневый самолёт — это британские ВВС, когда вы не видите ни одного самолёта — это люфтваффе» — сам посмеялся до слез, а потом, приподнявшись на цыпочки, тихо сказал: «Хочу передать благодарность нашего pontifex maximus за ваше сотрудничество со Святым Престолом. Мы предоставим все свои возможности для воплощения высоких целей милосердия после ужасной войны. Но сотрудничество будет более плодотворным, когда мы осознаем, что гуманные помыслы наших друзей всецело совпадают с помыслами Матери Церкви». Даллес охотно кивнул и заверил, что никаких тайн от Ватикана у американских друзей не было и нет. «Вот и прекрасно, — просиял Парилли. — Я так и сказал понтифику во время нашей встречи. Именно поэтому мы нашли горячий отклик в сердцах истинных католиков по всему миру, таких, например, как сеньор Лофгрен, который вам хорошо известен. Я непременно передам папе ваши добрые пожелания».

Парилли горячо сжал расслабленную ладонь Даллеса обеими руками и поспешил вслед депутации Вольфа.

Подошел Геверниц со стаканом виски, в котором плавали кусочки льда. Посмотрел на покидающих поместье гостей и спросил: «О чем он говорил?» Даллес выбил трубку о каблук и вздохнул: «Крысиные тропы вопиют».

В Локарно Хартман приехал, когда на город спустились сумерки. Не обращая внимания на красоты вокруг, он бросил свой «фиат» на стоянке в порту и пешком добрался до крошечного отеля в глубине города на виа Босси, где жили простолюдины, развешивавшие белье прямо поперек улиц. Вопреки требованиям властей, хозяин отеля, бывший матрос со шкиперской бородой и серьгой в ухе, не настаивал на том, чтобы при заселении постояльцы предъявляли паспорта, на глаз определяя, от кого можно ждать неприятностей, а кто сам избегает встреч с полицией. Стоило Хартману щекой коснуться подушки, как он провалился в глубокий сон.

Бриться пришлось под холодной водой — горячей в гостинице не было. Хартман заплатил за номер еще на два дня, забрал все свои вещи и покинул отель. До Асконы он доехал на автобусе за двадцать минут. Там, на набережной, под лучами ласкового весеннего солнца, он позавтракал в рыбацком ресторанчике, где меню состояло из утреннего улова самого повара, после чего пешком отправился в имение Геверница.

Его уже ждали. К моменту приближения ворота были отперты, в них замер крепкого вида привратник, больше похожий на охранника УСС, он проводил Хартмана на виллу, где уже собрались Геверниц, Леверхази, Конрад Вебке и Шольц. Служанка раздавала кофе, то и дело натыкаясь на крупного ньюфаундленда, который возбужденно вертелся меж незнакомых людей. Разговор порхал вокруг пустяков: погода, красоты Маджоре, итальянская кухня. Вебке держался настороженно. Шольц пытался шутить, но чувствовал себя не в своей шкуре. Все старались скрыть внутреннее напряжение.

Потом ньюфаундленда вывели вон. Из боковой двери вышел Даллес. Он любил появляться внезапно и не сразу, иногда сохранял инкогнито, назвавшись каким-нибудь «мистером Булом». На нем был свободного кроя серый костюм и фиолетовый платок на шее вместо галстука. С ничего не выражающим лицом он подошел к Хартману и поздоровался за руку, затем — к Вебке. Прежде чем подать руку Шольцу, он замешкался.

—Кристиан Шольц, — представился тот.

—Я знаю. — Даллес стиснул протянутую ладонь.

Геверниц предложил собравшимся перейти в соседнюю комнату. Почти всё ее пространство занимал старый восьмиугольный тосканский стол, под который были задвинуты шесть стульев с высокими спинками. На столе лежали стопки писчей бумаги, стояли стаканы с карандашами, пепельницы и кувшины с лимонной водой.

Как ни странно, никто не удивился отсутствию Бума и появлению Шольца вместо него.

