Цепная реакция

Берлин, Панков, 1 января

Берлинский холод — каменный холод: прусский обожженный кирпич, «кошачьи головы» булыжников, «свиные брюхи» шарлоттенбургских тротуарных плит из силезского гранита, отполированная миллионами ног базальтовая брусчатка, чередующаяся с бетонной фридрихштадтской плиткой, — всё выкрашено толстым слоем инея, всё веет безнадежным оцепенением. Холод камня зимой 45-го года смешивался с холодом отчаяния, нависшего над берлинцами тяжелой грозовой тучей. Несмотря на льющиеся из радиорепродукторов бравурные комментарии доктора Геббельса, ощущение надвигающейся катастрофы становилось все очевидней. В самом воздухе, пропитанном мокрой ледяной пылью, трепетало нечто такое, что гасило даже проблеск надежды на светлое будущее.

Впрочем, наступление в Арденнах обеспечило всплеск патриотического энтузиазма. Все только и говорили о внезапном прорыве линии обороны англо-американских союзников в Бельгии 5-й танковой армией генерала фон Мантейфеля и 6-й танковой армией СС обергруппенфюрера Дитриха; с уст не сходили имена фельдмаршала Моделя, оберштурмбаннфюрера Пайпера и, конечно, непобедимого Отто Скорцени, который, переодевшись в американскую военную форму, первым ворвался вглубь территории противника. Поговаривали, что уже окружена 1-я полевая армия США, что она даже и вовсе уничтожена после применения нервно-паралитического газа, что в рукаве у фюрера секретное «оружие возмездия», от которого нет спасения, и оттого-то он так спокоен и непреклонен, что знает, чем отплатить врагу, и что по нынешним временам самый практичный подарок к Рождеству — хороший дубовый гроб.

Яркое морозное солнце первого дня Нового года словно противоречило пасмурному настроению истощенных от постоянного недоедания и холода людей; даже разрушенные бомбардировками здания, предупредительно обнесенные заборами, под покровом искрящегося голубого снега смотрелись не столь катастрофично. Следов Рождества в виде наряженных елок, вен- ков из сосновых веток и светящихся арок швиббоген в окнах домов не наблюдалось — причиной тому были не только условия светомаскировки, но и призыв Геббельса встретить праздник тихо, экономно, воздерживаясь от лишних трат, а с властью немцы привыкли не спорить. Несмотря на то, что уже полгода (видимо, из-за наступления в Нормандии) налеты вражеской авиации носили эпизодический характер, город словно пропитался гарью; запах ее вкупе с канализационной вонью и духом подвальной сырости то тут, то там накатывал тошнотворной волной.

Утром по радио выступил Гитлер. Он давно не выходил в эфир, что породило полные всевозможных домыслов слухи. Вопреки ожиданиям, речь его была бесцветной, голос слабый, тусклый, будто не выспался, а главное — ни слова об арденнской операции. Выступление велось из бункера Адлерхорст, куда Гитлер перенес свою ставку после того, как ему сделали опе- рацию на горле. Большого оптимизма его речь не породила, хотя, как это было всегда, фюрер выразил твердую уверенность в скорой победе германского рейха, несмотря ни на что. «Я был и всегда остаюсь человеком, который знает только одно: бить, бить и бить», — такими словами он завершил эфир, и это было единственное живое место в его выступлении.

Пошел слабый снег. Обычно весьма оживленная, небольшая Экзерцирплатц выглядела застывшей декорацией какой-то без- умной пьесы. Сохранилось лишь одно здание городской библиотеки — все остальное вокруг лежало в руинах, к которым привыкли, будто они так и были здесь всегда. От доходного дома остался лишь огрызок в четыре этажа с отвалившейся фасадной стеной, причем на третьем, похожая на сценическую площадку, обнажилась спальня с картинами на стене, широкой супружеской кроватью, трельяжем с замызганным, но абсолютно целым зеркалом и старинным комодом, распахнувшим набитое бельем нутро. Все было покрыто густым слоем пыли. Бог знает, каким чудом комната сохранилась в полной неприкосновенности: казалось, того и гляди, откроется дверь и войдут хозяева. Однако добраться до нее не представлялось возможным: от бомбового удара лестница, ведущая наверх, обрушилась, да и сама спальня буквально висела в воздухе.

