Цепная реакция

Mосква, 13 февраля

Это была великолепная клинковая бритва золингенской фирмы Dovo. Она носила гордое имя «Бисмарк». Перламутровая ручка, мягко выгнутое лезвие голубоватого оттенка с элегантным тиснением, фирменное клеймо на эрле — он привез ее из первой командировки в Германию. С тех пор она стала предметом зависти сослуживцев и основанием для шутливых упреков в пижонстве — ведь частенько после бессонных ночей ему приходилось бриться на работе. Оно и понятно: практически все пользовались бритвами СТИЗ и «Труд Вача», даже Ванин довольствовался «Примой». Кое-кто упорно счищал щетину затупившимися безопасными лезвиями «Красной звезды», достать которые было проблематично. А у Короткова, видите ли, — «Бисмарк».

Ритуал бритья занимал минут двадцать, в эти двадцать минут он обдумывал то, что произошло за прошедший день, на свежую голову. Он подолгу правил лезвие на ремне из воловьей кожи, предварительно растерев его ладонями, кипятил воняющую хлоркой воду, взбивал в узбекской пиале мыльную пену и старым помазком с отколотой ручкой наносил ее на слегка увлажненный подбородок. Затем, зажав бритву своим особенным хватом, так что она будто бы расправляла крылья, он принимался медленно вести ее под углом сверху вниз, свободной рукой натягивая кожу, чтобы избежать пореза. Споласкивал лезвие в пиале и продолжал движение.

По радио звонкий бас Левитана объявил, что после 45-дневных боев немецкий гарнизон в Будапеште сдался войскам 2-го Украинского фронта Красной Армии. За стеной в соседской квартире послышались крики. Коротков уже знал об этом и даже принял стакан водки накануне вечером, прежде чем идти домой.

Вчера Сталину доложили о скором начале контактов между эмиссарами Гиммлера и представителями Даллеса в Берне. Только что завершилась конференция в Ялте, где три измотанных войной лидера определили контуры послевоенного устройства мира. Сталин был неприятно озадачен новостью разведки. Он долго молчал. Постепенно табак в трубке погас. Потом он вновь раскурил ее, встал, прошелся вдоль стола, замер на месте и, ткнув мундштуком в сторону Меркулова, медленно произнес:

—Вы утверждаете, что переговоры Гиммлера с американскими союзниками будут контролироваться нашими разведчиками. Если это так, то мы будем молчать. Пусть Даллес получает то, что он хочет получить, тем более что при обоюдном желании он получит это в любом случае — но уже без нашего контроля. Нам же надо знать: как далеко продвинулась немецкая наука в деле строительства атомной бомбы? что предложат американцы, чтобы получить немецкую бомбу? что захотят получить взамен немцы? — Он вдруг закашлялся. Выдержал минуту, потом продолжил в той же ровной интонации: — Их условия будут продиктованы одним обстоятельством: успеют они довести урановую бомбу до готовности к применению или к моменту разгрома останутся с полуфабрикатом на руках. Поэтому нам надо понимать, на каком уровне у немецких физиков находится процесс создания боеспособного атомного боеприпаса. Вот что в первую очередь необходимо выяснить у Шелленберга. — Сталин опять умолк. Подошел к столу, выбил трубку. — Судя по донесениям разведки, которые я читал, в Соединенных Штатах с их атомной бомбой не все гладко. Значит, они готовы будут пожертвовать любыми моральными принципами, чтобы как можно скорее справиться с проблемами в Лос-Аламосе. Мы не готовы жертвовать своими моральными принципами, но это не значит, что их беспринципность вынудит нас сорваться и хлопнуть дверью, чего хотят многие. Мы будем молчать — ровно до тех пор, пока не обернем их беспринципность в свою пользу.

Сталин возобновил свое размеренное передвижение вдоль стола. Все напряженно молчали, невольно прислушиваясь к поскрипыванию половиц и тиканью напольных часов в углу. Опытный политик, он думал: как следует понимать лояльность Рузвельта? Его не смутило, что Рузвельт мог быть в курсе намерений Даллеса, но ему претила мысль, что на момент их общения об этом ничего не знал он.

—Пусть разведка осторожно затронет этот вопрос в контактах со своими американскими коллегами. Где-нибудь на нейтральной территории, — попыхивая трубкой, наконец сказал он. — Аккуратно, чтобы не выдать наших сотрудников в Швейцарии. Прозондируйте их готовность сотрудничать, которой нет. Пусть они думают, что мы растерялись, что мы по-прежнему верим в союзническую солидарность. И подключите дипломатию к этому вопросу, товарищ Молотов.

Крупная голова Молотова едва заметно склонилась вперед.

Сталин вернулся на свое место за столом, окинул собравшихся тяжелым взглядом.

—Как это ни странно, — сказал он, — нам теперь надо бояться одного: чтобы об этих переговорах не прознали не причастные к ним лица…

Рука с бритвой резко замерла. Тонкий слой мыльной пены окрасился алым. Короткова с какой-то новой силой пронзила мысль: «Так откуда же все-таки, мать вашу, гестапо узнало о приезде Хартмана? — Он опустил руку с бритвой. — Но не только. Как они узнали о его миссии?»

Когда, проснувшись, жена вышла в прихожую, Коротков уже застегивал верхнюю пуговицу мундира.

—У Сони сегодня вечер поэзии в школе. Ты придешь? — спросила она. — Она очень хочет, чтобы ты был.

Коротков коснулся губами ее щеки:

—Прости, Маша, не знаю. Во сколько?

—В шесть.

—Постараюсь.

Он знал, что не придет. Но духу отказать сразу у него не хватило.

Ванин появился в «конторе» только к обеду. Коротков застал его в столовой. Взяв стандартный набор, состоявший из винегрета, рыбного супа и каши с кусочками мяса, он подсел за стол к Ванину, который уже вычищал коркой черного хлеба дно своей тарелки, одновременно просматривая вчерашнюю «Вечерку».

—А ведь его пасут, Паша, — сказал Коротков, ковырнув вилкой винегрет; к порезу на его щеке прилип клочок газетной бумажки.

—Кого? — не понял Ванин.

—Баварца. И хуже всего то, что мы не знаем, кто это?

—Почему?

—Потому что в любой момент его могут ликвидировать.

Ванин забросил корку в рот, прожевал ее, проглотил и спросил:

—Зачем же его ликвидировать?

—Как только этот имярек получит доступ к первоисточнику, Баварец станет не нужен. И не просто не нужен — опасен.

—Но ведь это могут сделать и люди УСС.

—Могут. Если усомнятся в его полномочиях. Или если поймут, что в качестве связующего звена он им больше не нужен. Но его положение имеет запас прочности, так как здесь две стороны, за которые он уцепился. Такая ситуация, что никто никому не верит до конца. Никто не решится разрубить связующий узел по той хотя бы причине, что времени не будет разбираться, кто тут при чем, когда пойдет чистая информация. Того и гляди всё кончится. Нет, если он сам себя не выдаст — а он себя не выдаст, я уверен, — то ни немцы, ни янки его не тронут. Потом, может быть, когда всё разрешится.

—А имярек?

—А имярек может попросту убрать его как препятствие. Или как лишнюю инстанцию, способную на шантаж. Да ради такой информации… Мы же не знаем, кто там?

—Ну, вот и не вибрируй раньше времени. Сперва разберись. Тем более что ведь сам говоришь: запас прочности у него есть. Присмотримся к тем, кто окажется рядом. Будем действовать по обстановке. И тревожиться будем тоже по обстановке. Он там не один, если что. — Он кивнул на поднос Короткова. — Ты ешь давай винегрет-то. А то дыру в тарелке просверлишь.

Коротков изучающе уставился на Ванина.

—Чего-то ты подозрительно спокоен.

—А я всегда спокоен, Саша. Зачем суетиться? От суеты мысль тупеет. А нам нужна острая мысль. Про холодную голову слыхал? Ну вот… — Он похлопал себя по карманам. — У тебя сигареты есть?

—Папиросы.

—Сойдет. Пошли подымим. И газету со щеки-то сними.

—Ой-ё! — Коротков схватился за щеку.

Было бы неправдой сказать, что Ванина не беспокоила судьба Хартмана. Дело было в его особенной манере выстраивать собственную аналитическую линию: Ванин много слушал тех, кому доверял, расспрашивал, уточнял, прежде чем сделать свой вывод — зачастую совсем иной, но всегда крепко застрахованный от любых контраргументов.

В коридоре, затягиваясь папиросами, они продолжили разговор.

—Так, а Рихтер?

—Пока ничего. После того, как он согласился работать на папашу Мюллера, они от него вроде как отстали. Ждут чего-то. Иногда появляется Шольц, расспрашивает. Их интересует не Рихтер и даже не его хозяева, а Баварец. Как только Баварца не станет, Рихтеру тоже конец.

—Не ошиблись мы, что не отозвали его сразу же?

—Ну а как? В Берлине людей нет. О замене и мечтать не приходится. А уж в РСХА-то… — Коротков безнадежно махнул рукой. — Вывели бы его — и чего? А так — агент самого Мюллера. Позиция сладкая. Если правильно распорядиться…

—Ладно, об этом потом… Ты вот о чем подумай: вчера пришло донесение от лондонской агентуры, что из Берлина вывезли сто тонн национального золотого запаса куда-то в Тюрингию, там соляные шахты, да и к Западному фронту поближе. А следом решено начать перемещение из Восточной Пруссии складов с ураном в том же направлении. Подарок Оппенгеймеру со товарищи. Так вот, есть у нашего высшего командования большое желание этому помешать. По возможности.

— Какое совпадение, я тоже этого хочу. Возможностей, правда, маловато.

—Что у тебя за курево? — Ванин уставился на папиросу Короткова. — Вырви глаз.

—Сам набил, — ухмыльнулся Коротков. — Мне как-то все слабоваты. Вот решил попробовать вскладчину.

Ванин уважительно потряс зажатым в пальцах окурком:

—А не стрельнет?

Цюрих, Берн, 14 февраля

Hа ресторанной вечеринке «Дагенс нюхетер», приуроченной к 50-летию выхода в свет скандальных «Заблуждений» Сёдерберга, которых почти никто из гостей не читал, да и про автора мало кто слышал, в час коктейля знакомый газетчик свел Хартмана с довольно приятной, если не сказать больше, барышней. Невысокая, с копной непослушных золотисто-пепельных волос, как-то очень элегантно сбитая, при взгляде на нее на ум приходило сравнение то ли с Лорелеей, то ли с Валькирией — в зависимости от ракурса и момента. На ней было простое обтягивающее платье, без лишних деталей и украшений. Застенчивая грациозность парадоксальным образом сочеталась в ней с развратной притягательностью. Общалась она раскованно, с хорошим чувством юмора, с умением пошутить над собой, чувствовалась добротная женская проницательность, подкрепленная эрудицией и ненавязчивой легкостью в отношениях. Звали ее Клэр.

—Клэр Шенберг, — протянула она узкую ручку в шведской перчатке. Хартман принял ее в свою ладонь с приятным ощущением охотника, положившего палец на спусковой крючок.

—Будете стингер? — спросил он.

—С мятным ликером, — ответила она, улыбнувшись. — И побольше коньяка. Иногда хочется почувствовать себя моряком на палубе в пятибалльный шторм.

—Странное желание для красивой девушки.

— Для девушки — да. — Она легкомысленно закатила глаза. — Но я-то уже не девушка. В моем возрасте странные желания подпитывают воображение, а его с каждым годом требуется все больше.

—Да? В таком случае в моем возрасте полагается спиться.

—Наоборот. В вашем возрасте всё встает на свои места, включая воображение. Алкоголь теряет свою сакральность. Мечты сбылись. Вам и так море по колено.

—Откуда вы знаете?

—Женский опыт похож на машину времени, в которой мужчина — рулевой.

—Страшно представить, чем управляет в ней женщина.

—Как чем? Мужчиной, конечно.

Они рассмеялись.

На импровизированную сцену вышла девочка-подросток и долго застенчиво читала стихи Вильгельма Экелунда на шведском. «А правда, что Экелунд гомосексуалист?» — громко спросил кто-то. По залу пронесся удивленный гул. Девочка еще больше смутилась и убежала, не закончив выступления. Затем, опять же по-шведски, последовали сцены из «Заблуждений» с полноватым секретарем посольства в роли студента Вебера и двумя долговязыми девицами, по-видимому, сестрами, изображавшими соблазненных им одноклассницу и продавщицу из перчаточного магазина. Исполнители заламывали руки и кричали. Клэр через длинный дамский мундштук втянула в себя табачный дым, потом нагнулась к уху Хартмана и тихо предложила:

—А не пойти ли нам отсюда? Я ни слова не понимаю.

Хартман согласно кивнул, и они незаметно покинули вечеринку. В воздухе ощущалась влажная морось, грозившая перейти в дождь. Побродив по скудно освещенным узким улочкам Альтштадта вокруг Центрального вокзала, они закрепили знакомство в ресторане национальной кухни отеля «Швайцерхоф». Огромные зеркала, окружавшие зал, позволяли разглядеть Клэр со всех сторон.

—Я не расслышал, чем вы занимаетесь? — поинтересовался Хартман, разливая вино.

—А я не говорила, — мило улыбнулась Клэр. — Вы же не спрашивали.

—Серьезно? Гм… Тогда спрашиваю.

—Держу модный салон на Фраумюнстерштрассе. Рядом с банком «Шпархафен».

—Вот как? Очень разумное расположение.

—Они мои клиенты.

—Это лучшая характеристика вашего бизнеса.

—Нет, есть те, о ком не говорят вслух. Вот они — лучшая характеристика.

—Предлагаю выпить за тех, о ком не говорят вслух. Хватило бы им здоровья, чтоб и нам не захиреть.

—Отличный тост. Отличный.

Они выпили красного вина. Клэр игриво посмотрела на него:

—Я о себе рассказала. А вы?

— О! привлекательным женщинам моя работа не интересна.