Потеющий больше обычного из-за теплой погоды и оттого без конца вытирающий платком лицо, затылок и шею, толстяк Леверхази обратился к только что вернувшемуся из Германии Вебке с просьбой обрисовать положение с работами над ура- новой бомбой после проведенного в начале марта ряда испытаний немецкого атомного устройства в Тюрингии. Вебке оценивающе посмотрел на Шольца, который сидел смирно, и угрюмо ответил, что полной картины у него нет, так как проект много- кратно засекречен, к тому же находится под контролем обергруппенфюрера Каммлера, который напрямую подотчётен Гитлеру. В последнее время работы ведутся круглосуточно в три смены. Несмотря на разбомбленное предприятие той же «Дегусса» во Франкфурте, производство урана, а именно — выплавка, отливка и прокат, осуществляется в еще бо́льших объемах, а обогащенного в лабораториях урана хватило бы уже на несколько бомб. Вебке сообщил, что Гитлер посетил военный полигон в Ордруфе, после чего заявил, что скоро работы будут доведены до конца.

—Урановый боеприпас практически собран, — резким тоном сказал он и обвел американцев колючим взглядом. — Его конструкция, включая оболочку и взрыватель, довольно проста.

—Вы можете ее предоставить? — спросил Леверхази.

—Конечно. — Вебке поскреб скулу в пятнах недовыбритой щетины, с остатками высохшей мыльной пены возле мочки уха. — Но прежде, насколько я понимаю, нужно утвердить пункты наших договоренностей.

Геверниц что-то записал на бумаге и передвинул ее Даллесу.

—По-вашему, сколько времени потребуется, чтобы довести боеприпас до готовности? — спросил Леверхази.

—Месяц-полтора, — коротко бросил Вебке, скрестив руки на груди.

Геверниц допил кофе, который принес с собой, и попросил рассказать что-нибудь о Каммлере, дабы получить представление, что он за человек. Вебке никогда его не видел. В свою очередь, Шольц сказал, что Каммлер — человек долга. Добавить что-то к его портрету проблематично, ибо никто не может похвастаться близостью с Каммлером. Описывать его личность — все равно что говорить о личности машины, как образно выразился Шольц. Умный, высокообразованный, инженер по призванию, перфекционист, в настоящий момент под его контроль отдана вся ракетная программа рейха, включая Фау, а вместе с ней урановая. Возглавляет группу С (строительство) Главного экономического управления СС, курируя строительные работы и поставки рабочей силы из концлагерей. Есть и иные сферы ответственности, о которых можно только догадываться, что-то связанное с передовыми технологиями, вроде реактивных двигателей и управляемых снарядов, но — предположительно.

—Можно найти с ним общий язык? — спросил Геверниц.

—Не исключено, — сказал Шольц. — Но надо помнить, что Каммлер — человек Бормана.

—А как же Гиммлер?

—И Гиммлера, — кивнул Шольц и, помолчав, вздохнул: — В том и проблема.

По затянувшейся паузе можно было понять, что Геверниц оценил изворотливость нового участника переговоров. Потом он спросил:

—Ну, хорошо, а полковник Фосс, как вы считаете, он будет разговаривать?

— Вы имеете в виду Вильгельма Фосса, гендиректора «Шкоды», финансиста Каммлера? — С озадаченным видом Шольц покачал головой. — Насколько мне известно, он отчитывается непосредственно перед рейхсфюрером. Об этом надо говорить отдельно.

—С кем?

—С тем, кто способен принимать решения.

—Каммлер — конструктор, — проворчал Вебке. — Он ничего не смыслит в физике.

Леверхази залпом выпил стакан лимонной воды, размазал пот по взмокшему лбу и, отдуваясь, как после бани, спросил:

—Скажите, на какие лаборатории следует обратить внимание в первую очередь?

Вебке закатил глаза:

—Багге и Коршинг в Хейзингене, Гротте в Целле, фон Арденне в Берлине, Дибнер в Штадтильме. Ну, наверно, все-таки Гейзенберг, Хайгерлох… Хотя у него там уже чистая наука.