Перед выложенной кирпичом ступенчатой оградой, отделявшей развалины кирхи от изрытой снарядами площади, развернулось маленькое представление. Грузный старик в рыжем парике, с клоунским красным носом жонглировал облезлыми цирковыми булавами. Прямо перед ним мальчишка лет двенадцати стоял на руках, выгибался и ходил колесом. Рядом, ужасно фальшивя, пыталась справиться с рождественским гимном Грубера изможденного вида девушка, задавленная висевшим на ней огромным аккордеоном. А впереди, укутанная в шубу и перетянутая платками, крошечная девчушка усердно выводила: «Ночь тиха, ночь свята, озарилась высота». Иногда везло, и редкий прохожий бросал в алюминиевую миску пару-другую пфеннигов. От группы проходящих мимо солдат отделился молодой ефрейтор. Он подошел к девочке, погладил ее по голове и сунул ей в ручку упаковку соленых галет. Девочка поклонилась, не переставая петь.

Медленным шагом площадь пересекали двое не очень старых мужчин, увлеченных беседой друг с другом: один — долговязый, в длинном кожаном пальто, с усами в пол-лица à la Ницше; другой — благообразный, полный, с аккуратными седыми усиками записного соблазнителя, в берете и с тростью.

—Нет, нет и нет, дорогой Зиберт, — говорил тот, что в берете, прихватив собеседника за рукав, — не могу с вами согласиться. Вся культура Древней Греции была антропоцентричной. Человек — вот мерило Вселенной. В человеке отражена сущность мироздания, не так ли? Возьмите Праксителя — его Гермеса с младенцем Дионисом. Или того же Дорифора. Совершенство человеческого тела, эмоциональная сдержанность — разве это не поиск идеального человека? Разве не Бога ищут они в себе?

—Так ведь вы говорите о классической Греции с ее наивным стремлением постичь Божественное в Человеке — чего в нем никогда не присутствовало, — отвечал Зиберт. — Это у них гордыня и глупость, вот что я вам скажу, дружище Леве. При чем здесь эти мускулы, ягодицы, половые органы? Ничего Божественного в нашем бренном теле нет. Вот если бы бе́лки обладали человеческим разумом или, скажем, обезьяны, так они, надо полагать, тоже стали бы искать отражение высшей силы в анатомии своих тел? Да и чем, в сущности, ваш этот Поликтет с Дорифором, которого, кстати, никто не видел, или даже Пракситель отличаются от Торака и Брекера? Та же отстраненность от действительности — Меченосец, Факелоносец, — те же позы, загадочные улыбки. Классика. А вы посмотрите на эллинизм! Тоже Греция. А сколько экспрессии!

—Да где же? Конечно, появился сюжет. Конечно, изменилось мировоззрение — из спокойно-созерцательного оно стало драматичным. Но эмоционально-то, имманентно оно осталось прежним. Вспомните того же Лессинга, его рассуждения о крике боли Лаокоона. В минуту предельного физического страдания лицо Лаокоона не теряет мужественности, величия духа, черты его не обезображены гримасой боли. О ней мы знаем только по мучительно сведенному животу. Даже в трагедии греки остались верны себе! Нет, и в эллинистическую эпоху они не изменили принципу калокагатии, мне это импонирует. Я знаю о вашей любви к римской культуре, но в ней, увы, мало гуманизма.

—Правильно. Потому что Рим всегда был озабочен вели- чием и силой человеческой личности — без всяких там отвлеченных рефлексий вокруг религии, гуманизма. Пришел, увидел, победил. Это трудно понять расам, живущим в диких странах, и тем, кто изнежен утонченной чувствительностью. Калокагатия, говорите? Какой в ней прок?

—Все-таки, как я погляжу, Дитрих, лекции Джона Рескина не прошли для вас даром. А ведь он был чрезмерный англофил.

На перекрестке Данцгерштрассе и Шёнхаузераллее они остановились и стали прощаться.

—Поверьте, Дитрих, несмотря на печальные обстоятельства, это Рождество в вашем гостеприимном доме было для меня одним из лучших в жизни, — заверил Леве, тряся руку Зиберта. — Столько мыслей, столько воспоминаний!.. А ведь мы с вами прожили преинтереснейшую жизнь, а?

—Да, есть, что вспомнить, — кивнул Зиберт. — Приятно, что годы нашей работы в Институте физики не прошли для вас даром. Я искренне жалел о вашем отъезде из Германии. Не в доб- рый час вы приехали сюда, Эрик, не в добрый час.