— Конечно, — непринужденно рассмеялась Клэр. — Я всегда отличалась смазливым интеллектом. До сих пор наряжаю кукол.

—Ну, хорошо, — сдался Хартман. — Юридическое сопровождение товаров. Занятно, не правда ли?

—Это более надежное дело, чем мода. К тому же сейчас.

—И то и другое — суть вечные вещи, — нехотя продолжил тему Хартман. — И в годы войны люди хотят красиво одеваться и получать нужное вовремя и в достатке. Нет ничего надеж- нее человеческих желаний. Важно взять правильное направление деловых усилий и испытанных партнеров, ограниченных в своей верности хорошо проплаченными юристами, чем, собственно говоря, мы с вами и занимаемся.

—Каким же скучным становится бизнес, когда о нем говорят, — надула губы Клэр. —Бизнес надо просто делать и считать барыши.

—Бизнес — американское слово. У нас чаще говорят — гешефт.

—Гешефт — это про спекулянтов.

—И правда, скучная тема, — согласился Хартман. — Давайте-ка я вас повеселю.

Через четверть часа Клэр давилась от смеха, слушая анек- доты, иные довольно скабрёзные, которыми Хартмана бесперебойно снабжал Чуешев, извлекавший их буквально из воздуха. «Вам что больше нравится: вино или женщины? — Зависит от года выпуска», «Почему Гитлер во время демонстраций держит руки скрещенными ниже пояса? — Защищает последнего без- работного в рейхе» и тому подобное. А через час он проводил Клэр на Фраумюнстерштрассе, где она жила в квартире этажом выше своего салона мод. Они долго прощались, шутили, смеялись, долго говорили друг другу, какой замечательный выдался вечер, потом она, как ни банально это звучит, пригласила его к себе на чашку имбирного чая, он, помедлив для приличия, решительно согласился и остался у нее до утра.

Это произошло три дня назад.

Сегодня было пасмурно. Берн зябко нахохлился под низкими тучами, похожими на груду наваленных друг на дружку мокрых перин. Дул пробирающий до костей северный ветер, несущий с собой уныние и насморк. По стеклам во все стороны расползались дрожащие водяные разводы. Дурное время для путешествий.

—Алли, сердце мое, ну хоть минуту можешь послушать меня спокойно?

—Да, конечно, я слушаю, слушаю.

Даллес медленно, вдумчиво собирал дорожный кофр. Прежде чем положить в него какой-то предмет, он некоторое время стоял над ним с сосредоточенным видом, прижав указательный палец к подбородку. Дорога ожидалась трудная, нужно было учесть все потребности, которые могли возникнуть в пути. Предстояло встретиться с Пашем. Пашковский не нравился Даллесу, он не любил хамства, и он не любил русских, он предпочел бы, чтобы тот сам явился к нему в Берн или удовлетворился эмиссаром УСС, но Паш выразил желание говорить с персоной не меньше главы бернского центра, а также отказался покинуть передовую, о чем известил Донована, который, в свою очередь, настойчиво попросил Даллеса поехать в Рейнланд самолично. Оттого настроение у него было скверным. А тут еще Клэр заявилась без приглашения. Она стояла, прижавшись спиной к печи, скрестив на груди руки, курила и наблюдала за сборами Даллеса.

—А ведь я приехала из Цюриха, Аллен, и хотела остановиться у тебя, — сказала она с укором.

—Сожалею, но, как видишь, я уезжаю, — без особого со- чувствия бросил он, не переставая отбирать вещи; он мог предложить ей остаться, но не предложил. — Могу рекомендовать тебе гостиницу, тут, неподалеку.

—Да нет, спасибо, остановлюсь у подруги. А может, сегодня же поеду обратно.

—Что ж, надо было сообщить заранее.

—Надолго уезжаешь?

—Клэр, я удивлен.

—Ну, да, ну, да… Как это у вас говорят: поймать врасплох?

—Еще у нас говорят: длинный язык — короткий путь в могилу.

—Ты груб сегодня.

—Чепуха. Просто много забот.

Она подошла к нему и заглянула через плечо ему в кофр.

—Надеюсь, ты взял платки с твоей монограммой? Я заказала еще три штуки.

—Клэр, — устало посмотрел на нее Даллес, — что тебе надо?

Клэр выгнула плечи и отдала ему честь на британский манер — открытой ладонью:

—Господин фельдмаршал, позвольте доложить: ваше задание выполнено!

—Хватит кривляться. Какое задание?

—Как какое? Операция по соблазнению Георга Лофгрена. Как говорится, соблазнен и очень опасен. Ваши приказы, фельдмаршал, исполняются неукоснительно.

На этой фразе Даллес замер и уставился на Клэр:

—Да?.. И как?

—Что как?

—Каков он, этот парень?

—Ты имеешь в виду, каков он в постели? — Клэр туманно улыбнулась. — Полностью соответствует впечатлению от его внешности.

—То есть тебе понравилось?

—Пожалуй.

—Ну, замечательно.

Даллес вернулся к своему занятию.

—И это всё? — искренне удивилась Клэр.

—А что?

—Аллен, солнце мое, у меня задолженность по аренде. — Она нервно загасила недокуренную сигарету в пепельнице. — И потом, я хотела покрыть взносы на автомобиль. Там осталось всего ничего, за два раза. Ты, конечно, поможешь? Твою просьбу я выполнила.

Он опять прервался. Смерил ее бесцветным взглядом через свои маленькие очки и мягко отрезал:

—С чего ты взяла, что Казначейство Соединенных Штатов Америки станет оплачивать твои альковные похождения? Переспала — и переспала. Понравилось, говоришь? Отлично. Может, мне оплатить твой аппетит или сладкий сон? Меня не интересует, каков он в постели, этот парень. Мне надо знать, кто он? С кем он встречается? Какие у него намерения? Вот что мне надо. — Он ласково потрепал ее за щеку и подмигнул: — Будет товар — будут деньги. Аренда, автомобиль… Бизнес, детка моя. Ничего кроме бизнеса.

Оставив Клэр самостоятельно разбираться со своими эмоциями, Даллес защелкнул замки на кофре и спустился во внутренний двор, где его ждал старый «рено-вивастелла», на котором удобно было передвигаться по дорогам Франции. В машине уже сидел Геверниц, который только что вернулся из Италии и вызвался проводить Даллеса до границы.

—А где Гарри? — спросил Даллес.

—Да, да, я здесь, — раздался голос из-за спины. К машине спешил Гарри Росс, могучего телосложения водитель, который должен был возить шефа по Франции, одновременно выполняя функцию телохранителя. Ожидалось, что в Ла-Шо-де-Фоне к ним присоединится еще один сотрудник УСС.

—Оружие взял? — спросил Геверниц, когда машина выехала за пределы города.

—Зачем? — добродушно усмехнулся Даллес. — Профессиональный разведчик работает головой — к насилию прибегают дилетанты. К тому же у меня есть Гарри.

—Да, сэр! — обнажил ряд ровных зубов Росс, которого вряд ли можно было назвать дилетантом, но и он не был вооружен.

—Так как ты съездил? — спросил Даллес.

Геверниц пожал плечами:

—Как всегда: много званных, да мало избранных. Портфель желающих спасти Германию на взаимовыгодных условиях скоро треснет по швам. В основном дипломаты, Риббентроп, от которого ничего не зависит, штабные, министерские, промышленники. С услугами лезут даже японцы. Ну, ты сам это всё хорошо знаешь. Что еще? Повсюду следы англичан, их усы торчат из- под каждого веника. Впечатление, что СИС хочет поквитаться с нами за свою доверчивость. — Двумя пальцами Геверниц помассировал лоб над переносицей. — Был разговор с Бернадотом в Испании. Говорит, что встречался с Гиммлером — но так… никакой конкретики. Гиммлер пытается проявить гуманизм, торгуя концлагерями, дабы очистить себя от всякой скверны плоти и духа в глазах политического бомонда… К нам отношения не имеет.

—Что-то ты много цитируешь Библию.

—Ничего странного, я был в Ватикане. Кстати, у меня сложилось впечатление, что они в курсе наших контактов.

—На чем это основано?

—Ни на чем. Просто интуиция.

—Интуиция — обратная сторона факта.

—Или признак замыленного глаза. Ты не против? — Геверниц вынул из нагрудного кармана плоскую фляжку. — Если сейчас не выпью, засну на полуслове.

Даллес великодушным жестом показал, что не против, и отказался от предложения разделить выпивку. Геверниц налил в колпачок чуть-чуть коньяка, быстро выпил и убрал фляжку обратно.

—Мы говорили в основном о том, что будет после войны, — продолжил он. — У них есть программа содействия. Папа по- прежнему тяготеет к нацистам. Для него это антитеза безбожного коммунизма. Называется «Монастырь». А наши, ты слышал, как это называют? Крысиные тропы, неплохо, да? Сперва тебя помещают в какую-нибудь тихую обитель, а потом — фьють! Как будто и не было! Чем не канал для вывоза за пределы Европы особо ценных наци? Католики, евреи, сирые — и наци!.. Мне показалось интересным поработать с ними на этом направлении.

—Ну, тут нет никакой новости, кроме названия, — подумав, сказал Даллес. — Но это понадобится. Это определенно понадобится. При некоторых условиях такой аргумент потянет на джокер. Поговорим с Морлионом. Полагаю, для него не составит большого труда приоткрыть нам эти тропы. Посмотрим, что с ними делать.

—Так с Морлионом я и говорил. Если мы подключимся к программе, Ватикан будет только рад. Католики — жуткие скряги. Любят строить планы, плетут интриги, а платить пре- доставляют кому-то другому — во имя Духа Святого, разумеется. А дядя Сэм погасит любой счет… Да так оно и есть: дядя Сэм погасит любой счет. Если, конечно, деньги вернутся с процентом.

—Хорошо. — Даллес раскурил трубку. — Об этом позже.

Геверниц протер покрасневшие глаза:

—Кроме того, Ватикан опять получил из рейха просьбу оказать посредничество в прекращении боевых действий в Италии. И опять через бенедиктинцев. Каронти, их лидер, передал мне вот это. — Он сунул Даллесу изрядно помятую записку, в которой излагалось пожелание во избежание новых жертв начать консультации по прекращению боевых действий на итальянском театре в обмен на гарантии территориальной целостности Германии. Заканчивалось послание словами: «Грядущий мир должен основываться на общем соглашении, которое спасет Европу для западной цивилизации. С 1917 года Россия перестала быть частью Европы. И впредь Европа должна заканчиваться у русской границы. Поэтому мирное соглашение должно решить — будет ли Германия принадлежать Европе или нет». — Трудно сказать, с какого этажа в рейхе это упало, но церковники верят, что их авторитета будет достаточно.

Держась двумя пальцами за дужку очков, Даллес пробежал глазами текст и вернул записку Геверницу.

—Что Гиммлер? — спросил он. — Он выбрал кандидатуру?

Геверниц не стал распространяться о своих встречах с промышленником и камергером папы римского бароном Луиджи Парилли, которого совокупные силы влияния выдвинули на передний рубеж взаимодействия с союзниками, скользким, как мыло, суетливым итальянцем, исторгающим лавины комплиментов, предостережений и посулов практически одномоментно на трех языках.

Решив, что сейчас это лишнее, Геверниц ответил:

—Вольф. В качестве ключевого переговорщика Гиммлер видит генерала Вольфа. Начальника войск СС и полиции в Италии.

—Сколько ему лет? — спросил Даллес.

—Честно говоря, не знаю.

Даллес закрыл глаза и как будто заснул под мерное рычание двигателя. Потом, так же не открывая глаз, он произнес, как бы соглашаясь с собой:

— Значит, прикрывать контакты с Шелленбергом будет Вольф.

Цюрих, 16 февраля

– Пельмени, други мои, очень любил мой муж, — ворковала мадам Лазарева, неумело раскатывая скалкой тесто на кухонном столе. — Пал Палыч так и говорил:

«Лучше пельмешек только водочка, а когда они вместе — так и голова долой». Россия, други мои, начинается в тебе — во мне, в вас, в каждом из нас. И вот эти пельмешки — они тоже Россия. Мы их лепим — и чувствуем себя русскими людьми. Это так важно, так архиважно, други мои. Я приготовила фужеры. Сей- час сделаю тоненькое тесто, и будем фужерчиками вырезать кружочки, а потом набивать их начинкой. Один сделаем с перцем — кому повезет.

Тесто и начинку из курятины приготовила, разумеется, служанка, которую, отказывая себе в некоторых удовольствиях, мадам из последних сил продолжала содержать, ибо без служанки ощущение возвышенного миссионерства казалось неполноценным. Служанка была из перемещенных, из-под Пскова, чудом оказавшаяся в Швейцарии, она, не говоря ни слова, ловко перехватывала у мадам инициативу в домашних хлопотах, отчего у той не возникало чувства бытовой беспомощности. Вот и сей- час она аккуратно вынула скалку из рук оживленно болтавшей хозяйки и быстро превратила бесформенный кусок теста в полупрозрачный блин.

Если бы не Элен, которую мадам также пригласила в гости вместе с ее тётей, Чуешев нашел бы отговорку, чтобы не ехать в пригород, где Лазарева снимала три комнаты на мансардном этаже. Всякий раз, когда кто-нибудь выражал желание с ней увидеться, она назначала рандеву у себя дома, дабы гость имел возможность собственными глазами обозреть и запомнить места, где творил ее великий муж. И поясняла: «Это музейная территория, по сути». Чтобы увидеть Элен, пусть под конвоем тети, Чуешев готов был ехать, выражаясь возвышенно, хоть на край света. К тому же ему надо было расспросить мадам об одном человеке из военного департамента, с которым она недавно познакомилась на приеме в «Хандельсцайтунг».

—А знаете, Анна Поликарповна, — подала голос тётка Элен, наблюдавшая за манипуляциями служанки, — когда мы жили в России, то пельменей этих, собственно, никогда не ели, даже не пробовали. Только здесь вкусили — благодаря Семену- повару у «Кухелиннера». Он из купцов, кажется? С трактиром на «ты». Чего проще: тесто и фарш.