—А кого бы вы поставили в центр?

—Гм… Как ни странно, Дибнера.

—Почему странно?

—Выскочка. Но с мозгами.

—Можете подробнее описать, чем занимается каждая лаборатория?

—Могу, — легко ответил Вебке и уточнил: — Где-то в финале нашей встречи.

Геверниц пересекся взглядами с Даллесом и предложил:

—Господа, время к обеду. Давайте сделаем сорокаминутный перерыв. Гвидо может прогуляться по саду в обществе господина Вебке, а мы, если вы не против, составим компанию господину Шольцу.

Все поднялись с мест. Не проронивший ни слова Даллес покинул комнату первым, захватив записку Геверница, в которой было написано: «Шольц служит в гестапо».

Выйдя на воздух, Даллес сказал, поравнявшись с Хартманом:

—Идемте с нами, Лофгрен.

По тропке, струящейся с невысокого холма, они направились к небольшому шале, которое спряталось на его вершине внутри дубовой рощицы. Навстречу им попалась пара крепких садовников, один из которых при виде Даллеса машинально дернул руку к виску, но вовремя опомнился. В шале был накрыт стол с сигарами, кофе и пепельницей, вокруг которого все расселись. Воспользовался сигарами один Геверниц. Даллес не вынимал изо рта трубку, Хартман предпочел свои сигареты, а Шольц не курил. С первых минут Геверниц без лишних церемоний перешел к череде вопросов, связанных с положением внутри РСХА. Шольц отвечал охотно, ступенчато разъясняя щепетильные аспекты взаимоотношений руководства как в самом ведомстве Гиммлера, так и за его пределами. Он держал себя на удивление свободно, чувствовалось, что его неплохо проинструктировали.

Из его слов следовало, что СС, как самая мощная в Германии организация, сохранила свой потенциал и способность к управлению не только армией, но и государством в целом. В случае ее краха неминуемо последует хаос, который приведет либо к до- минированию на территории рейха большевизма, как это происходит в захваченных Красной Армией странах, либо к глобальному катаклизму в ходе применения германского чудо-оружия, на чем уже настаивает фюрер. Есть три центра силы: вермахт, СС и партийная канцелярия НСДАП. Вермахт всецело подчинен Гитлеру, который занимает непримиримую позицию, а значит, говорить можно только о двух величинах: Гиммлере и Бормане. Важно понимать: и тот и другой ненавидят коммунистов и всё, что с ними связано. Уберите их — всплывут леваки, с которыми Сталин быстро найдет общий язык.

—Вы хотите сказать, что оба готовы к сношению с врагом? — вынув изо рта трубку, прямо спросил Даллес.

—Оба хотят спасти Германию от большевизма, — ответил Шольц. — Проиграет Германия — проиграет вся цивилизованная Европа.

—Думаю, это пройденный этап. — Даллес откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. — Переместимся к более актуальным вопросам. В какой мере можно использовать возможности, скажем, СС, чтобы быстро решить вопрос с получением тех вещей, которые нам нужны?

—Как только мы уравновесим ваши потребности с нашими чаяниями.

—Хороший ответ. Но требуется подтверждение.

—Конечно. — Шольц отпил остывший кофе. — И вы его получите. Например, в Гейдельберге. Вы его получите и поймете, что после должна начаться предметная работа.

—Мы понимаем, — сказал Геверниц.

—Хорошо. — Шольц вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Геверницу. — Тогда примите первый список. Хотелось бы, чтобы решение по нему было принято одновременно с Гейдельбергом.

Геверниц быстро пробежал глазами по тексту и передал бумагу Даллесу. Тот так же небрежно заглянул в нее и медленно протянул ее Хартману.

Это был список высокопоставленных офицеров СС, которых необходимо переправить с территории Европы в безопасное место с применением «каналов» Ватикана. Среди них попадались имена, связанные с концлагерями, в основном медицинские специалисты.

—Мы подумаем об этом, — произнес Даллес.