—Я никогда не отказывался от германского паспорта. Просто согласился преподавать в Цюрихе. А теперь вот проблемы с поместьем отца…

—Я понимаю, понимаю… Значит квартирку вы сняли здесь, в Панкове?

—Да, временно. А там посмотрим.

—Ну что ж, тогда жду вас в субботу. Придут мои друзья, коллеги. Я вас кое с кем познакомлю.

Пожав друг другу руки, они разошлись в разные стороны. Леве, поигрывая тростью, бодро зашагал вниз по Шёнхаузер-аллее и через пару домов свернул на узкую Хоринерштрассе.

Спустя пару минут раздался выстрел. Потом еще один. По- том всё стихло.

Тело обнаружили хорватки из вспомогательной службы ПВО, спешившие на работу. Из районного отдела криминальной полиции довольно быстро прибыл инспектор в сопровождении помощника — юного обершарфюрера, который мгновенно взмок от одного вида окровавленного покойника. Обыскав карманы, инспектор нашел разрешение на проживание в Швейцарской Конфедерации и удостоверение преподавателя Цюрихского университета, а также кеннкарте на имя Эрика Леве. Посчитав, что преступление заслуживает более высокого уровня расследования, инспектор поставил помощника сторожить труп, а сам отправился в отдел, чтобы позвонить в центральный аппарат крипо.

Дежурный офицер на Вильгельмштрассе, где размещалось Управление V Главного управления имперской безопасности, принял сигнал из Панкова и отнес напечатанное донесение в Бюро VB, занимавшееся серьезными насильственными преступлениями.

—Черт бы вас побрал, первое января же! — с досадой рявкнул пожилой криминалрат Кубек, одетый в сидевшую на нем мешковато форму штурмбаннфюрера. — Вчера гестапо таскало на какую-то облаву, сегодня — это!

Вид он имел изможденный, нос покраснел, глаза слезились. Дежурный пожал плечами и удалился. Криминалрат несколько минут сидел неподвижно, положив лоб на раскрытую ладонь, потом вздохнул, еще раз чертыхнулся, сгреб со стола кобуру с пистолетом, запер дверь и пошел по длинному, пустынному коридору. Людей не хватало хронически. Мало того что гестапо все чаще использовало криминальную полицию в своих акциях, особо не считаясь с чужими приоритетами, так еще и штаты крипо постоянно таяли — фронт выметал тех, кто помоложе. В какой-то момент оказалось, что уголовным расследованием занимаются сплошь старики и инвалиды.

—Слушай, Вилли, — сказал Кубек, входя в кабинет своего сослуживца Вилли Гесслица, — давай сгоняем в Панков. Мне как-то одному не хочется.

Гесслиц, большой, грузный, как медведь, ссутулившись, сидел за письменным столом спиной ко входу. Он повернулся:

—А что там?

—Убийство. Труп лежит поперек улицы и ждет, когда мы с ним побеседуем.

—А почему мы? Районное.

—Они уже были. Говорят, какая-то шишка. Им не по рангу.

Гесслиц коротко кивнул и стал собираться. Кубек высморкался в несвежий платок, покачал головой:

—Ну и накурил ты. Дыму — хоть стены им крась. Форточку бы открыл. Гиммлер запретил курить в помещениях.

—А ты ему не говори, — буркнул Гесслиц.

—Я-то не скажу. А вот птичка — с хвостиком такая, знаешь? — она может.

—Ты поведешь?

—Могу я.

Гесслиц бросил ему ключи от машины, и они пошли к вы- ходу. Еще в начале войны Гесслиц получил ранение в ногу и с тех пор прихрамывал, однако в последнее время хромота сделалась особенно заметной, что, впрочем, не мешало работе.

По пути, держась за руль служебного «Опель Кадет», Кубек шмыгал носом и сморкался, ругал начальство, жаловался на нехватку продуктов и цены на рынке, шутил. Гесслиц мрачно помалкивал. Он вообще сильно изменился после гибели жены, утратил общительность, проводил больше времени на работе, чем дома. По хозяйству ему помогала соседка, престарелая фрау Зукер; если бы не она, дом превратился бы в покрытую паутиной нору.

—А ты знаешь, что у него на заднице наколка? На одной половине — черт с лопатой, а на другой — печка. Вот… И когда он идет, шагает, черт подбрасывает в печку угля. — Кубек посмотрел на Гесслица. — Ты чего не бреешься?