—У французов есть присказка: если хочешь быть здоровым — питайся, как бедняк, — заметила мадам, снимая кухонный фартук.

—Да уж, — иронично улыбнулась Элен, — в кухне бедняка французы знают толк.

—Ах, деточка, вы не сталкивались с нуждой, — вздохнула мадам. — Представьте себе, в Париже, чтобы собрать средства на поддержку голодающих русских беженцев, я клеила картонные коробки к Рождеству для их детишек. Туда клали не только сладости, но и кексы, которые заменяли им хлеб!

Чуешев слегка поморщился от откровений новоявленной Марии-Антуанетты, Элен ответила ему незаметной улыбкой.

Мадам шлепнула в ладоши:

—Нуте-с, други мои, давайте резать тесто!

В комнате появилась младшая дочь, всегда почему-то заспанная, корпулентная девица, похожая на вылезшего из спячки сурка. Мадам обрадовалась дочери так, будто они давно не виделись, и быстренько усадила ее за стоявшую в углу арфу.

—Катенька будет нам играть свои сочинения, а мы займемся делом.

Шустро перебирая короткими пальцами по струнам арфы, младшая Лазарева завела меланхоличную тему, выражавшую, очевидно, мысль о подростковой смуте.

—Вчера был огромный, грандиозный, неповторимый успех в одном, я не вспомню, каком, клубе в Воллинсхофене перед солдатами, которых перевели к нам сюда откуда-то с войны, кажется, — тараторила мадам, деля тесто на кружки. — Но все они русские. Имя Лазарева буквально оплодотворило их! Как они слушали, о! как они слушали — меня так никогда не слушали! Я им рассказала о нашем изгнании, о творческом наследии моего гениального мужа, как мы жили вдали от нашей Родины, как нуждались. Потом некоторые из них даже подходили ко мне и спрашивали: чем помочь? А один, подумайте только, сунул мне пять франков! Я сохраню их как благодарность обыкновенного человека моему мужу. Какие сердца! Какие души!

—Мама, я не могу так играть! — возмутилась дочь.

—Подожди, милая. — Мадам уже не могла прерваться. — И это при том, что какие-то негодяи, просто никчемные, не по- боюсь этого слова, гнусные люди посмели усомниться в ценности наследия Лазарева! Вы не читали последнюю «Русскую мысль»? И не читайте! Я сразу заявила, что подам на них в суд. Речь об уголовном преступлении! Божий закон они уже преступили… Впрочем, о чем это я? Играй, Катенька, играй… Поедим пельмени, и я почитаю вам новый отрывок из своих воспоминаний.

Все невольно поежились. В последний месяц Лазарева замытарила русскоязычную общественность чтением мемуаров, которые она взялась писать, дабы зафиксировать образ супруга в непререкаемо монументальном величии. Дописав очередную главу, она уже не могла продолжать дальше, пока не донесет ее до расползающейся в разные стороны аудитории. Сбежать удавалось немногим, приходилось сидеть и вежливо слушать.

На днях после церковной службы в «Кухелиннер» заглянул проживавший в Цолликоне известный публицист-затвор- ник Ильин. Разочаровавшись в мессианстве Гитлера, он редко бывал на публике, сторонился соотечественников, публиковался под псевдонимом, избегал дискуссий, поэтому его по- явление в «эмигрантской» харчевне вызвало тихий перепо- лох, отмеченный всплеском слухов. Шептались, что деньги на жизнь ему дает нацист Геббельс, за квартиру платит композитор Рахманинов, а сам он проводит масонские ритуалы на полуночных сборищах где-то неподалеку от кладбища Зильфельда.

Усевшись в дальнем углу, Ильин заказал чаю и углубился в чтение «Нойе Цюрихер Цайтунг». Он механически размешивал уже давно растаявший в чашке сахар, когда к нему с загадочным видом приблизилась мадам.

—Que voulez-vous, Madame? — довольно неприветливо спросил он, оторвавшись от чтения.

—Хочу представиться, Иван Александрович, — кокетливо сказала она по-русски. — Я — Лазарева.

—Вот как? — Ильин отложил газету, встал и предложил ей присесть рядом.

—Мне не нравится слово «вдова», — усевшись, сказала мадам. — Я была и навсегда останусь женой великого Павла Лазарева.

—Вот как? — повторил Ильин с явным недоумением. — Это похвально. — Нахмурился и спросил: — А кто это?

У мадам хватило сил пригласить его на читку своих мемуаров. Ильин вежливо, но твердо отказался, сославшись на занятость. Лазарева оставила ему на столе вырезки из газет с публикациями мужа. Ильин, уходя, забыл забрать их с собой. Он так и не вспомнил, кто такой философ П. П. Лазарев. Это было похоже на вызов.

Оскорбленная мадам решительно кинулась наводить справки об Ильине и, порывшись в соответствующих инстанциях, нашла, что проживает он в Швейцарии без законного права оседлости и без права на труд, о чем немедленно сообщила в Федеральный совет, а заодно и в кантональную полицию Цюриха, предложив разобраться в правомерности его пребывания на территории Конфедерации. Теперь она ждала реакции официальных органов на свой запрос, чтобы продолжить тихую атаку более вооруженной.

В перерыве между пельменями и свежей главой из воспоминаний о Лазареве Элен успела сообщить Чуешеву, что в ее банке наблюдается необыкновенная активность, словно готовится какая-то очень серьезная операция, и что самое существенное — с участием немцев, как раз именно тех самых влиятельных немцев из рейха, с которыми Банк торговых коммуникаций плотно взаимодействует, начиная с 1937 года.

—У меня, вероятно, будет к тебе просьба, — подумав, сказал Чуешев и, посмотрев в напряженные глаза Элен, мягко добавил: — Чего ты, птичка моя? Просто информация, которую ты и так знаешь. Сущие пустяки. Поговорим об этом позже.

Тётя с недоверием посматривала в их сторону. Ей был подозрителен этот парень со скулами пролетария. Она таких помнила.

—Ленуся, — сказала она, — принеси мне подушку под бок.

Пельмени тёте понравились, но съела она только два, с брезгливым видом орудуя ножом и вилкой. Лепить их она не пожелала — даже под звуки арфы. В основном на пельмени налегал Чуешев, однако полсупницы все-таки вернулось на кухню; первый же, который взяла в рот служанка, оказался с перцем.

Под звуки арфы, медленно, с внушительным ударением на важных, по ее мнению, моментах, строго поглядывая поверх очков на обреченно притихших гостей, читала мадам свой косноязычный мемуар, полный восторженности и литературных штампов, и ничего, казалось, не оставалось, кроме как мужественно терпеть до конца. Как вдруг из недр квартиры бесшумно выступил помятой наружности губастый господин лет сорока — в роговых очках, домашних тапках, с книгой под мышкой. Он как будто не ожидал встретить здесь посторонних.

Мадам сбилась на полуслове, смутилась и, немного помявшись, представила незнакомца:

—Между прочим, други мои, вот… прошу любить и жаловать, мой секретарь и советник Олег Нилович Пирогов. Олег Нилович — ученик Пал Палыча. Верный, надежный… ученик. Что бы я делала с наследием великого Лазарева без Олега Ниловича? — И сама себе ответила: — Ничего!

На том чтения завершились.

Pейнланд, гау Эссен, Альденхофен, 17 февраля

Паш встретил Даллеса на окраине безлюдной деревни Альденхофен — стоял посреди разбитой дороги, точно любящий родственник, и ждал, пока до потери цвета заляпанный грязью «рено-вивастелла», проваливаясь в ямы и колдобины, доползет наконец к месту назначения — в расположение 9-й армии генерал-лейтенанта Симпсона. Даллес вылез из машины в состоянии глубокого, граничащего с отвращением недовольства, онемевших ног и пульсирующей боли в левом виске, которая не отступала уже вторые сутки. Ему было противно всё: и эти дороги, и эти люди, и эта военная форма без опознавательных знаков, которую его уговорили на себя напялить, с сапогами на размер больше его ступни.

При виде Паша Даллес заставил губы растянуться в приветливой улыбке, фальшивость которой могла соперничать лишь с радушием всесильного начальника «Алсос».

—Боже мой, Борис, как ты… возмужал!

—Побудь у нас с неделю — тоже возмужаешь. Рад тебя видеть, Аллен!

В противовес опрятно-мешковатому виду Даллеса мятая, истасканная, в масляных пятнах форма Пашковского с полков- ничьими погонами, каской и биноклем на груди подчеркивала бравый образ заматерелого вояки, которым тот очевидно гордился. В общении Паш избрал манеру подобострастную, чуть ли не угодливую, много рассказывал о себе, о каких-то никому не интересных впечатлениях, о французской кухне и бог знает о чем еще. Его болтовня не могла ввести в заблуждение шефа бернского центра УСС, но он покорно слушал, снисходительно изображая внимание.

—Не успеешь оглянуться, уж и Великий пост, — тараторил Паш, разливая виски по оловянным стаканам. — В России ему предшествует языческое пиршество — масленица. Не слыхали? Ну что вы! Всю неделю — блины. Это такие тонкие лепешки из теста со сливочным маслом. Можно объедаться, сколько угодно… Впрочем, о чем это я? Ах, да! Слышали, в Амстердаме сумасшедший голод! Трупы на улицах!.. — Паш разложил на тарелке баночную ветчину и, подобно официанту, обнес ею гостя и его спутников. — Как виски? Недурно? То-то и оно! Шотландские! В Клеве конфисковали, в борделе. Ну, то есть в борделе уже никого не было, хе-хе, а выпивки — полный подвал. Ну, его сразу опечатали, чтобы солдаты не пере- пились, а я дюжину бутылочек таки утащил. Так, знаете, чтобы согреться. Вообще-то, я не пью. Разве чуть-чуть. Все думают, что русские — запойные пьяницы. Это неправда. По мужикам судят, по большевикам, они там сейчас — лицо нации. Русская аристократия пить умеет. Конечно, с Черчиллем не сравнится, с Черчиллем никто не сравнится, но и мы голову не теряем. Те же ирландцы русским фору дадут… Ешь ветчину, Аллен, она не хуже шварцвальдской.

Посмотрев в угол залы деревенской ратуши, где разместился батальонный командный пункт, Даллес спросил, зачем туда притащили винный пресс? Паш со смехом поведал, что подполковник, командующий батальоном, в обычной жизни занимается виноделием; где-то подобрал этот, как он говорит, уникальной конструкции пресс и теперь таскает его с места на место, чтобы после войны отвезти в Калифорнию.

Больше всего Даллесу хотелось спать или хотя бы просто вытянуть ноги на кровати, но прежде ему желательно было понять наконец основание для столь необычной встречи. Поэтому он охотно откликнулся на предложение Паша прогуляться наедине.

Где-то в туманной дали неопределенно погромыхивала канонада. Свинцовое марево низких грозовых туч время от времени прошивали искристые струи трассирующих пулеметных очередей, бьющих, как говорят у русских, в белый свет, как в копейку, с одной-единственной целью — пощекотать противнику нервы.

Прямо от стоявшей на возвышенности деревенской кирхи шла за тусклый горизонт захламленная, вся в бензиновых раз- водах, бурая, стылая вода: чтобы сдержать продвижение американских войск и успеть произвести какую-никакую перегруппировку, немецкое командование приказало открыть шлюзы Шваменауэльских плотин на реке Рур.

Даллес мрачно уставился вдаль, дымя зажатой в зубах английской трубкой.

—А ты неплохо развернулся там у себя в Швейцарии, — сказал Паш с плохо скрываемой иронией.

Эти слова прозвучали, как пощечина. Желваки на скулах Даллеса напряглись. До него доходили слухи, что многие считают его пребывание в Берне слишком комфортным для военного времени. Об этом шептались, но не говорили вслух.

Он вынул трубку изо рта, выпустил дым и спросил:

—Чего ради ты вытащил меня сюда?

—Тебе здесь не нравится? — вопросом на вопрос отреагировал Паш. Заложив руки за спину, он прохаживался вокруг него, словно верный пес возле хозяина.

—Какого черта, Борис? — тихим голосом произнес Даллес, слегка побледнев от ярости. — Отвечай прямо.

—Разве я с тобой не откровенен?

—Хватит валять дурака! — Английская трубка отправилась в нагрудный карман. — Прекрати эту идиотскую мизансцену. Я здесь лишь потому, что согласился оказать услугу Доновану. О причинах твоего визита мне не докладывали.

Внезапно крупное лицо Паша налилось кровью. Подозрительно дрогнувшей рукой он поправил очки и, бойко переставляя свои короткие, мускулистые ноги, прошагал к самому краю воды.

—Визита… Визита! — повторил он сперва задумчиво, а потом разгневанно. — Моего визита в эту грязную лужу? Хорошо сказано, Аллен. Бесподобно! Война — это грязь и пот! Грязь и пот! И я — на войне. Я дерусь, я каждый день вижу смерть. А ты? Ты знаешь, что такое смерть, Аллен? Я хотел, чтобы ты своими глазами увидел всё это. Нет, не на дипломатическом паркете, в теплом кресле, с бокалом Louis Roederer. Увидел — и осознал, что мы вместе! Понимаешь? Вместе… — Он поднял над головой руки с растопыренными пальцами и медленно свел их в замок. — Вот так должно это работать. Вот так! Я хочу, чтобы ты понял, с чем мы имеем дело.

—То есть ты считаешь, что я не понимаю, с чем мы имеем дело? — с максимальным спокойствием уточнил Даллес. — Послушать тебя, так в УСС — желторотые птенцы: играем в фантики, пьем шампанское, дурачим президента.