—Как вы понимаете, господа, есть персоны более высокого ранга, от которых все и зависит, — осторожно заметил Шольц. — Пока они демонстрируют добрую волю.

—Вы имеете в виду Гиммлера и Бормана? — прямолинейно уточнил Геверниц.

—Кто-то должен гарантировать неприменение уранового боезаряда, как того требует фюрер.

—Обсудим и это, после того как увидим ваши возможности, — отрезал Даллес.

—Да, конечно, никаких разногласий… — выбросил вперед ладони Шольц. — Но хочу заранее заметить, что потребуется четкое понимание механизма перемещения наших людей. Это очень важно. Без этого трудно будет поддерживать нужный уровень доверия.

«А вот и уши Мюллера», — подумал Хартман.

—Конечно, — сказал Геверниц и сразу перевел разговор: — В прошлый раз мы говорили о судьбе немецких ученых. Им будет предоставлено все необходимое для жизни и работы. Обсудим сроки…

Хартман положил руки на стол, отчего края рукавов его пиджака отодвинулись, открыв белоснежные манжеты сорочки. Спустя несколько минут Даллес скосил на них глаз и на секунду замер. В прорези манжета красовались перламутровые запонки с инициалами АД готическим шрифтом, точно такие, как у самого Даллеса. Он медленно перевел глаза на Хартмана, который коснулся его мимолетным взглядом и, как ему показалось, слегка подмигнул.

— Вы служите в аппарате бригадефюрера Шелленберга, мистер Шольц, — произнес Геверниц. — Нам хотелось бы понять истинные намерения вашего патрона. Гиммлер, Борман. Его активность в Стокгольме и Лиссабоне настораживает. Связи с Красным Крестом, Еврейским конгрессом. Мы не знаем, что он обещает. И что обещают ему.

—Видите ли, бригадефюр… — начал было Шольц, но Геверниц прервал его:

—А как вы думаете, мистер Лофгрен?

Хартман разогнал рукой дым, который лез ему в глаза, и, отведя сигарету в сторону, ответил:

—На идущем ко дну судне, даже натянув спасательный жилет, уважающий себя человек, прежде чем прыгнуть в шлюпку, подумает о том, как он выглядит в глазах окружающих. Репутация, господа. Я думаю, репутация.

—Да, — охотно подхватил Шольц, — так и есть. Шелленберг сильно рискует…

После обеда, состоявшего из овощного рагу и жареной спаржи в томатном соусе, а также последовавшего затем перекура с бокалом красного вина, настал час расстаться. «А что там в Гейдельберге?» — тихо спросил Даллес. «Там у них циклотрон», — ответил вполголоса Леверхази. Первым на стареньком арендованном «ситроене» уехал Шольц. За ним последовал Вебке на принадлежавшем УСС «форде» в сопровождении сотрудника Даллеса — Вебке плохо ориентировался в незнакомых местах. Собрался уходить и Хартман.

—Задержи́тесь на пару слов, Лофгрен, как говорят французы, между грушей и сыром. — Перед Хартманом вырос Даллес. — Вы ведь остановились в Локарно? Мы доставим вас туда с комфортом.

—Благодарю, — улыбнулся Хартман, — но я предпочту прогуляться.

Они вышли на террасу. Под ними искрилось голубое озеро, по озеру плыли яхты, над яхтами парили чайки — всё вокруг дышало покоем. Даллес набил трубку табаком и, не спеша, раскурил ее. Он посмотрел вдаль, голос его прозвучал мирно и мягко:

—Это же вы сказали Геверницу, что Шольц служит в гестапо. — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — А мне вы сообщили, что Швеция готовится к работе над собственной атомной бомбой. Ваша осведомленность удивляет и настораживает. Откуда вы всё знаете? Это же просто опасно. Слышали про «великие знания — великие печали»?

—Не только слышал, господин Даллес, — улыбнулся Хартман. — Но иные знания искупают любую печаль, особенно если ими делиться. Вам что-то не нравится?