—Где бриться-то? — проворчал Гесслиц. — Я тут неделю уже.

—Вернемся, дам тебе свою бритву. Правда, мыла нет. Но можно просто с водой, если не обрубили. Она острая. С зубным порошком тоже сойдет.

—А сам-то откуда знаешь?

—Чего?

—Про наколку?

—Так ведь перед Рождеством в душ ходили. У него, кстати, сыпь какая-то. Шляется по борделям. Для гестапо там у них что-то своё, особенное. Я ему презерватив подарил, из гигиен-набора. Тебе тоже выдали?

Темнело. На Хоринерштрассе по-прежнему было пустынно. Возле тела, отступив подальше, замер бледный обершарфюрер. Рядом ходил взад-вперед, растирал руки, уши и нос замерзший районный инспектор. Завидев приближающийся «Опель», он радостно кинулся навстречу.

—Наконец-то, — возбужденно говорил он, провожая Ку- бека к месту преступления, — я уж окоченел тут, как этот мертвец. Холод просто собачий. Кстати, он не ограблен. Деньги, документы — всё при нем.

Уперев руки в бока, Кубек замер возле трупа.

—Откуда стреляли? — спросил он.

—Оттуда, — указал инспектор. — Скорее всего из той подворотни.

—Угу.

Кубек присел на корточки и уставился в забрызганное кровью лицо погибшего.

—Эй, парень, посвети-ка сюда, — не повернувшись, махнул он обершарфюреру. Тот неуверенно приблизился, судорожно вырывая из-за пояса фонарик. — Сюда свети. — Кубек распахнул пальто на трупе. — Так… Ага. Два выстрела. Один — в грудь, вот… Другой — в шею.

Свет от фонарика задрожал, метнулся кверху. Обершарфюрер тихо завалился в обморок. Кубек равнодушно посмотрел в его сторону.

—Инспектор, — сказал он, — отдайте документы покойного криминалрату.

—Зеленый клюв, — смущенно пояснил инспектор слабость своего подчиненного.

Дымя папиросой, Гесслиц натянул на нос очки, раскрыл удостоверение, приблизил его к свету фонаря инспектора и замер. Потом быстрым шагом подошел к трупу и нагнулся к нему, смахнул с лица снег.

—Видишь, — сказал Кубек, — вот вход от пули.

Гесслиц не обратил на него внимания. Он вгляделся в обезображенное смертью лицо. Это был человек Франса Хартмана, агента советской разведки в Цюрихе, профессор Эрик Леве. Десять дней назад он приехал в Берлин из Швейцарии. Гесслиц встретился с ним перед Рождеством. Вторая встреча должна была быть завтра.

Гессен, ставка Гитлера Адлерхорст, 4 января

В своем новогоднем выступлении Гитлер не случайно забыл упомянуть операцию в Арденнах. Уже к Рождеству наступление вермахта выдохлось, не дойдя до Мааса, после чего о дальнейшем продвижении в сторону Антверпена можно было забыть. 2-я немецкая танковая дивизия, наступавшая в авангарде 5-й танковой армии, попала в окружение у городка Селль, о чем народу рейха, разумеется, не сообщалось. Готовя свою речь (а он всегда писал их самостоятельно), Гитлер размышлял, не стоит ли перенести ее на более позднее время, поскольку 1 января началась операция «Северный ветер» в Эльзасе, но все же принял решение выйти в эфир, полагая важным поддержать дух немцев именно в первый день нового года. В тот момент, когда голос фюрера вяло ронял общие фразы из уличных репродукторов, около тысячи немецких бомбардировщиков совершали налет на аэродромы союзников в Северной Франции, Бельгии и Голландии, что позволило вермахту перейти в наступление в районе Страсбурга.

Но не это было главным. И даже не то, что войска 2-го и 3-го Белорусских фронтов вышли к границам Восточной Пруссии, а кое-где даже вклинились в глубину ее территории на 20—40 километров. Венгрия. Вот фронт на карте военных действий, который беспокоил фюрера больше всего. В контексте происходящего в Арденнах и Пруссии сосредоточение 13 танковых дивизий в районе Будапешта казалось немецким генералам форменным идиотизмом, блажью больного лидера. Ведь даже Сталин не рассматривал венгерское направление в качестве приоритетного, ограничившись на этом театре военных действий всего одной танковой армией, — основные силы находились в Польше, ибо главной целью неизменно оставался Берлин.