—Не так, не так! — Мучительная гримаса исказила лицо Паша. Он ткнул пальцем в сторону уходящей в серую муть дымки. — Посмотри туда! Там — враг. Он взорвал плотину, и вот уже пятые сутки мы торчим здесь, дожидаясь, пока спадет вода. Там — дивизия СС, там — танки, артиллерия. А знаешь, что там еще? Я скажу тебе. Там — Вайцзеккер, Дюпель, Эрзау, Ган, Гейзенберг, Багге, Дибнер, Гейгер, Боте. Там — сотни, нет, тысячи килограммов урана. Там — немецкие лаборатории, мать вашу! И пока в Лос-Аламосе наши физики бьются лбом в гранитную стену научного тупика, мы торчим тут и ждем, когда высохнет чертово болото!

Он вдруг выхватил из кобуры свой «кольт» и несколько раз выстрелил, выбрасывая руку, слово выплевывая пули в пустое пространство, туда, где, предположительно, находились немец- кие войска. Это был знаменитый приступ бешенства Паша, о ко- тором сплетничали все, кому не лень.

Брови Даллеса взметнулись кверху, но сам он не пошевелился, и только пальцы в карманах брюк сжались в кулаки. А Паш не мог остановиться:

—Стая волков, мы идем по следу, а они исчезают, точно фантомы! Ничего в — Италии, ничего — во Франции! Чем они занимаются? Когда у них будет бомба? Мы знаем? Ты знаешь? УСС знает? Молчишь! Они уходят от нас, заметая следы. Они не спешат сдаваться. А если завтра они перейдут границу — шведскую, швейцарскую, норвежскую? А если они попадут в руки Советов? Все хотят получить бомбу. Бомба — это Царь горы. Никто не готов сотрудничать, когда речь заходит о бомбе. Даже эта скотина Жолио-Кюри, которого мы спасли, и тот разводит руками — мол, никаких достижений. А они есть. Есть! Я нюхом чую — врет! Все врут!

Он подошел к Даллесу почти вплотную, отвел руку с указующим пальцем в сторону сумрачно мерцающей воды.

—Посмотри на эту лужу, — сбавив эмоциональный накал, сказал Паш. — Вот образ наших достижений, потолок компетенции! Мы застряли — понимаешь? — застряли. Мы не можем сделать ее. Без них — не можем. Я с тобой откровенен, потому что у нас равный доступ к закрытой информации по Манхэттену. Но ты не откровенен. Ведешь игру на общем поле, а я сов- сем случайно узнаю, что твое бюро вышло на контакт с немцами по бомбе. — Паш предостерегающе поцокал языком. — Это общее дело, Аллен. Общее. Настал момент, когда всё зависит от нас. И устраивать ведомственную чехарду сейчас — не время. Если ты хочешь торговаться с ними, торгуйся — но с учетом интересов моей миссии. Мне плевать, чем вы расплатитесь с СС: деньгами, территориями, пленными, — но головы немецких физиков должны быть свалены в корзину винного пресса, который стоит в ратуше, чтобы мы могли выжать из них всё, что поможет Гровсу и Оппенгеймеру как можно быстрее закончить свою работу. А потом — выбить зубы красным. Ускорься!! — заорал опять Паш, вздымая руки. — Ускорься, Ал! Иначе нам их не догнать! Пока мы тут разгребаем чужое вранье, немцы, мать их, того и гляди сделают бомбу!!

Пульсирующая боль в голове заметно усилилась. Машинально прямыми пальцами Даллес помассировал висок. Несмотря на экзальтацию, на театральность поведения Паша, Даллес вынужден был признать, что тот, увы, прав. Единственной более-менее приличной добычей «Алсос» стал Рудольф Фляйшман, адъюнкт-профессор экспериментальной физики Рейхсуниверситета в Страсбурге, который упорно не желал сотрудничать с врагом, но после пары крепких ударов резиновой дубинкой в область почек выложил все, что мог сообщить по методике разделения изотопов, чего, по понятным причинам, было категорически недостаточно. Поэтому Даллес вынул из кармана трубку, вновь раскурил ее и, глядя в запотевшие очки Пашковского, ровным голосом произнес:

—Ты прав, Борис, надо скоординировать наши действия. Для начала наладим прямую связь. Обсудим всё на свежую голову, без лишних тайн.

—В этом вопросе лишних тайн быть не может, — заметил Паш, улыбнувшись одними губами.

—Да, — согласился Даллес, — конечно.

Терпкий аромат Dunhill перебил влажную свежесть наступающего вечера.

—Что случилось? — послышался взволнованный голос. — Я слышал выстрелы!

По кромке воды к ним бежал худой человек в военной куртке без головного убора.

—Познакомься, Аллен, это Сэм Гаудсмит, научный руководитель «Алсос», — весело крикнул Паш, прихватив Гаудсмита за локоть. — Видишь, от тебя у меня секретов нет!

Базель, Берн, 17 февраля

Открылась дверь в кабинет Кампредона, оттуда выступил фон Троттов, как всегда, элегантно одетый, с тростью и дымящейся сигарой во рту. На пороге он задержался, что-то вспомнив, обернулся, двумя пальцами вынул сигару изо рта и сказал:

—А знаете, Реми, мне нравится. Это хорошая идея. Обсужу со Шварцем. Надеюсь, ему тоже понравится, хотя он рассчитывает действовать через Базель.

—Но я же сказал: в основном всё в Цюрихе, — послышался приближающийся голос Кампредона. — Уж так сложи- лось. И потом, — Кампредон выглянул из кабинета, задержал взгляд на своем ассистенте Шарле Дюпюи, полном, розовощеком парне в маленьких круглых очках на непропорционально длинном носу, и, понизив голос, продолжил: — И потом, поверьте моему опыту, там тихо, сонная дыра, никому и в голову не придет. Через какой-то филиал черт знает какого банка. Ну, понимаете?

— Однако вы опоздали: в Цюрихе уже крутятся люди Шварца, — заметил фон Троттов, принимая свое роскошное пальто из рук Дюпюи. — Впрочем, не знаю. Не должен же я всё знать. Да и не хочу. Попы́ говорят: многие знания — многие печали. Увы, они правы. А вам, между тем, лучше ускориться, пока в это дело не влезли янки. Когда это состоится — а состоится это непременно, всё должно быть кончено. Мерси, дружок, — кивнул он Дюпюи, принял шляпу, провел ребром ладони по вмятине на тулье и водрузил ее на голову. — Вам ли не понимать, Реми, что, когда всё взлетит на воздух, увернуться от обломков будет не так-то просто, если заранее не выстроить надежную крышу.

—Всё можно сделать без лишнего шума. — Кампредон по- жал руку фон Тротова, обтянутую лайковой перчаткой. — К тому же транспорт — не больше почтового фургона.

Фон Троттов взялся за ручку двери. Задумчиво замер на месте:

—Что за композитор — Онеггер? Сегодня в театре его оратория «Жанна д̓Арк на костре». Не слышали? Приходите, поскучаем. Рядом отличный ресторан: устрицы, французское вино из старых запасов. Там и договорим.

Как только за фон Троттовым закрылась дверь, улыбка сползла с губ Кампредона. Он резко повернулся и прошел в кабинет, по пути бросив:

—Дюпюи, пойдемте со мной.

Ассистент взял блокнот, ручку и последовал за шефом.

—Скажите, Дюпюи… э-э… звонили вам из Цюриха? — спросил он, перебирая бумаги, лежавшие на столе.

—Как раз, когда вы встречались с господином фон Троттовым, — ответил Дюпюи.

—И что?

—Сказали, что большинство контейнеров с документами переданы в филиал Банка торговых коммуникаций. Они действительно поместились в почтовый фургон.

Кампредон строго посмотрел на Дюпюи:

—Стоит ли цитировать то, что услышано вами случайно?

—Виноват, господин Кампредон.

—Не извиняйтесь, я шучу. А что там делают немцы?

—Господин Мазер, управляющий Банка торговых коммуникаций, распорядился их принять. Они предоставили опись нужных им документов, и большинство из того, что они затребовали, уже переведено в Цюрих.

—Хорошо, Шарль, идите. И не сочтите за труд, скажите секретарше, чтобы… э-э… позвонила в театр и заказала два билета на сегодня. Правая ложа, она знает.

В небольшом ювелирном магазине на Блэсринг над входной дверью звякнул колокольчик. Хозяин магазина — худощавый мужчина с пышными седыми бакенбардами, одетый в клетчатый костюм с сиреневой бабочкой, — поднял глаза и строго посмотрел на вошедшего. После чего, не проронив ни слова, указал ему на место перед прилавком.

Посетителем был ассистент Кампредона Шарль Дюпюи. Прижимая шляпу к груди, он неуверенно приблизился к прилавку.

—Итак, молодой человек? — Ювелир замер, уткнув кончики пальцев в прилавок. — Только быстрее, пока мы одни.

—Я, собственно, по поводу архивов, — приглушенным голосом сказал Дюпюи.

—Архивов? Каких архивов? — не понял ювелир.

Дюпюи поправил очки и напряженно выдохнул:

—Архивов Банка торговых коммуникаций.

Брови ювелира нахмурились, он торопливо обогнул стойку с витринами, подошел к двери и перевернул на ней табличку с «открыто» на «закрыто». Затем вернулся обратно и вопросительно посмотрел на Дюпюи своими колючими, как иглы, глазами.

—Не знаю, важно ли это, — взволнованно проговорил тот, — но идет какая-то чехарда с архивными документами. В нее втянуты очень разные финансовые подразделения. Я не могу знать всех, но точно — Банк торговых коммуникаций, Всеобщая клиринговая компания, Кредитное общество Базеля, кто-то еще.

—Так в чем выражается чехарда? — спросил ювелир.

—Понимаете, все сводится к тому, что архивы подвергаются какому-то отбору и то, что, по-видимому, представляет какое-то значение, ценность какую-то определенную, оно как-то структурируется и перевозится в Цюрих.

—Гм… Почему в Цюрих?

—Не могу понять.

—А что за архивы? О чем они?.. Нет, я спрошу по-другому: какова объединяющая эту, как вы изволили выразиться, чехарду, идея? Идея, смысл, понимаете?

—Этого я тоже не знаю. Но выглядит очень странно…

—Чего же тут странного? Какие-то внутренние перемещения собственных архивов. Туда-сюда. Обычная, в сущности, манипуляция.

Дюпюи пожевал полными губами, снял очки, быстро протер их фалдой пиджака и, забыв нацепить обратно, сказал:

—В том-то и дело, что определяют этот процесс, можно даже сказать, управляют им посторонние лица.

—Вот как? И кто они?

—Немцы.

Вечером того же дня агентурное донесение из Базеля легло на стол Даллеса в бернской штаб-квартире УСС на Херренгассе. Даллес надел очки, отложил дымящуюся трубку и дважды прочитал текст. Пожал плечами: «И что?» — и попросил секретаря позвать своего сотрудника по фамилии Бай. За этим человеком закрепилась репутация «финансового ковбоя», поскольку вся- кий раз, когда возникали противоречия с банкирами, Бай разгребал самые запутанные кучи проблем, не особо считаясь с принятым в банковском сообществе этикетом. Он и выглядел как громила.

—Что скажешь? — спросил Даллес, когда Бай дочитал донесение.

—Довольно безграмотно написано, — сказал Бай. — Что это за термины — филигрань, огранка, унция? Унция доверия! Огранка процесса!

—Писал ювелир, — улыбнулся Даллес. — Смотри по сути.

Бай положил страницу с донесением на стол и прихлопнул ее ладонью:

—Ну, что тут сказать? Если можно перемещать золото, то отчего же не перемещать архивы? Иные архивы стоят много дороже золота, которое в них утонуло. Когда на биржу выбросят репутации, цена на них будет зависеть от содержания таких вот складов старой информации. Предусмотрительные люди чистят свои активы задолго до начала продаж.

—Ну, и? Всё, что ли?

—Я, конечно, позвоню кое-кому, попробую навести справки, но, на первый взгляд, кто-то пытается прибрать за собой.

Бай задумчиво умолк.

—О, Господи, Стив, — не выдержал Даллес, — хватит тянуть. Если есть, что сказать, говори, пожалуйста.

—Ммм… я знаю этот банк. Это просто предбанник Банка международных расчетов. Мы с ним не работали, насколько я знаю. Но разве это имеет значение, если мы по уши в БМР? По уши. БМР втянут чуть не во все наши операции.

—Какая неожиданная новость, — съязвил Даллес.

Бай не обратил внимания на его реплику. С кислой миной он продолжил:

—Это большая неприятность, Ал. И знаешь почему? Потому что этим занимаются немцы. Значит — Рейхсбанк. Скорее всего именно они подметают за собой.

—Ну, подметают — и ладно. В конце концов, нам-то какое дело? — отмахнулся Даллес и вдруг осекся.

—Вот-вот, — ткнул в него пальцем Бай, — и я о том же. Ведь ты понимаешь, они не станут церемониться, когда в своем грязном белье найдут наше. Думаю, разговор идет об обмене. Репутация банка выстраивается столетиями, а рушится по щелчку пальцев — вот за что они их зацепили. Вопрос один: что, черт побери, заберут крауты? Или уже забрали? Что они уничтожат, а что оставят в неприкосновенности, чтобы иметь основание для шантажа? Если всё так, как я думаю, мы в опасности. На их месте я бы подчистил за собой, но схемы сотрудничества с врагом, то есть с нами, припрятал, чтобы в нужный момент была возможность прикрыться.

Неожиданно масштаб угрозы раскрылся перед Даллесом во всей своей полноте. С момента объявления Гитлером войны Соединенным Штатам 11 декабря 1941 года не весь американский бизнес порвал с рейхом. Тот же «Чейз нэшнл бэнк» не стал закрывать свои отделения в Париже и Виши, ликвидировал счета французских евреев и даже финансировал работу посольства Германии в оккупированной Франции; счетные машины IBM применялись в Комитете рейха по статистике для подсчета в том числе количества умерших заключенных концлагерей на квадратный метр, общение осуществлялось через женевский филиал IBM и ее дочернюю фирму «Дехомаг»; автомобильный завод компании «Форд» в Берне не только ремонтировал и переоборудовал грузовики вермахта, но и импортировал запчасти в рейх, благодаря чему немцы имели возможность увеличивать свои средства на клиринговых счетах. И это была вершина айсберга. Все остальное тщательно укрывалось в недрах таких монстров, как Банк международных расчетов, где влияние Германии оставалось неоспоримым. Особенно тонким моментом был непрерывный поток в Швейцарию «грязного» золота нацистов, которое, пройдя чистку в банковских «прачечных», расползалось в разные стороны по проторенным тропам.