—Напротив, мне слишком многое нравится, чтобы я захотел избавиться от вашего присутствия. Вот и друзья в Ватикане неплохо о вас отзываются.

—Я католик.

—Да-да, несомненно, в этом всё дело. — Губы Даллеса скривились в ироничной полуухмылке. — Я так и подумал. И еще я подумал вот о чем. — Он сосредоточенно затянулся и выпустил дым через нос. — Вы профессионал, Лофгрен. Это большая редкость. Я соскучился по хорошему профессионалу. — Взгляд его выразительно зацепил выступавшие края манжетов Хартмана. — Стоит начать дело, как тебя окружают титаны скудоумия. И ладно бы, если они твои подчиненные… Мне доложили о покушении. Хочу вас заверить, что мы не имеем к нему никакого отношения. Это британцы. Так они позволяют себе нервничать. Поневоле начнешь мечтать о достойных партнерах.

—О, что вы, пустяки. Покушение — такой же атрибут нашей работы, как макинтош в дождливую погоду.

—Вы так считаете? А впрочем… Главное, чтобы в макинтоше не было дыр. У вас их не было. Но так будет не всегда.

—Всегда — глупое слово. Как и никогда. Их используют, чтобы не выдать растерянности перед будущим, которое умнее всех наших планов, намерений и угроз… Вы что-то хотите мне сказать, господин Даллес, но как-то, по-моему, не решаетесь.

Очки Даллеса сверкнули в лучах клонящегося к закату солнца. Он вдруг подпрыгнул и уселся на перила, ограждавшие террасу, свесив одну ногу. Усмехнулся и сказал:

—А не пора ли нам перейти на более высокий уровень в наших отношениях?

—Это стоит обсудить, — почесав подбородок, ответил Хартман.

Даллес вынул изо рта трубку и протянул ему раскрытую ладонь:

—Зовите меня по имени, Франс.

До Локарно он добрался на такси, когда солнце уже скрылось, а белоснежные горбы гор заметно порозовели. Выйдя в центре города неподалеку от Пьяцца-Гранде, он медленно направился в порт. По сравнению с Асконой на улицах было довольно многолюдно. Теплым воскресным вечером жители высыпали наружу. Мир наполнился легкой итальянской трескотней. Смех, суета, звуки мандолин и аккордеона из распахнутых дверей переполненных тратторий, не предлагавших, по сути, ничего, кроме лепешек пьядина с сыром, стаканчика кьянти или соломенного пассито и веселой болтовни с соседями. Город утопал в пышной россыпи цветущих камелий. По выцветшим стенам домов расползалась паутина плюща с темно-зелеными, блестящими весенней свежестью листьями. Пахло хлебом, распустившимися почками и горными снегами. Глухо, печально ударил со Священной горы колокол церкви Мадонна-дель-Сассо, затих вдали треск мотороллера, развозящего воду. Откуда-то с небес спустилась таинственная вечерняя тишина, от которой все звуки словно выцвели и померкли.

Хартман подошел к своему «фиату» на портовой стоянке. Открыл дверцу. В лицо с озера подул прохладный ветер, растрепавший волосы. Он принес с собой бесконечно долгий печальный крик невидимой чайки. Алые полосы заката внесли ложную тревожность в умиротворенный вид меркнущих Альп. Еще не стемнело, но сумерки дразнили уже смутным обещанием ночных удовольствий. Расположившись на причале, рыбаки пили вино из глиняных кружек, оглашая окрестности хриплым смехом. Они не знали, что такое война.

Щелчком ногтя сбив огонь с тлеющей сигареты, Хартман бросил окурок под ноги и сел в машину, выставив ногу в приоткрытую дверцу. Он положил руку на руль и прижался к руке щекой. Взгляд его застыл, как у засыпающей рыбы. Он хотел за- крыть глаза, но не мог, потому что в эту минуту прямо по набережной, держа за руку маленького мальчика, в лучах сияющего солнца шла прекрасная женщина с развевающимися светлыми волосами. Она смеялась, просто так, просто потому, что ей было хорошо и весело, и еще потому, что хорошо и весело было мальчику. Они поддевали босыми ногами горячий песок и подкидывали его кверху. Остановившимся взглядом Хартман глядел им вслед, поскольку они медленно и неотвратимо удалялись. Он не мог оторвать глаз от вихрастого затылка мальчика, исчезающего в сумрачной пелене.