Гитлер же гнал в Венгрию «тигры» и «пантеры», снимая их с ключевых позиций, и даже распорядился установить на них не- давно изобретенные инфракрасные прицелы, как только те пойдут в производство. Минули времена молчаливого следования приказу: генералитет роптал, не в силах понять логику фюрера. «Австрия ему дороже Пруссии и Силезии! Да что Силезии — Берлина! — задыхаясь от язвительности, бушевал начальник Генштаба сухопутных войск генерал-полковник Гудериан, когда получил приказ о переброске очередной танковой дивизии к Будапешту. — Какая трогательная привязанность к родным осинам. На них-то его и вздернут!»

Но Гитлер не сошел с ума, и смысла в его решениях было больше, чем казалось Гудериану. И дело было не столько в венгерских нефтеперерабатывающих заводах, от которых зависели поставки топлива, — особенно после утраты румынской нефти и разрушения союзной авиацией немецких химических пред- приятий, производивших искусственное горючее. Расчет Гитлера был прост, однако понятен лишь ограниченному кругу лиц, в который генералы вермахта не входили. Венгерский рубеж, как и чехословацкий, открывал доступ к лабораториям и пред- приятиям, занятым производством атомной бомбы, которые рас- полагались в сложной гористой местности Южной Германии и Тюрингии, недоступной для авиации. Именно туда прошедшим летом было переведено большинство исследовательских лабораторий и производств, связанных с их деятельностью. Там днем и ночью под контролем СС в условиях строжайшей секретности кипела работа по созданию «оружия возмездия», на которое возлагались все — абсолютно все — надежды фюрера.

Оттого-то и Силезия, и Пруссия, и Арденны, и даже Берлин при всей критической важности de facto уступали венгерскому рубежу обороны в глобальном значении. Это понимал Гитлер. Этого не знал и не понимал вермахт.

Если за относительную стабильность на линии соприкосновения с войсками союзников в Италии, где неделю назад прорыв восьми германо-итальянских батальонов в районе Гарфаньяна сковал силы 5-й армии США, Гитлер был спокоен — угрозы югу отсюда он не видел, то венгерское направление вызывало у него тревогу. Темп продвижения, взятый русскими, позволял им войти в южные регионы Германии в ближайшее время. Именно этому необходимо было препятствовать как можно дольше — именно здесь, в Венгрии, чтобы выиграть время, любой ценой выиграть время.

—Моя вера в Кессельринга остается неизменной. Фельдмаршал знает свое дело и будет сдерживать натиск Александера столько, сколько понадобится, — говорил Гитлер на сверх-секретном совещании в своей ставке Адлерхорст в присутствии девяти человек, особо приближенных к урановому проекту. — Атака в долине Серкьо наглядно показала, что мы полны сил не только обороняться, но и наступать. Сейчас всё внимание — к Будапешту. Венгры нас предали. Ничего. Мы заставим их пожалеть об этом. А пока венгерский рубеж должен стать не- преодолимой стеной перед большевиками. Важно обеспечить резерв времени для наших ученых, которые вплотную подошли к производству боеприпаса, способного переломить ход кампании. — Он метнул хмурый взгляд в сторону собравшихся. — Не так ли, Дибнер?

Доктор Дибнер, маленький, моложавый, плотного телосложения, одетый в изящно пошитый шерстяной костюм, протирал фетровым платком очки, когда прозвучал вопрос Гитлера. Суетливо нацепив их на нос, он вскочил с места. Пара секунд понадобилась, чтобы собраться с мыслями.

—Да… безусловно… Я докладывал… — Дибнер глянул на сидевшего с непроницаемым лицом Гиммлера. — На данный момент инициация ядерной реакции с помощью кумулятивных взрывчатых веществ в общем себя оправдала. Кроме того, кри- тическую массу, необходимую для ядерного взрыва, можно снизить путем сочетания расщепления ядра с ядерным синтезом. Как бы это сказать… по сути, мы располагаем всеми необходимыми составляющими, чтобы изготовить вполне боеспособную бомбу, для которой потребуется лишь несколько сот граммов высокообогащенного атомного вещества.