—Свяжись с Вашингтоном, — устало сказал Даллес. — Ознакомь их с нашими фантазиями.

—Хорошо. Но сперва я постараюсь побольше разузнать здесь.

—Если все так, как ты говоришь, Стив, придется что-то предпринимать… — Даллес помолчал, пыхнул трубкой и спросил: — Не понимаю, почему всё сливают в Цюрих?

—Там филиал Банка торговых коммуникаций. Тихий, незаметный. По-моему, очень удобно, если хочешь провернуть дело без лишнего шума. И до рейха рукой подать.

Как раз в филиале Банка торговых коммуникаций на Мозерштрассе, 7 помощницей управляющего работала княжна Елена Звягинцева, Элен.

Бонн, 18 февраля

– Господа, мы все здесь деловые люди и понимаем, что подобное взаимодействие предполагает обмен. В прошлый раз я говорил и хочу повторить, что предметом разговора не могут быть гарантии насчет послевоенной судьбы Германии. Наше понимание условий исходит из того, что безоговорочная капитуляция рейха неизбежна — независимо от числа жертв с обеих сторон. Если вы разделяете эту максиму, мы можем продолжить общение.

Низкорослый, в съехавшем набок галстуке на несуществующей шее, сильно потеющий и оттого периодически вытирающий платком обширную лысину толстяк колючим глазом обвел поверх очков собравшихся в кабинете ресторана «Вилла Бельведер», который использовался для заседаний местного ротари-клуба. За его спиной в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, расположился Геверниц. На нем был костюм-тройка, из нагрудного кармана пиджака высовывался кончик белоснежного платка. Толстяка звали Гвидо Леверхази, в структуре бернского бюро УСС он занимал позицию советника Даллеса. Со стороны рейха присутствовали распространявший вокруг себя аромат пломбировочных материалов Анри Бум и только что приехавший из Берлина Конрад Вебке, доверенное лицо Шелленберга в среде немецких физиков в Хайгерлохе, имевший документы дипломатического образца на другое имя, под которым он и добрался до Берна, замкнутый, угрюмый, не пытающийся расположить к себе пятидесятилетний человек с заячьей губой, глубокими проплешинами на вытянутой голове и не очень тщательно выбритым подбородком. Был также Хартман (в личине Лофгрена); по негласному согласию обеих сторон, он имел посреднический статус в начавшихся переговорах.

—А вы не опасаетесь чужих ушей? — покрутил пальцем над головой Бум.

—Не волнуйтесь, — заверил его Леверхази. — Ресторан принадлежит нам.

—В таком случае мы принимаем ваш тезис в качестве исходного пункта наших договоренностей… будущих договоренностей, — поправил себя Бум и отклонился в кресло.

Кабинет был оформлен в готическом стиле. Вместо стекол высокие окна украшали разноцветные витражи. В мраморном зеве камина пылал огонь, рыжие отблески плясали на корешках фолиантов и резных консолях потолка. Магнитофонную запись производили в соседней комнате через четыре замаскированных в кабинете микрофона.

—Чтобы иметь возможность двигаться вперед, необходимо определить приоритеты, господа, — сказал Леверхази и шумно отпил из чашки остывший чай. — Я так думаю, что в ближайшей перспективе нам будет важно не возвращаться к этому вопросу, если, разумеется, мы сохраним взаимную заинтересованность. Приоритеты должны быть определены сейчас и в дальнейшем сбалансированы. Надеюсь, вы согласны?

Бум и Хартман молча кивнули, Вебке остался сидеть недвижим в позе молящегося монаха, сцепив пальцы в замок.

—В таком случае мы готовы вас выслушать, — передал инициативу Леверхази.

Бум вернул ее после недолгого молчания:

—Как вы верно заметили, мы все тут деловые люди и, значит, должны понимать, что приоритеты германской стороны в значительной мере зависят от вашей заинтересованности, особенно в свете ограничений, на которые мы только что согласились пойти.

Леверхази покрутил узел галстука, подтянул его. Оглянулся на Геверница, который с равнодушным видом сидел и курил, сбрасывая пепел в карманную пепельницу, — худой, изящный; лицо его отчасти было скрыто в тени.

—Что ж, — Леверхази промокнул платком лоб, — если вам угодно услышать от меня разгадку секрета Полишинеля, то я могу сделать ее достоянием, так сказать, всеобщего внимания. Хотя говорить о том, что понятно без лишних слов, — не самый лучший рецепт для укрепления доверия…

В этот момент Геверниц подался вперед, лицо его, холодное, бледное, вошло в круг яркого света стоявшего сбоку торшера.

—Нас интересует всё, — отчужденно произнес он, — без исключения — всё, что относится к германскому урановому проекту. Сюда включается не только сам боеприпас, но и транспорт, а значит, и то, что касается ракетного снаряда Фау. Если не ошибаюсь, вы прибыли к нам за этим, господа?

Наступила долгая пауза, которую прервал Хартман:

—Мы обсуждаем очевидные вещи. Полагаю, можно считать, что приоритеты согласованы и разговор можно продолжить. Не так ли?

—Мир, порожденный диктатом победителя, редко бывает длительным, — набычившись, ни на кого не глядя, произнес Вебке тоном, словно он просто размышляет вслух.

—Мой коллега имеет в виду, — поспешно вступил в разговор Бум, — что наши позиции с учетом важности обсуждаемого предмета все-таки должны быть уравновешены. Хотя бы здесь, в этом кругу.

—Нет, — отрезал Вебке, — я не это имею в виду. Наши позиции находятся в диаметральном противоречии. Если господа победители считают, что судьба Германии для нас, немцев, пустой звук, то они ошибаются. Мы готовы сотрудничать, оставаясь в положении равенства, и хотим учитывать все аспекты, которые для нас важны, ибо будущее непредсказуемо. Тем более речь идет о немецкой науке, превосходство которой неоспоримо.

Леверхази большим пальцем поправил сползающие на кон- чик носа очки:

—Вы так думаете?

—Я в этом уверен.

—Это надо доказать.

—За тем-то мы и здесь, — с вежливой улыбкой сказал Бум. — Впрочем, факт нашего присутствия в этом великолепном ресторане сам по себе является почти законченным доказательством.

—Я просто очертил круг наших полномочий, — сказал Леверхази.

—Вы же немец, — обратился Вебке к Геверницу. — У вас заметен фрайбургский диалект. Вам должно быть не все равно, что будет с Германией.

—С Германией — не с рейхом, — холодно отреагировал Геверниц. — Я немец. Но не нацист. Это не одно и то же. И покончим с этим. Предлагаю сосредоточиться на главной теме нашей встречи.

—Господа, вспомним, о чем была речь в прошлый раз, — вмешался Хартман. — Сейчас мы не говорим — да. Мы намерены создать взаимоприемлемые условия, чтобы сказать — да. В этом смысл сегодняшнего раунда.

—Да, мы с интересом выслушаем ваши пожелания и условия и донесем их до влиятельных лиц в Германии, — охотно подхватил Бум, утомленный пространными дискуссиями, в которые уже не первый раз загонял разговор Вебке. — Исходя из них, мы сформулируем нашу позицию и таким образом обретем консенсус.

В дверь постучали. Официант в белых перчатках вкатил в комнату тележку с кофе и закусками, поставил ее в центре и собрался разлить кофе по чашкам, но Леверхази остановил его. Официант понимающе склонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

—Собственно, мы уже высказали наши пожелания. — Леверхази, кряхтя, поднялся и налил себе горячий кофе. — Господа, кто хочет, подходите, — предложил он, усаживаясь в кресле и помешивая сахар в чашке.

—Необходимо все-таки конкретизировать, — сказал Бум.

— На нынешнем этапе нас интересуют аспекты общей проблемы, — отхлебнув кофе, отметил Леверхази. — Мы хотим знать… понимать алгоритм реализации уранового проекта в Германии. Кто из заметных физиков отвечает за обеспечение каждой фазы в настоящий момент? Где расположены центры, помимо Хайгерлоха и Пенемюнде? Имеется также ряд вопросов, связанных с научно-технологическими нюансами. Например: решения проблем имплозивной схемы детонации.

Вебке понимающе кивнул, поскольку с этой темой был знаком не понаслышке:

—Вероятно, вас интересует одновременный подрыв во многих точках с прецизионной точностью?

—И это тоже. — Леверхази протер взмокший лоб платком и без обиняков добавил: — Нам в принципе нужен доступ к решениям немецких физиков.

—То есть вы хотите иметь понимание по плутониевому заряду, — не спросил, а констатировал Вебке с неприятной улыбкой в уголках рта.

Леверхази осознал, что сболтнул лишнего, но теперь это уже не столь важно, подумал он, поэтому, сделав вид, что не заметил реакции Вебке, спокойно продолжил:

—Не только. Вы же слышали: для нас важно всё, что имеет отношение к немецким разработкам по атомному боеприпасу. Включая, разумеется, урановый: проблема преждевременного начала цепной реакции с неполным энерговыделением, снижение нейтронного фона мишени — любая полезная научная информация.

—Я же сказал, что превосходство немецких физиков неоспоримо, — торжествующе заметил Вебке. — А вы что-то смыслите в ядерной физике, мистер. Но то, о чем вы говорите, — это не нюансы.

Бум одним глотком допил кофе и поспешно, чтобы прервать коллегу, сказал:

—Такая информация дорого стоит… Дорого для вас и для нас.

—Мы понимаем.

По выражению лица Леверхази можно было прочесть, что слово «дорого» не из его лексикона. Бум так это и понял:

—Тогда, как верно заметил господин Лофгрен, наша сегодняшняя задача — создать приемлемые условия, чтобы можно было сказать — да. Мы справимся с ней. В ближайшие дни те, чьи интересы мы представляем, узнают о содержании нашего разговора.

—Им надо поспешить, — подал голос окутанный табачным дымом Геверниц. — Разве не они проигрывают войну?

—Я бы поставил вопрос по-другому: кому Германия проигрывает войну — вам или русским?

—Всем.

—А надо бы, чтобы только вам.

—Вы так хотите? В таком случае обозначу два аспекта, на которые необходимо обратить внимание прямо сейчас. — Геверниц вернулся в круг света. — Первый аспект — точки размещения урановых складов на территории рейха. И второй — ученые, физики. Нужны ваши ученые. Что можете сделать для этого?

Он защелкнул свою карманную пепельницу.

До сих пор ни разу не было упомянуто имя Гиммлера. В том, что столь деликатные, смертельно опасные переговоры поручили вести людям, не обремененным официальным статусом, усматривалось осознанное решение Шелленберга. Кто обратит внимание на отставного дипломата и местного стоматолога, с кем бы они ни встречались?

Отсутствие Аллена Даллеса тоже было осознанным. Во-первых, рано. А во-вторых, как раз в это время он находился в эльзасской деревушке Гегенхайм рядом со швейцарской границей, где УСС организовало свой пост. Обычно там проходили встречи с людьми из армейских разведок, чтобы скоординировать совместные действия, о чем, конечно, знали не только партнеры, но и враги. Именно здесь, в неприметной гостинице, была назначена аудиенция представителям гене- рала войск СС в Италии Карла Вольфа, предваряющая его личную встречу с Даллесом. И если бы кто-то сунул нос в дела бернского центра УСС, то при определенном везении внимание его быстрее привлекли бы генеральские погоны СС, нежели цюрихская зубоврачебная лечебница. Бессмысленность сепаратных переговоров с Вольфом не вызовет подозрений — добровольный крах итальянского фронта. Это логично, это скандально.

—Вебке — топор, — сокрушенно покачал головой Бум, пожимая руку Хартману. — Я не знаю, как мы будем действовать дальше, но с таким топором легко сложить голову на плахе.

Они расстались на цюрихском вокзале. Бум пошел домой пешком, а Хартман сел в свою припаркованную на площади машину и отправился в клуб. Там он поболтал о том о сем с несколькими знакомыми, одолжил денег проигравшемуся на бильярде банкиру, выпил пару рюмок абсента и, усталый, поехал домой.

Когда он приблизился к входной двери, из тени палисадника выступили три однотипно одетых фигуры.

—Господин Лофгрен? — спросил тучный, похожий на пожарника, усач.

—Чем обязан? — повернулся к нему Хартман.

В ту же секунду черный «ситроен» затормозил у подъезда, и на запястьях Хартмана защелкнулись наручники.

Гогенлихен, клиника Гебхардта, 19 февраля

Увидеть Гиммлера Шелленберг смог лишь неделю спустя после получения доклада из Берна. Все эти дни рейхсфюрер без особого смысла мотался между бункером Рейхсканцелярии, где обосновался Гитлер, своей штаб-квартирой в лесу возле Пренцлау и кромкой Восточного фронта по Одеру, где после провала контрнаступления Венка — Гудериана части советских войск в ходе Восточно-Померанской операции перешли в наступление, создав реальную угрозу Берлину. Хитроумный замысел партайгеноссе Бормана, поддержавшего назначение Гиммлера сначала главнокомандующим группой армий «Верхний Рейн», а затем — командиром наспех сформированной группы армий «Висла», воплотился, точно по нотам: честолюбивый, но имевший весьма поверхностные знания в военном деле, Гиммлер заглотнул наживку: взявшись не за свое дело, он провалил все кампании — в итоге доверие фюрера к нему было сильно подорвано, чего, собственно говоря, и добивался вездесущий рейхсляйтер. «Дорогой Генрих, не печалься, — говорил Борман, внутренне потешаясь над ним, — с кем не бывает? Я по-прежнему в тебя верю». У Гиммлера голова шла кругом. Но вульгарную изысканность иронии друга Мартина он оценил верно. Если бы у него была возможность перлюстрировать письма могущественного рейхсляйтера, то в одном из них, адресованном жене, прочитал бы: «Любимая, вынужден с сожалением признать, что дядя Генрих совсем не умеет воевать. Я знал об этом всегда». А тут еще от начальника Главного управления СС Бергера пришел запрос: что делать с огромным количеством иностранных рабочих, для которых в связи с сокращением границ не остается ни работы, ни питания? Было от чего потерять сон.