Машина резко качнулась, хлопнула дверца. На соседнее кресло плюхнулся Чуешев.

Посидев несколько секунд молча, он озадаченно посмотрел на Хартмана и поинтересовался:

—Ну? Как там?

Не повернувшись, Хартман ответил:

—В порядке.

Поерзав на месте, Чуешев тихо спросил:

—Теперь чего?

Хартман втянул ногу внутрь, захлопнул дверцу. Вставил ключ в замок зажигания. Замер на минуту. Потом решительно повернул его. Двигатель, всхлипнув, затарахтел.

Хартман дернул на себя рычаг переключения скоростей:

—Ничего. Поехали.

Гейдельберг, Институт физики в Институте медицинских исследований Oбщества им. Кайзера Вильгельма, Янштрассе, 29, 30 марта

– Вольфганг, хоть вы можете объяснить, что, черт побери, тут происходит? Где эти бравые гренадеры СС? Почему они не путаются под ногами, как это у них принято? Еще утром я видел их начальника, этого дубину штурмбаннфюрера, как его там, Штирнер, кажется, он даже что-то мямлил про гарантии безопасности, а сейчас никого из них не видно!

Профессор Боте бушевал уже вторые сутки, безжалостно вгоняя в пятки сердца мечущихся по опустевшим коридорам Института физики ассистентов. Фельдфебельские замашки лучшего физика-экспериментатора Германии были не в новинку, однако на сей раз в выражениях он не стеснялся. Досталось даже многолетнему соратнику, доктору Гентеру, с которым Боте построил и в июне прошлого года запустил циклотрон.

—Его должны были демонтировать две недели назад! И что я вижу? Эти мерзавцы и пальцем не пошевелили! Где рабочие? Где хваленый эсэсовский долг? Где транспорт, я вас спрашиваю, черт вас всех побери?!

Маленький, лысый, с щеткой бухгалтерских усов под крупным носом, он вздымал кулаки над головой, как Голиаф.

—Я буду звонить рейхсфюреру! Это его обязанность! Он должен понимать, к чему это всё приведет! Маршировать у нас все умеют, а как до дела — так в кусты!

Он кидался к телефонам, но связь осталась только городская, прямые линии с высшим руководством были отключены.

—Может, они ушли защищать город? — робко предположил Гентер.

—Кто, гестапо? — заорал Боте. — Не морочьте мне голову! Крысы разбежались с тонущего корабля!

Дверь в кабинет директора Института физики с треском за- хлопнулась.

В этот день войска 2-го Белорусского фронта полностью очистили от гитлеровцев важную военно-морскую базу на Балтике — город Данциг; войска 1-го Белорусского фронта завершили штурм крепости Кюстрин на Одере, открыв прямой путь на Берлин; силами 40-й армии 2-го Украинского фронта была взята столица Центральной Словакии, Банска-Быстрица. В этот же день подразделения 44-й пехотной дивизии США без боев и какого-либо сопротивления вошли в Гейдельберг, покинутый немецкими войсками днем ранее — они ограничились разрушением трех арок старинного моста и одного современного ниже по течению. Еще ранее в расположение дивизии прибыл Паш со своим отрядом миссии «Алсос». Получивший приказ командования обстрелять город командующий артиллерией дивизии, бригадный генерал Байдерлинден, оказался в затруднительном положении, когда Паш в ультимативной форме потребовал проигнорировать приказ начальства. Более того, он настаивал на бескровном захвате города.

—Однако военная разведка настаивает… — попытался возразить Байдерлинден, но был оборван с неожиданной резкостью.