Вся именитая профессура считала Дибнера выскочкой с кругозором лаборанта, а он был отчаянным экспериментатором, не боялся рисковать, доверяя интуиции рвущегося к истине зверя, не обращая внимания на высокомерные усмешки. И пока Гейзенберг возился с реактором, чтобы добывать плутоний, Дибнер все усилия сконцентрировал на производстве бомбы с урановой начинкой.

—Сроки? — уточнил Гитлер. Он был зловеще спокоен: это могло означать всё, что угодно, вплоть до истерики и срывания погон.

—Сроки зависят… зависят от результатов испытаний. Мы планируем их в феврале. Да, в феврале… После чего всё ста- нет ясно. Хочу отметить, что мы движемся параллельно. Там же, в Хайдерлохе, работают группы Герлаха, Хартека. Также и группа Хётера. Их достижения неоспоримы, мой фюрер. Это важные результаты. Сейчас всё сведено… сводится к единому знаменателю. Могу вас заверить: мы на пороге решения.

—Переступите через него, Дибнер. И помните — пока вы топчетесь на месте, в Венгрии наши танкисты бьются с большевиками, чтобы обеспечить вам возможность спокойно работать. — В руках Гитлера оказался карандаш, он крутил его в пальцах, пока наконец не сломал. Осторожно положил обломки на край стола и спросил: — Что с доставкой?

Одернув китель, медленно поднялся обергруппенфюрер Каммлер, ответственный за ракетную программу рейха. Креп- кий, холеный, голубоглазый; тонкий перебитый нос, похожий на клюв хищной птицы; в каждом движении — осмысленная уверенность. Гитлеру нравились такие личности. С холодной отстраненностью Каммлер четко доложил:

—Мой фюрер, как вам известно, Фау-2 пока не способна поднять вес более тонны. Однако работа по созданию ракеты А-9/А-10 близится к завершению. Эта разработка рассчитана на значительно больший вес. Дальность полета позволит поразить такие цели, как Нью-Йорк или Красноярск. Руководит проектом штурмбаннфюрер фон Браун…

Через пять минут Гитлер свернул совещание. Его не интересовали технические подробности. Он ждал бомбу.

Mосква, площадь Дзержинского, 2, 1-е Управление НКГБ СССP, 4 января

Донесение из Берлина поступило в Москву после полудня и в расшифрованном виде незамедлительно легло на стол начальнику германского отдела 1-го Управления НКГБ полковнику Короткову. Прочитав текст, он некоторое время сидел в задумчивости, потом встал и направился по коридору в сторону кабинета своего начальника, комиссара госбезопасности 3-го ранга Ванина. При появлении Короткова дежурный лейтенант в приемной вскочил с места.

—У себя? — спросил Коротков.

—Никак нет. Товарищ комиссар отбыли. На три часа. Домой. Он сегодня в ночь.

Коротков замер на месте, соображая, что делать дальше. Взглянул на лейтенанта, который стоял перед ним навытяжку. Резко спросил:

—Почему жуёте во время доклада?

—Виноват, — отвечал лейтенант. — Это я не жую. Это после контузии.

Коротков посмотрел на часы, развернул к себе телефон на столе секретаря и набрал домашний номер Ванина. Подошла супруга.

—Лида, это Коротков. Позови Павла Михайловича.

—А он во дворе. С Толиком. Там голубятню наладить затеяли.

Ванин жил недалеко, в конце Остоженки, и Коротков решил пойти к нему, не теряя времени. Надев шинель и ушанку, он выскочил наружу и засеменил по заснеженной улице, балансируя на заваливших пешеходную часть дороги ледяных глыбинах.