Шелленберг приехал в Гогенлихен будучи на взводе. Накануне он встретился с недавно назначенным руководителем всех высокотехнологичных военных разработок рейха обергруппенфюрером Гансом Каммлером, главой так называемого Спецштаба Каммлера — в высшей степени засекреченного органа, курируемого лично Гитлером. В орбиту внимания Спецштаба вошел также контроль за работами по созданию уранового оружия. Глядя в серо-голубые, светящиеся тусклым оловянным блеском глаза Каммлера, стараясь не отводить от них своего взора, Шелленберг подумал: «Господи, до чего похож на Гейдриха. Если еще и на скрипке играет, то могут, пожалуй, и подстрелить». Каммлер держался сухо, официально. Почти что все вопросы Шелленберга остались без вразумительного ответа, который заменялся удивленно приподнятыми бровями. Шелленберг выказал пожелание присутствовать на запланированных испытаниях уранового заряда в тирольских горах, на что получил обескураживающую резолюцию: «Зачем вам там быть, бригадефюрер? Ваша работа, насколько я понимаю, внешняя разведка? Не уверен, что в Тироле будет что-то для вас полезное». И помолчав, словно обдумывая сказанное, он добавил, не отрывая от Шелленберга своих бесчувственно холодных глаз: «Да и рейхсфюреру, думаю, там делать нечего».

В сосновом лесу вокруг клиники доктора Гебхардта царила патриархальная тишина, нарушаемая лишь сладким щебетом птиц. После безумия военных будней сей буколический пейзаж буквально ошарашивал сногсшибательным покоем. Воздух щекотал ноздри первозданной свежестью. Похожие на сказочный городок фахверковые корпуса клиники с игрушечными остро- конечными башенками, покрытыми чешуей ярко-красной черепицы, производили впечатление чего-то иллюзорного, почти невозможного. В последнее время сюда, под заботливый присмотр своего школьного друга, улыбчивого доктора Гебхардта зачастил Гиммлер. Здесь, среди сосен и озер, он возвращал себе ощущение прочности бытия, спокойствия и уверенности в своем предназначении.

По дороге машина Шелленберга очутилась в эпицентре налета двух «лайтнингов» на колонну беженцев. С бреющего по- лета «томми» осыпали пулеметными очередями разбегавшуюся в разные стороны толпу. По всей вероятности, они возвращались после бомбардировки Берлина, и запаса патронов осталось только на два захода, однако этого хватило, чтобы Шелленберг вывалялся в придорожной грязи.

Переступив порог клиники, он первым делом вызвал слугу с щетками и направился в туалетную комнату, попутно скинув на руки лакею испачканный плащ. Когда он вышел, вытирая руки полотенцем, его встретил похожий на Швейка маленький, плотный доктор Гебхардт, его улыбка лучилась радостью встречи.

—Господин Шелленберг, что с вами случилось? — не переставая сиять, удивился тот.

—Да вот, Карл, вознес молитву Фрейру за то, что в Германии есть еще рай, — пошутил Шелленберг, отряхивая мокрые колени на своих галифе. — Рейхсфюрер здесь?

—О, да, — ответил доктор. — Сейчас ему делают массаж. Кофе?

—Не откажусь.

Гебхардт щелкнул пальцами. Медсестра, энергично виляя бедрами, поспешила на кухню. Шелленберг сел в кресло и вы- ставил колени поближе к огню в камине.

—Чем у вас занят рейхсфюрер? — спросил он.

— Ну, чем? Восстанавливает силы. Массаж, процедуры. Прогулки на свежем воздухе. Но вы же знаете нашего Генриха, он никогда не забывает про работу. Утром просматривает боевые сводки, отдает приказы. Вечером — совещается со штабными офицерами. Я стараюсь не вмешиваться, но считаю, что он себя не щадит, это плохо сказывается на его самочувствии. Возобновились желудочные боли, а господин Керстен, как назло, отбыл в Стокгольм. Вот, с нетерпением ждем его возвращения. Таким искусством воздействия на организм у меня в клинике никто не владеет.

—Интересно, как это ваша клиника умудряется избегать воздушных налетов?

—Не знаю, — поджал губы доктор. — Видимо, провидение нас бережет.

Гебхардт знал, что авиация союзников не бомбит его лечебницу потому, что вблизи находится женский концлагерь Равенсбрюк, где он проводил медицинские эксперименты над заключенными, но не стал говорить об этом вслух.

Внезапно залу стремительной походкой пересек Гиммлер, одетый в легкий домашний костюм. Шелленберг и Гебхардт вскочили на ноги. Словно бы и не заметив их, Гиммлер подошел к двери под лестницей, открыл ее и громко сказал: «Приказ отправить сейчас же! По всем войсковым соединениям! Немедленно!» Это был второй за последние десять дней абсурдный приказ, адресованный группе армий «Висла», в основном дублирующий первый, который начинался так: «Вперед по грязи! Вперед по снегу! Вперед днем! Вперед ночью! Вперед за освобождение нашей германской земли!» Стоит ли говорить, что никто в вермахте не обратил на него внимания. Гиммлер обвел помещение воспаленными глазами: было видно, что он пребывает на грани нервного срыва.

—А, Шелленберг, — громко сказал он, обратив наконец внимание на бригадефюрера; Шелленберг слегка наклонил голову. — Как вы меня нашли?

—Рейхсфюрер, я все-таки работаю в разведке, — попытался пошутить Шелленберг, но безуспешно.

—Что-то случилось? — настороженно спросил Гиммлер.

—Как всегда, нужен ваш совет.

—Хорошо. Давать советы я умею. Карл, — обратился он к доктору, — попроси подготовить мне минеральную ванну. Только осторожнее с подогревом. Нам получаса хватит? — Шелленберг кивнул. — Тогда через сорок пять минут.

По коридору они прошли в соседнее здание, где в довольно скромно обставленной комнате с письменным столом, телефонами и шкафом, заполненным книгами, остановился рейхсфюрер. По пути Гиммлер говорил без умолку: «Вы, конечно, слышали про Венка? Очень странная автоавария с ним случилась, вы не находите? Она избавит его от позора — ведь это Венк провалил контрнаступление в Померании».

—Садитесь, — указал он на стул. — Можете говорить свободно, здесь нет прослушивания. Видите, читаю мемуары Талейрана. Ему приписывают слишком много хитроумных комбинаций. Но знал ли он сам о них? Легко выстраивать сложные схемы после того, как всё уже произошло. Я не верю, что этот французишко умел просчитывать на десять шагов вперед. Взять хоть Венский конгресс: как будто он, Талейран, спас Францию! Но Союз-то Германский под знаменем Пруссии проморгал! Всю жизнь стоял за спиной Наполеона — и с ним, и без него. Кто бы он был сам по себе, без Бонапарта? — вот вопрос. Жалкий хромоножка вроде нашего Геббельса.

«О чем он говорит? — несколько ошарашенно подумал Шелленберг. — Самое время читать Талейрана и разглагольствовать о Венском конгрессе».

—Вы абсолютно правы, рейхсфюрер, — подхватил он, — Талейрану надо было выйти из тени Наполеона, чтобы стать самостоятельной исторической фигурой.

—Опять вы за свое, — поморщился Гиммлер. — Всё сводите к одному. Как будто я не понимаю. — Он заложил руки за спину и сделал круг по комнате. — Вы знаете, что сказал Зепп Дитрих, когда фюрер приказал лишить четыре дивизии СС, входящие в его танковую армию, нарукавных лент за провал контр- наступления в Арденнах? Он сказал: «Вот пусть возьмет ночной горшок, сложит туда все наши медали и обвяжет его ленточкой дивизии «Готц фон Берлихинген». И ему ничего не было. — Гиммлер остановился, снял очки, размял двумя пальцами переносицу, надел их обратно и сокрушенно вздохнул: — Фюрер разрушен. Это заметно всем и каждому. Трясутся руки, мысль какая-то спутанная. Во дворе рейхсканцелярии упал. Вдохнул свежего воздуха и упал… Способен ли он спасти Германию от гибели?

—А я к вам как раз с этим, — осторожно произнес Шелленберг, подавшись вперед.

—Да? — искренне удивился Гиммлер. — Любопытно.

«Он в таком состоянии. Может ли он понимать?» — усомнился Шелленберг. Но другой возможности могло и не представиться, и он продолжил:

—Пришли новости из Берна. У нас там, кажется, завязалось.

Неожиданно Гиммлер внутренне собрался. Взгляд его сделался твердым. В его облике проступили черты человека, который, падая в пропасть, успел поймать веревку.

Он решительно проследовал в ванную комнату. Послышался шум воды. Потом он вышел. Промокнул мокрое, раскрасневшееся лицо полотенцем. Сложил и повесил его на спинку стула. Сел. Надел очки.

—Итак, Вальтер?

Шелленберг облегченно выдохнул.

—Даллес обозначил свои интересы, рейхсфюрер. Их интересуют места размещения наших урановых складов. Разумеется, всё, что относится к разработкам, связанным с урановой бомбой. Они в явном тупике с проблемой имплозивного типа взрывателя, это означает, что Оппенгеймер сконцентрирован на создании плутониевого боеприпаса, что, как говорят наши физики, потребует больше времени. Тема транспортировки занимает их исключительно в контексте Фау-3. Скорее всего с бомбардировщиком у них проблемы нет. Также хотят получить карту лабораторий в западной и южной частях Германии. И вот еще что…

Раздался стук в дверь. Медсестра внесла кофе.

—Оставьте поднос и идите, фрау, — нетерпеливо приказал Гиммлер.

Шелленберг разлил кофе по чашкам и продолжил:

—Они хотят получить наших физиков.

—Получить? — не понял Гиммлер. — Что значит получить?

—Они им нужны. К любой научной формуле должна прилагаться умная голова. Головы немецких физиков в большой цене, рейхсфюрер. Особенно сейчас.

—Охраной ученых занимается гестапо.

—Так точно, Мюллер. Но этот вопрос был назван первостепенным.

—И что же вы думаете?

—У нас есть время подумать, как быть с Мюллером. А пока нужно сформулировать свои условия. Повторяю, цены сейчас высоки. Именно поэтому Даллес пошел на контакт с СС. Как вам известно, у нас есть человек в аппарате Даллеса — псевдоним Габриэль. Его не допустили до переговоров. Это хорошо. Значит, переговоры надежно защищены.

—Вольфом.

—Что, простите?

—Защищены Вольфом, — бесстрастно уточнил Гиммлер. — В случае если факт переговоров с Вольфом станет известен, не приведет ли это к концу переговоров по бомбе?

—Нет. Переговоры по капитуляции в Италии объективно бесперспективны. Нет никакой возможности воздействовать на вермахт, чтобы это не стало известно Гитлеру. Будет скандал. Тысяча извинений. Мы скажем, что все это ложь. До других, главных переговоров никто и не доберется. Это как слоеный пи- рог: под одним слоем — совсем другой.

Поскольку Гиммлер сохранял молчание, Шелленберг посчитал нужным добавить:

—Впрочем, если переговоры генерала Вольфа продемонстрируют какие-то успехи, мы будем только рады. Тем больше жизней немецких солдат будет сохранено: солдат, которые нам еще понадобятся.

—Надеюсь, вы правы, Шелленберг. Так что вы предлагаете?

Всегда самые опасные решения Гиммлер принимал, перекладывая ответственность за них на тех, кто их предлагал по его же требованию.

—Рейхсфюрер, — Шелленберг перешел на полушепот, — в обстановке надвигающейся катастрофы основной задачей становится спасение интеллектуального ядра из лучших представителей германского национал-социализма, которым, когда всё произойдет, грозит неминуемая гибель. Они должны получить гарантии выживания, чтобы сохранить тевтонский дух и проложить в будущем путь к четвертому рейху. В этом я вижу наш разменный козырь в переговорах с Вашингтоном.

В комнате повисла вопросительная пауза.

—И первым человеком, получившим такие гарантии, ко- нечно, должны быть вы. — Шелленберг отпил кофе и положил ногу на ногу. — Как символ, как средоточие истинного германизма.

Гиммлер долго сидел неподвижно и молчал. Потом спросил:

—Что нам мешает?

—Внутренние противоречия, — ответил Шелленберг. — Мы не рассматриваем союз с Борманом. Если бы не Борман, препятствий бы не было никаких. В значительной степени он контролирует технологические разработки рейха. Здесь корень проблемы. Назначение Каммлера — сильный ход Бормана. Вам надо перехватить инициативу.

И он пересказал Гиммлеру свой разговор с Каммлером.

Гиммлер подошел к столу, снял трубку телефона.

—Свяжите меня с обергруппенфюрером Каммлером. Да, сию минуту. — Прошло несколько секунд. — Алло! Каммлер? Здесь Гиммлер. На испытаниях в Тироле будет присутствовать Шелленберг. Нет. Никаких «но». Послезавтра я — в Берлине. Нам надо поговорить. Жду вас в одиннадцать утра на Принц-Альбрехт-штрассе.

Тюрьма Xорген, Бургхальденштрассе, 1, 19 февраля

Как только захлопнулась металлическая дверь тюремной камеры, как только затылок уткнулся в тощую подушку, как только погас свет и в зарешеченное окошко заглянула холодная луна, на Хартмана навалилась такая усталость, о какой он не мог и помыслить. Казалось, миг — и он провалится в непробудный сон, но нет, сон не шел, а тянулось какое-то назойливое вращение лиц и событий, от которых хотелось отмахнуться, но они порхали в его сознании, как лесная мошкара, и не давали ему забыться. Тогда он заломил руку за голову и стал думать о сыне. Какой он теперь? Что любит и чего не любит? Какие читает книжки?.. Ждет ли он его?..