—Настаивает? — вскричал Паш. — Военной разведке надо разведывать, а настаивать будут другие! Пусть принесут что-то более существенное, чтобы иметь право настаивать! А до тех пор настаивать будем мы! Решайте, генерал, как будете выкручиваться, но в Гейдельберге не должен разорваться ни один снаряд. И еще — у вас не больше суток.

Байдерлинден не стал спорить. Он сразу связался с командиром дивизии генерал-майором Уильямом Дином, который, услышав фамилию Пашковского, отменил приказ и предложил Байдерлиндену действовать по своему усмотрению. Все это время Паш пребывал в каком-то болезненном возбуждении, которое мгновенно испарилось, как только ему сообщили о реакции Дина.

—Действуйте, генерал, — с безмятежной улыбкой сказал он. — Мы вас прославим.

«Психопат», — подумал Байдерлинден.

Ему потребовался час, чтобы телефонист установил связь с бургомистром города. Тот сперва ужаснулся, узнав, кто ему звонит, но немного успокоился, когда Байдерлинден заговорил с ним на чистом немецком языке, который он неплохо освоил за годы работы в Университете Миссури. Заикаясь, бургомистр сообщил, что ночью войска внезапно покинули город и теперь он пуст.

Когда об этом доложили Пашу, тот одобрительно кивнул, как будто ничего удивительного в новости не содержалось, положил ноги на стол, пустил вверх кольцо сигарного дыма и удовлетворенно произнес:

—Передайте генералу Дину — мы заходим.

Двухэтажный корпус Института физики Общества имени Кайзера Вильгельма, построенный в функциональном стиле «новая вещественность», выделялся лишь непретенциозным фасадом, облицованным темно-рыжим клинкором. Перед распахнутыми настежь дверями резко затормозили пять «виллисов». Пустые коридоры наполнились гулким грохотом подбитых гвоздями каблуков армейских ботинок. Ауди- тории, офисы, лабораторные помещения — никого. Впереди, энергично выбрасывая ноги, шагал Борис Паш с глазами, горящими, как у взявшего след зверя. За ним шли научный руководитель «Алсос» Сэмюэл Гаудсмит, инженер Фред Варденбург, доктор Джеймс Лейн и трое офицеров. Остальные члены команды рассредоточились по всему зданию, фиксируя и описывая его содержимое. В движении Паша была целеустремленность, словно он знал, куда нужно идти. Лестница. Коридор. Обшитая дерматином дверь в кабинет. Паш рванул ее на себя, так что погнулась ручка, и первым влетел внутрь.

Окна были закрыты плотными шторами. За огромным письменным столом в свете настольной лампы среди вороха бумаг и груды книг спокойно сидел человек с бухгалтерскими усами и что-то писал, нацепив на переносицу пенсне. Паш остановился напротив и, обернувшись к своим товарищам, указал на него дулом пистолета.

—А вот и первый улов! — крикнул он. — Боте! Крупная рыба! — Он перегнулся через стол: — Вы же Боте, я не ошибаюсь?

Профессор снял пенсне и посмотрел в лицо Пашу.

—Я директор Института физики в Институте медицинских исследований Общества имени Кайзера Вильгельма Вальтер Боте, — сказал он. — А вы кто такой будете?

—Я ваша судьба, профессор, — с торжествующей ухмылкой произнес Паш и бросил по-русски: — Мать твою за ногу.

Неожиданно Боте отреагировал на хорошем русском языке:

—Не сметь говорить о моей мать!

Паш удивленно уставился на него.

—Вы что, русским владеете?

—Несколько.

—Откуда?

—Я был в России. Жил. И моя жена — русская.

—Вот как? Не знал, что у вас разрешается…

—Разрешается. — Боте снял пенсне. — Мне сказали, что в город американцы. А вы — русский. Красный?

—Пашковский Борис Федорович, — представился Паш и присел на край стола. — И я не красный. — Он ткнул в нашивку с американским флагом на рукаве. — Скорее полосатый. Охотник за такими, как вы. Понадобится ваша помощь, профессор. На сей раз в нашей работе над атомным боеприпасом.