Москва жила уже так, словно победа не просто не за горами — свершилась. И хотя никто и не думал отменять продуктовые карточки, и чрезвычайные меры по режиму труда действо- вали в полном объеме, и светомаскировку блюли, как в первые дни войны (разве что не палили по окнам), да и трудовая мобилизация велась бесперебойно, эти и подобные им суровые обстоятельства всё слабее влияли на настроение москвичей. В столице вовсю работали коммерческие рестораны; на улице Горького вновь распахнул двери «Центральный» (знаменитая в прошлом «Астория») с польской певичкой Беатой Кочурой, вкрадчивый голос которой пробирал до слезных желез, а еще «Гранд-отель», «Москва», «Аврора», «Националь», где до пяти утра в табачном дыму заматеревшие фронтовики, смешавшись с заматеревшими бандитами, топили в вине и водке горечь торжествующего от- чаяния. По карточкам стали продавать белый хлеб и кусковой литой сахар: все уже позабыли, как это выглядит. В Госцирке дрессировщик Александров представил новую программу «Леопарды и черная пантера» с коверным клоуном Алешей Сергеевым, когда-то знаменитым Муслей. В Камерном театре Алиса Коонен блистала в роли Кручининой, в Вахтанговском — «Мадмуазель Нитуш», а в Большом зале консерватории — концерт из сочинений Прокофьева: автор — за дирижерским пультом. Тянулись новые нитки метро, открывались станции: «Бауманская», «Измайловский парк культуры и отдыха имени Сталина», «Сталинская», «Электрозаводская». В зоопарк из Новосибирска переехали олени, львица, пятнистая гиена и белый медведь. Весь город — в новогодних елках, украшенных ватой, самодельными игрушками, бумажными гирляндами. Детей стали отправлять в дома отдыха, их вывозили автобусами прямо из Бахметьевского гаража, где ремонтировались фронтовые машины и делали детали для «катюш». Керосин — по талонам. Спорт расцвел. По утрам небо столицы свободно окрашивалось фабричными дымами. Но главное — из эвакуации толпами возвращались москвичи.

Ванина Коротков обнаружил наверху старой, полуразрушен- ной голубятни в центре двора, вместе с мальчишками приколачивающим ржавую сетку к вольеру. Коротков сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Ванин перегнулся через ограждение, собрал в горсть зажатые в губах гвозди и улыбнулся:

—Не-а. Не вспорхнем. Рановато.

Он отдал молоток сыну и спустился вниз. В старом засаленном ватнике и кожаной ушанке с подвязанными на макушке наушниками Ванин был похож на истопника.

—Вот, понимаешь, голубятня мальцам понадобилась, — сказал он, пожимая руку. — Разрешили, наконец, — слыхал? — сизарей в Новогиреево даром раздают. Завтра праздник, уроков нема́. Чем в пристенок резаться на бычки, пусть лучше ремонтируют голубятню, черти… Чего у тебя?

Они сели на скамейку, на спинке которой лежала аккуратно сложенная шинель Ванина. Мимо торопливым шагом, мелькая крепкими, обтянутыми чулками икрами, прошла миловидная девушка в перешитом коротком полушубке. Ванин с Коротковым проводили ее глазами.

—Шифровка прилетела. От Рихтера, — сказал Коротков, давая Ванину прикурить от своей сигареты. — В Берлине убит Эрик Леве.

—Это который физик?

—Тот самый. Из Цюриха.

—Что значит убит?

—Убит. Застрелен на улице. Три дня назад… В Берлине он встречался с Зибертом, гостил у него на Рождество.

—А Рихтер откуда знает?

—Совпадение. Его вызвали на место преступления. У них там дефицит с кадрами. Рихтер как раз дежурил. Так что видел труп Леве собственными глазами. Два выстрела. Документы, деньги — всё при нем.

—Сколько дней он пробыл в Берлине?

—Девять. Судя по всему, это не гестапо. Его бы взяли. В крайнем случае — вели бы. Какой смысл убивать? А после — вызывать крипо, устраивать спектакль. Чего ради?

—Да, глупо. Гестапо так не работает. На инсценировку не похоже. Совсем не похоже. Тут что-то другое. — Ванин посмотрел на голубятню, где мальчишки спорили, с какой стороны приколачивать насесты. — Для гестапо наверняка не было тайной, что Леве общается с Зибертом.

—Мда… Его попросту ликвидировали… — Коротков сплюнул под ноги в снег. — Но зачем?

—Зачем — второй вопрос, — вздохнул Ванин. — Кто? Ответив на вопрос «кто?», мы ответим и на вопрос «зачем?».

—Может, что-то личное? — предположил Коротков и тут же засомневался: — Хотя с сорок второго он в Швейцарии. Вместе с женой…

—Да нет. Старик. Какие уж тут страсти?

—Если не гестапо, то, может, кто-то из сопутствующих ведомств?

—Опять же — зачем? Убивать ученого, способного разбираться в вопросах ядерной физики, профессора Цюрихского университета. Не знаю… Как-то это связано с Зибертом, не считаешь?

—Возможно… Зиберт, несомненно, под присмотром… Но Леве слишком недолго находился в Берлине. Смысла нет… Нет смысла.