Весь день после ареста Хартман пробыл в камере, никто его никуда не вызвал и не предъявил никаких обвинений. Помимо него здесь находились двое сидельцев — бывалый жулик, который якобы стащил из инкассаторской машины мешок с деньгами, и какой-то нелепый человек лет шестидесяти, утверждавший, что удерживают его тут за приверженность идеям троцкизма: он постоянно декламировал немецких поэтов, смеялся собственным шуткам и явно был не в себе.

— Мне всегда было интересно в человеке это решение убить, совершить смертный грех, когда внутри, в голове все решено, и никакие мольбы и увещевания не способны изменить однажды принятое решение, — сладострастно растягивая слова, вещал он, поблескивая из своего угла воспаленными глазами. — Только такие люди способны перевернуть мир.

—Заткнись, скотина, — лениво бросал в его сторону жулик, переворачиваясь на бок.

—О-о, — возбужденно отзывался троцкист, — вам не нравится. Так будьте Дантоном, Робеспьером, Маратом! Единоличное владение имуществом ведет к угнетению населения, масс, всего народа. Нет, я не осуждаю ваши методы — насилие оправдано идеей. Но передайте экспроприированные вами деньги на дело, на поприще, на революцию в конце концов — и вам зачтется.

—Ага, как же, — ворчал жулик.

—В вас говорит мелкобуржуазная часть вашей личности. Убейте ее, задушите, проникнитесь перспективой исправления несправедливости.

—Я сейчас тебя придушу, если не заткнешься!

—Зачем душить? Возьмите ледоруб! — пафосно воскликнул тот и, запахнувшись в пиджак, стих на своем лежаке, бормоча: — Comme vous y allez. Comme vous y allez. — После чего тихонько нараспев продекламировал себе под нос:

О сладкий поцелуй!

Залог небесного блаженства,

Маленький пропуск в рай.

Отчего-то под эту левацкую трескотню Хартман неплохо выспался.

Поздно вечером его вывели на допрос. Желая лично увидеть человека, о котором ходило столько слухов, в Хорген прибыл начальник «Бюро Ха» майор Хаусманн.

Хартмана привели в очень чистый, просторный кабинет с двумя столами, шкафом и литографией на стене, изображавшей битву при Земпахе, усадили на стул и оставили в одиночестве. Спустя десять минут дверь открылась, в комнату энергичной походкой, будто только что откуда-то приехал, вошел Хаусманн, одетый в обычный клетчатый костюм-тройку. Дверь аккуратно закрыли с другой стороны. На самом деле Хаусманн специально выдержал время, прежде чем появиться перед Хартманом, чтобы тот не почувствовал себя важной персоной. Он пересек кабинет и сел за стол, на котором кроме чернильницы ничего не было. Помолчав, спросил:

—Известно вам, по какой причине вас задержали?

Хартман провел рукой по подбородку, как бы извиняясь за то, что не смог побриться. Потом положил ногу на ногу, обнял ладонями колено и недоуменно развел большие пальцы в стороны:

—Знаете ли — нет.

—Хорошо. Я вам скажу…

—Простите, с кем имею удовольствие говорить?

—Хаусманн. Меня зовут Хаусманн. Майор службы безопасности.

—Очень приятно. Продолжайте, пожалуйста.

Хаусманн без улыбки усмехнулся и продолжил:

—Вы, господин Лофгрен, обвиняетесь в незаконном пересечении границы с Германией под другой фамилией и с фальшивыми документами.

—У вас имеются подтверждения?

—Имеются. И их будет больше, если понадобится.

—Это единственное обвинение в мой адрес? — уточнил Хартман.

Хаусманн окинул его заинтересованным взглядом:

—Если не считать цели вашей поездки.

—Ну, прежде чем обсуждать цели моей поездки, нужно доказать, что она была — не правда ли? Когда, по-вашему, я пересек границу?

—Двадцатого января.

—Маловероятно. В двадцатых числах я отдыхал в Венгене. С дамой, имени которой я вам, по понятным причинам, сообщить не могу. Администратор гостиницы записал мою фамилию и номер моего автомобиля. Можете проверить.

—Это не понадобится, если я говорю не с Георгом Лофгреном, а с Хартманом, подданным Великогерманской империи.

—Не понимаю, о чем вы говорите.

—Ну, если не понимаете, вот телефон, можете пригласить сюда шведского консула.

—Консул — занятой человек. Я приглашу его, когда всё станет ясно.

—Ладно. Мы сформируем пакет претензий к вашей персоне. А пока думайте, какую кашу вы тут заварили.

Хаусманн поднялся и направился к выходу. Прежде чем выйти сказал:

—Вы из тех лягушек, которые до последнего барахтаются в сметане, надеясь сбить ее в масло и выпрыгнуть. Только может получиться так, что сами в этом масле увязнете.

Хартман печально кивнул:

—Я подумаю и об этом, когда у вас будут доказательства не только моего выезда из Швейцарии, но и въезда. Ведь я — здесь.

—Вы проиграли, Лофгрен. Придется это понять.

Шагая к машине, Хаусманн сказал сопровождавшему его помощнику:

—Не трогайте его. Пусть посидит. Дней через пять вернемся к нашему разговору.

Когда ключ в двери тюремной камеры дважды провернулся, Хартман лег на свое место, выдохнул облегченно и, зевнув, сказал:

—Ну-ка, товарищ младотроцкий, продолжайте вашу речь. Что там говорил ситуайен Робеспьер про общественную собственность?..

Берлин, 19 февраля

Белый снег пылил за окном, последний снег февраля. Окно было без стекол и без рам — дыра в пустой, серый мир. Старые руины, плод полугодовой давности бомбардировок, поседели от слежавшейся пыли. В соседнем здании, оставшемся без внутренних перекрытий и крыши, трепетали отблески костра — видимо, кто-то готовил себе еду. Из глубины развалин доносился надрывный вой собаки, до которой никому не было дела.

—Знаете, Манфред очень расположен к русской культуре. К русской: советскую он не знает. У них в семье вообще трепетное отношение к вашей музыке, к литературе. Дядя Беттины перевел на немецкий язык «Войну и мир» Толстого. Вернер Бергенгруен, известный писатель, слышали? Достоевский, Пушкин — они их обожают. Беттина на рояле играет Чайковского. И в то же время… — Оскар Блюм нервничал. Он ходил по засыпанному щебнем полу взад-вперед перед провожавшим его глазами Дальвигом. — И в то же время вы должны понять, Манфред все-таки имеет звание — штандартенфюрер. Понимаете? При входе в усадьбу висит огромная картина, на ко- торой Гитлер вручает ему Рыцарский крест с дубовыми листьями, и я не замечал у него желания избавиться от нее. Два его брата погибли. Он барон, в конце концов. У него есть представления о приверженности Германии, о долге. В его понимании страна — под ударом, и обязанность немца — разделить ее судьбу.

—К чему вы клоните, Оскар? — спросил Дальвиг, который, подстелив газету, сидел на обломке стены.

—Мне трудно говорить с ним на эту тему, — всплеснул руками Блюм. — Я не знаю, как он отреагирует. Нет, мы беседуем, мы беседуем и о России, и о том, куда завела страну политика Гитлера. Он сомневается… Но он ученый, понимаете? Его картина мира другая. Знаете, он верил фюреру, верил его политике, как обычный человек, который делегирует эти вопросы тому, кому доверяет, чтобы спокойно заниматься своим делом.

—Но вы же сами говорили, что Арденне осознал цену нацистам.

—Так и есть. Проблема в том, в чью сторону он повернется. Не секрет, что многие наши коллеги рассчитывают на милость западных союзников. Нужны аргументы. Серьезные аргументы, почему он должен работать с вами, а не с англосаксами. Когда я коснусь этой темы, когда он уставит в меня свой вопросительный взгляд, у меня должно быть убедительное объяснение, чем, собственно, работа с Курчатовым приоритетнее работы с Оппенгеймером. — Блюм нахмурил брови. — Говоря о Манфреде, надо понимать одну важную деталь: в нем амбиции ученого пре- обладают над амбициями человека.

—Хм… аргументы… — Дальвиг задумался. — Ну, ладно, посмотрим, что можно сделать… Что-то еще?

Блюм замер на месте, сунув ладони под мышки, и задержал на Дальвиге пристальный взгляд:

—Чем дальше, Лео, тем сильнее я боюсь.

—Боитесь? Чего?

—Не знаю… Лабораторию охраняют СС. Они там все время, и днем и ночью, злые, как собаки. Манфред в хороших отношениях с гауптштурмфюрером. Но если хоть один донос… Сейчас не раздумывают. Все они связаны с гестапо…

—Но вы ничего не делаете, — возразил Дальвиг. — Мы даже не просим вас добывать техническую информацию.

—Да. Но кругом уши. Этот Филин, из эмигрантов, инженер, он что-то заподозрил. Мне кажется… я чувствую. В декабре уже был донос. Забрали одного техника, он назвал Гитлера идиотом — так и пропал. Уверен, это он, Филин. Я анализировал, больше некому.

—А вам что?

—Он следит за мной. Гауптштурмфюрер уже сказал Манфреду, что Филин слышал от меня какую-то фразу, что-то про поражение или… я не знаю точно… и донёс. Хорошо не в гестапо. А Манфред не склонен к конспирации, говорит где попало и что попало.

—Успокойтесь, Оскар. Просто постарайтесь соблюдать осторожность. Всех ваших прегрешений перед нацистами — одна болтовня с бароном. Что до этого вашего Филина, то держите меня в курсе.

Исследовательская лаборатория фон Арденне занимала трехэтажный, построенный в духе прусского барокко особняк в берлинском пригороде Лихтерфельде. Он и в «Урановом проекте» рейха стоял особняком. Дело в том, что и дом, и лаборатория, помещенная в него, являлись частной собственностью самого Арденне, который не гнушался коммерческими заказами, например от «Сименса» — на разработку электронного микроскопа. К тому же финансировалась его деятельность из бюджета министерства не вооружений, а почт, что придавало ему независимости. Его недолюбливали в научной среде и давно бы сожрали, если бы не очевидные достижения в ядерной физике. Это он, фон Арденне, разработал метод газодиффузионной очистки изотопов урана и разделения изотопов ура- на-235 в центрифуге, которую смог раскрутить до ста тысяч оборотов в минуту. Это он в своем бункере на десятиметровой глубине разместил циклотрон весом в 60 тонн. Это при его участии в Бад Сааров были построены три экспериментальные установки для магнитного разделения изотопов с ионным источником плазмы, на каждой из которых за десять часов можно было получить 1 грамм урана-235. Он шел не к бомбе. В нем бушевал азарт теоретика, получившего возможность практической реализации своих идей.

Вот уже скоро год советская разведка «на мягких лапах» пыталась приблизиться к этому незаурядному человеку, чтобы установить с ним не столько научный, сколько человеческий контакт.

Ночью в астрономической обсерватории, возведенной на крыше лихтерфельдского дома, Арденне рассматривал звезды в свой телескоп с длиннофокусным окуляром. Как ни странно, общество любителей астрономии по-прежнему собиралось в Берлине, чтобы поговорить об устройстве Вселенной и влиянии звезд на Землю. Там Арденне встречался со своим близким другом, изобретателем вариобъектива доктором Грамацки, с которым его связывали годы совместной работы. В последний раз, расставаясь под звуки канонады и сирен воздушной тревоги, он сказал: «Нам, Манфред, выпало счастье познания. Ты только представь, сколь много людей используют плоды научного поиска, даже не задумываясь об их происхождении. Мы боги, поскольку мы видим. По-моему, друг мой, это настоящее счастье».

Своих сотрудников Арденне воспринимал как семью, поэтому многие из них жили в его поместье, чтобы не съезжаться каждый день со всех концов города, рискуя попасть под бомбежку, к тому же один из бункеров, устроенных под домом, выполнял функцию бомбоубежища; запасом еды и воды лаборатория была обеспечена, поэтому в доме всегда было людно.

Блюм тихо вошел в обсерваторию. Скрипнули ступени, Арденне оторвался от окуляра.

—А-а, Оскар, — устало сказал он, — заходи. Побудь со мной. Хочешь взглянуть?

—Я в этом ничего не понимаю. — Блюм уселся на диван, вытянул ноги.

—В известной мере я — тоже. — Арденне спустился к столу и плюхнулся в кресло. — Но это ведь так красиво. Загадочно. Глядя на звезды, я вспоминаю небо над Аустерлицем, на которое смотрел князь Андрей. Смотрел и думал: как ничтожно всё, что с нами происходит, если взглянуть на наше безумие оттуда, из небесных глубин. Что бы ни случилось, какие бы трагедии ни разыгрывались, черная бездна космоса будет безмятежно спокойной, холодной и равнодушной в своей бесконечной мудрости.

—У тебя всё сводится к Толстому.

—Потому что он и есть космос. Как астроном-любитель я всю жизнь исследую его. А ты почему такой сумрачный?

—По правде говоря, поводов для оптимизма маловато, — уныло ответил Блюм. — Не понимаю, зачем Геринг выдвинул тебя в Имперский исследовательский совет? Что ты будешь там делать?

—Это от отчаяния. Я не жду от Дибнера прорывных решений. Все-таки заниматься наукой надо подальше от жерла извергающегося вулкана. Как выдвинул, так и забыл.

—Они собирают бомбу, — сказал Блюм. — Они собирают бомбу, чтобы взорвать ее.

—Мы все собираем бомбу. И что? Война ускоряет научные изыскания. К тому же, я думаю, что уже поздно. И слава Богу. Поздно, Оскар. Что мы можем успеть? Мне сегодня шепнули, что русские вышли на рубеж Одер — Нейсе, то есть они в шестидесяти километрах от Берлина. О каком исследовательском совете может идти речь? Да и кто такой Геринг? В ближайшем будущем ядерной физикой займутся американцы, англичане и русские. Нас привлекут в качестве лаборантов, если повезет.