—Зачем вам теперь? Ведь с Германией покончено.

—Кроме Германии, есть Совдепия. Sovjetunion, по-вашему.

—Вы, русский, хотите ударить атомной бомбой по русским?

—По большевикам, если позволите.

—Большевики — тоже русские.

—Это долгий разговор. — Паш повернулся к Гаудсмиту и произнес на английском: — Сэм, пообщайся с ним ты. Тем более что вы, кажется, немного знакомы.

—Если и знакомы, то я забыл, — произнес Боте по-английски.

—Придется вспомнить, профессор, — хмыкнул Паш и протянул Боте сигару. — Будете?

Проигнорировав предложение Паша, Боте поджал губы, отчего его лицо сделалось сухим и неприступным.

—С чего вы взяли, что я намерен с вами сотрудничать? — спросил он.

—А с кем вам сотрудничать? — искренне удивился Паш. — Не сегодня завтра с Германией будет покончено.

—Вот когда будет покончено, тогда и поговорим, — отрезал профессор.

—Господин Боте, — вмешался Гаудсмит, приблизившись к столу, за которым замер в непримиримой позе немец, — до войны мы встречались с вами, но, вероятно, вы меня не помните. Я всегда с большим интересом следил за вашими научными достижениями. Ваш «Атлас типичных изображений камеры Вильсона» стал для меня путеводителем для идентификации рассеянных частиц. Я знаю, что в годы войны вы работали над диффузионной теорией нейтронов и связанными с ней измерениями. Я слышал о ваших опытах с использованием оксида дейтерия. Отчего вам не продолжить ваши исследования на другом, уверяю вас, более совершенном научно-техническом уровне?

Боте долго молчал, склонив голову. Потом он сказал:

—Я вспомнил вас. Вы Сэмюэль Гаудсмит, хороший ученый. Но пользы от меня вам не будет. Во-первых, я немец, и пока моя страна воюет, я буду молчать. А во-вторых, по указанию начальства, все документы, связанные с интересующими вас вопросами, я сжег. Да-да, сжег в камине. Так что никаких полезных предметов, кроме этого, — он пальцем постучал себя по голове, — и циклотрона, которого наши бездари не удосужились вывезти из стен института, в этом здании вы не найдете. Можете доложить своему руководству, что у вас есть немецкий циклотрон.

Вечером того же дня военный руководитель американской программы по созданию ядерного оружия генерал Гровс получил от Паша короткое донесение: «Генерал, процесс пошел. Можете открывать шампанское». Гровс поморщился, он не любил фамильярности. В свою очередь он подготовил два послания. Первое — президенту Рузвельту. В нем было сказано: «В ближайшее время мы совершим прорыв к атомной бомбе. Миссия «Алсос», о которой я Вам докладывал, дала первые плоды. Захвачен немецкий циклотрон, арестованы профессор Вальтер Боте и доктор Вольфганг Гентер. Уверен, что в скором времени у нас будет весь цвет немецкой ядерной физики, что позволит решить научные проблемы в ускоренном порядке».

Второе послание Гровс отправил руководителю Управления стратегических служб Уильяму Доновану: «Гейдельберг дал результат. Можем начинать».

Немедленно Донован направил шифровку Аллену Даллесу. Он писал: «Так как события в Гейдельберге показали серьезность намерений германской стороны, считаю возможным начать освоение крысиных троп. Вновь свяжитесь с представителями Ватикана через Феликса Морлиона. Чтобы не быть замкнутым на одном контрагенте, предлагаю в полной мере задействовать епископа Антонио Борелли, с которым, благодаря вашим усилиям, установился хороший контакт. Немецкая сторона должна предоставить уточненные списки нужных нам ученых, ключевых лабораторий, складов урановых материалов, также научные и конструкторские разработки, связанные с урановой программой Германии».

С текстом послания Донована по распоряжению Даллеса был ознакомлен Франс Хартман.