—Я слышал, что, наоборот, все заинтересованы в немецких физиках. — Блюм неуверенно поерзал на месте. — И готовы предоставить им лучшие условия. Другое дело, что в скором времени противостояние будет между англосаксами и русскими. Наши, конечно, выберут американцев с их Лос-Аламосом. И если русские не успеют, то бомбу применят. Тогда все наши жертвы покажутся комариным укусом.

Закинув руки за голову, Арденне смотрел в потолок. Потом он сказал:

—Сегодня я ехал по Берлину. В иных местах даже непонятно, на какой улице находишься, да и есть ли там улица. Они уничтожают нас под корень… Проклятая политика.

—Они, — осторожно заметил Блюм, — это англосаксы. У них это называется ковровые бомбардировки. Эти ребята не знают пощады. Они засыпают город фугасами, а после кладут зажигалки, чтобы получился огненный шторм, как в Гамбурге. Русские так не бомбят.

—Разве?

—Мы же не слышим русских моторов. Для них это слишком зверство.

—Я заметил, ты симпатизируешь красным. С чего это?

Блюм пожал плечами:

—Пытаюсь понять, чего ждать от тех, кому мы проиграли… Но ты прав, Фред, как бы там ни было, лучше работать, чем си- деть сложа руки, — несколько неумело сменил тему Блюм. — Мне всегда больше теории нравилась практика. В принципе я пришел сказать, что, если ты не хочешь спать, мы можем заняться разделителем.

В последнее время Арденне со своими сотрудниками форсировал работы по наладке циклотрона и магнитного разделителя изотопов собственной конструкции. За опытную установку с двухтонным магнитом, кольцеобразным разделительным магнитным полем и расположенным по центру плазменным источником паров ионов союзники готовы были драться друг с другом.

Когда Блюм, толкнув дверь, вышагнул из обсерватории, то буквально наткнулся на Филина. Долговязый, розовощекий, с ввалившимися губами, с подслеповатой гримасой на лице неповзрослевшего маминого сына, инженер Филин, выдернутый Арденне из ремонтной войсковой службы вермахта, был уверен, что к своим сорока годам он созрел для значительных действий. Его самолюбие ущемлялось тем, что в лаборатории ему был очерчен круг обязанностей, выступить за пределы которого приглашения так и не поступило. Ценитель футбольных матчей, он проникся любимым спортом германского обывателя — доносительством, и не без удовольствия информировал гестапо о происходящем в хозяйстве фон Арденне, наслаждаясь своей неуязвимостью.

—О! — смущенно вскрикнул он звонким мальчишеским голосом, столкнувшись с Блюмом перед обсерваторией. — А я проводку проверить. Электриков не дождешься.

В знак подтверждения своих слов Филин показал зажатую в руке отвертку, и Блюм с отвращением заметил, что ногти на длинных, музыкальных пальцах его обезображены грибком.

Берн, 22 февраля

Четыре дня назад в библиотечной секции Люцернского лицея раздался телефонный звонок, и мягкий, вальяжный баритон попросил позвать Тео Цитраса. Цитраса отыскали в кантине за завтраком. Продолжая жевать, он подошел к телефону и взял трубку:

—Цитрас слушает.

—Как вы относитесь к горячему шоколаду? — спросил баритон.

—Прекрасно.

—Тогда в час.

В трубке послышались короткие гудки.

Кафе «Chat bleu» размещалось в углу трехэтажного здания между древним мостом через Ройс Каппельбрюкке и Спицевой плотиной, шум от которой, когда деревянные балки убирались, чтобы открыть сливные отверстия, мешал посетителям слышать друг друга, но вместе с тем создавал впечатление причастности стихии. Попасть в него можно было с трех сторон, равно как его покинуть. В том числе и по этой причине «Chat bleu» для своих встреч избрал Альбер Лукацци, сотрудник Политической полиции при МВД Швейцарии и службы гражданской внешней разведки — «Бюро Ха». Как и Цитрас, он был итальянский еврей, и это их сблизило. Отношения строились на взаимовыгодном обмене информацией, что помогало Лукацци хорошо выглядеть в плане служебной компетенции.

Когда ровно в час пополудни Цитрас вошел в «Chat bleu», Лукацци уже расплачивался за свой горячий шоколад.

—Куда же вы? — удивился Цитрас. — Кажется, я не опоздал.

—Увы, дела, — вздохнул Лукацци, вытаскивая из-под стола огромный живот: не было сомнений, что он заранее подгадал свой уход. — Тео, я заказал вам чашку шоколада. Он здесь великолепный.

—Выходит, не зря я тащился через весь город, — съязвил Цитрас.

—Конечно. — Лукацци надел шляпу, взял в руку трость с резным набалдашником. — А чтобы шоколад был слаще, оставлю вам повод для размышления. — Он слегка нагнулся к Цитрасу: — Арестован некто Георг Лофгрен. Не знаю, есть ли вам дело до этого Лофгрена, но им интересуются на самом верху.

—Понятия не имею, о ком вы говорите.

—Вот и я о том же.

Лукацци приподнял шляпу и степенно удалился через двор, мурлыча себе под нос арию Тореадора из «Кармен».

В тихой стране, избежавшей участия в боевых действиях, люди склонны следовать размеренности и традициям. Бригадный полковник Роже Массон, несмотря на занятость в качестве главы службы швейцарской военной разведки, сохранил привычку ранним утром совершать энергичную прогулку вдоль берега Ааре в ожидании приезда служебного автомобиля. В свои пятьдесят лет Массон выглядел бодрым, решительным, обремененным авторитетом и ответственностью сановником, руководившим подразделением из трех сотен тысяч сотрудников. Он любил утро. Утром жизнь как будто начиналась заново. Вставал в пять, умывался водой с колотым льдом. На завтрак — тосты с сыром, плошка творога, мед, крепкий кофе и дежурный поцелуй супруги. Когда он выходил на свежий воздух, голова была ясной, свежей; он четко понимал, что и с каким прицелом будет делать в ближайшие десять часов.

Над холодной мартовской водой с печальными криками кружили чайки. Каблуки Массона звонко чеканили шаг по гранитной мостовой променада. Легкие сладко щекотала звонкая свежесть влажного утреннего тумана. Какой-то парень в вельветовой куртке кормил хлебными корками черных лебедей. Поравнявшись с ним, Массон обратил внимание на малозаметный шрам возле уха, прикрытый околышем кепки. Парень взглянул на него, и они поздоровались.

—Птицы здесь совсем доверчивые, — сказал парень, улыбнувшись.

—Да, — холодно отреагировал Массон и прошел мимо.

—В Германии лебедей почти не осталось, — не унимался парень. — Бомбардировки всех распугали.

Массон кивнул, не останавливаясь.

— А в сорок третьем лебеди еще плавали. Четвертого марта.

Массон замер на месте и повернулся:

—Что вы сказали?

—Четвертого марта… Да вот, взгляните сами.

Из висевшей на плече сумки он достал фотографию и протянул ее Массону. На фото — не самого лучшего качества — на фоне озера с лебедями стояли, улыбаясь друг другу, главнокомандующий швейцарской армией Анри Гизан и начальник VI Управления РСХА Вальтер Шелленберг, оба в штатском.

—Видите? — Парень также посмотрел на фото. — Ох, простите, это же не Германия. Это здесь. Если не ошибаюсь, озеро Штаузее в Арозе. Да-да, прекрасный курорт. Не всем по карману.

—Кто вы?

—Вопрос неуместный. Вы же профессионал.

Массон поджал губы.

—История не стоит на месте. Я видел много снимков, где рядом с Гитлером красуются первые лица европейских государств. Ваш шантаж наивен, молодой человек.

—Не так наивен, как мои глаза, — улыбнулся парень. — Конечно, сами по себе снимки мало о чем скажут. Но с комментарием… Да вы сами посудите.

Он извлек из сумки тонкую картонную папку.

—История не стоит на месте, тут вы правы. Некоторые, на первый взгляд, маловажные факты из прошлого причудливым образом преломляются в настоящем. А в будущем — могут сыграть роковую роль. Думаю, вам небезынтересно будет кое-что вспомнить.

Массон открыл папку. Быстро пролистал несколько страниц. Поднял на незнакомца бесстрастные глаза:

—Откуда это у вас?

Парень высыпал все корки перед птицами, стряхнул крошки с ладоней, нахмурился, собираясь с мыслями, отодвинулся на шаг от Массона и вздохнул:

—В сорок третьем и в сорок четвертом году мы расшифровали радиокоды германского диппредставительства в вашей стране, а также частично резидентур СД и абвера. То, что вы видите, — фрагменты отчетов о ваших переговорах с нацистами. Есть много вещей, имеющих подтверждение. Там упоминается и ваша фамилия. Зоммер-1 — это же вы? Для разведслужб такие контакты не являются преступлением. Однако месяц-два — и гитлеровский режим падёт. Будет большое разбирательство. Вот тогда любые связи кого бы то ни было с людьми Гиммлера попадут в объективы микроскопа. Потянут всех. И ваши услуги гестапо по разгрому антинацистского подполья на территории Швейцарии станут известны миру. — Парень закурил, выдохнул дым в сторону. — Два месяца назад вы даже осудили кого-то за шпионаж против рейха. Поверьте, никто не станет слушать, что вы осудили их просто за шпионаж. Дружба с гестапо оставляет грязные следы. Если досмотрите до конца, то увидите кое-какие данные о перемещении золота из Германии в ваши банки. Это грязное золото. В нем зубные коронки, обручальные кольца, фамильные кулоны. Стоит ли говорить, как будет воспринята подобная новость, окажись она в досье у того же Еврейского конгресса? Любая информация имеет пик своего значения, прежде чем станет историей. И на этом пике ее разрушительная сила может быть неконтролируемой. Разумеется, что-то просочится, станет известно само по себе — но не в таких подробностях.

—Что вам надо? — спросил Массон и посмотрел на наручные часы.

—Да, согласен, у нас мало времени. Еще тринадцать минут. Ваш водитель пунктуален, как швейцарские часы, прошу извинить за мой каламбур.

—Будьте конкретны, — потребовал Массон, и в этом его «Будьте конкретны» почувствовалась нервозность.

—Ладно. — Улыбка слетела с лица парня. — У вас целый день впереди, чтобы освободить Георга Лофгрена. На любом основании. Хотя бы на том, что Лофгрен — подданный Швеции.

—Сомневаюсь, что Швеция заявит протест на его задержание, — скривил губу Массон.

—И тем не менее. — Парень щелчком отправил недокуренную сигарету в реку. — Вы не только отпу́стите Лофгрена, но и оставите его в покое. Тем более что никакой угрозы для Швейцарской Конфедерации он не представляет. Надеюсь, вы не хотите, чтобы о вашем навязчивом любопытстве стало известно в Вашингтоне? Это не просьба, месье Массон. Это условие. Ну, а мы… — Большим и указательным пальцами он провел вдоль губ, как будто застегивал молнию.

Массон молчал. Парень приподнял кепку:

—Честь имею. Папочку можете взять с собой.

Собеседником Массона был Чуешев, и он не сомневался. Он шел ва-банк.

По дороге на службу Массон гадал: с кем он столкнулся? Он посмотрел на папку: с таким делом могла справиться только серьезная разведслужба, а их не так много. Но кто?… «Придется, черт побери, отпустить», — решил он.

Вечером в Нидегкирхе, что расположена на восточном краю Старого города Берна в форте Нидег, не было службы, но церковь была открыта для посетителей. Лукацци, опираясь на трость, медленно преодолел старинный мост Нидегбрюкке и зашел в церковь с западного входа. Там он перекрестился и уселся, отдуваясь, на скамью с самого края. Бумажным платком промокнул вспотевшее лицо. Достал из кармана четки.

В маленькой церкви было тихо и пусто. Совершенно бес- шумно появился викарий Константин в черной траурной сутане с таким же темным траурным лицом. Он молча поклонился Лукацци и сел рядом.

—А-а, преподобный, — обрадовался Лукацци, — давно вас не видел. Слышал, вы ездили в Ватикан? Как там, по-прежнему кормят черными равиоли с пармезаном, спаржей и бараньими язычками? Не могу их забыть.

—Я уже месяц как вернулся, — сказал викарий каким-то безжизненным тоном. — В Ватикане я питался, как монах: хлеб, сыр, вода.

—Что это за жизнь — хлеб, сыр, вода? И главное — зачем? Разве кому-то станет худо, если к этому натюрморту добавить бутылочку «Кьянти» и запеченную ножку ягненка?

—Каждому своё, сеньор Лукацци, — не глядя на собеседника, сказал викарий. — Вы хотели мне что-то сообщить?

—Вам? — Лукацци усмехнулся, поигрывая четками. — Ну, что ж, пусть будет вам. А вы уж там сами как-нибудь разберетесь, я думаю. — Он понизил голос: — Человек, о котором мне говорили, сегодня был освобожден из-под стражи. Его зовут Георг Лофгрен. Хотя на самом деле он Франс Хартман. Человек опасный, умный, мутный. Передайте, это он задействован в переговорах с янки — настолько тайных, что о них трещат на каждом углу.

Уже через трое суток фото Хартмана лежало перед руководителем Бюро информации Ватикана епископом Александром Николаевичем Евреиновым.

Вечером мрачный тюремщик вывел Хартмана из камеры, вернул ему документы и сообщил, что тот свободен. Возле КПП Хоргена, сунув руки в карманы, зажав сигарету в зубах, стоял Хаусманн. Хартман поровнялся с ним.

—Можете выпрыгивать, Лофгрен, — хмуро сказал Хаусманн, не глядя ему в лицо. — Масло взбили без вас.

Хартман остановился.

—Думаю, я смогу быть вам полезен, майор, — произнес он. — Но пусть это будет моя инициатива.