—Это либо ошибка, либо сигнал. Предупреждение кого-то о чем-то. Либо ни то, ни другое… Вот и гадай… А Рихтер? Рихтер что?

А Рихтер, он же Вилли Гесслиц, не знал, что и думать. Ему известно было лишь то, что Эрика Леве разрабатывал Хартман, известный в Москве под псевдонимом Баварец. А задание, полученное из Центра, гласило: обеспечить физику связь и оказывать ему содействие там, где это будет возможно. И ждать дальнейших инструкций.

Убийство Леве обескуражило Гесслица не меньше, чем руководство в Москве. Он сделал все, чтобы повесить это дело на себя, но в крипо посчитали, что происшествие не стоит того, чтобы тратить на него время, и провели его по линии бытового происшествия, чтобы поскорее закрыть. Со времени покушения на Гитлера криминальную полицию до того прочно связали с гестапо, что зачастую трудно было разобрать, чем различаются обязанности двух ведомств. Гестапо следило за уголовщиной, а крипо по указке людей Мюллера гонялось за государственными преступниками.

Первое, о чем подумал Гесслиц: Леве — человек Хартмана. И, значит, эхо выстрелов в ученого обязательно долетит до Цюриха. С Хартманом его связывала не просто работа, а годы утрат и смертельного риска. Гесслиц кожей чувствовал: с этим убийством что-то не так. Он составил донесение в Центр — отправить его удалось лишь через два дня — и только потом, когда шифровка ушла, Гесслиц испугался.

—А кто мог догадываться о миссии Леве в Цюрихе? — вдруг спросил Ванин.

Коротков вынул сигарету изо рта и растерянно посмотрел на комиссара. Тот сбросил с плеч телогрейку и стал натягивать шинель.

—Толик, — крикнул он, — скажи маме, я пошел на работу. Обедайте без меня.

Коротков тоже встал, отбросил недокуренную сигарету:

—Ё-моё, а ведь правда: стреляя в него, они, возможно, знали, от кого он.

По скулам Ванина прокатились желваки:

—Надо срочно сообщить в Цюрих. Велика вероятность, что Баварец под ударом.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, IV Управленке PСXА (гестапо), 5 января

Кабинет Гиммлера на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, которым он редко пользовался, находился на третьем этаже импозантного пятиэтажного здания в стиле югенд со сводчатыми потолками и гулкими коридорами, в котором некогда размещалась Школа прикладных и декоративных искусств. В последнее время Гиммлер редко бывал в Берлине, мотаясь между передовой в Эльзасе, где армейские корпуса ваффен-СС участвовали в наступлении «Северный ветер», будапештским фронтом, где в рамках операции «Конрад» намечалось контрнаступление танкового корпуса СС на позиции, занятые советской 4-й гвардейской армией, и ставкой Гитлера в Адлерхорсте. Несмотря на столь плотный график, он не забыл о запланированном еще в конце года совещании руководства ключевых управлений РСХА, по- священном взаимодействию на прифронтовых территориях — в Польше, Чехословакии, Венгрии. С одной стороны, границы сжимались, а значит, забот становилось как будто меньше, но с другой — банально не хватало людей и ресурсов.

Совещание неожиданно затянулось, говорить кинулись все, разгорячились, погрязли во взаимных упреках и в итоге полу- чили выволочку рейхсфюрера, которая увенчалась жестким приказом обеспечить максимальную координацию на всех направлениях оперативной работы. Размытость генеральной директивы удовлетворила всех, и постепенно совещание пришло к своему завершению. Стали расходиться.

Шелленберг, начальник внешней разведки СД, легкий, элегантный, подвижный, с холеным лицом бонвивана, заметно отличавшимся от типичного облика его коллег, единственный среди присутствовавших, кто позволил себе быть одетым в костюм, а не в форму, выходя из кабинета рейхсфюрера, говорил вполголоса, слегка придерживая за локоть группенфюрера Олендорфа, начальника управления внутренней безопасности РСХА:

—Многолетний опыт служебных заседаний привел меня к выводу, что самое глупое выражение лица бывает у тех, кто уверен в том, что всё знает.

—А кто ничего не знает?

—Те выглядят как мудрецы.

Оба сдержанно хмыкнули.

—Пожалуй, — согласился Олендорф. — В нашем цирке безошибочным номером всегда было умение жонглировать прописными истинами. Но Панцигера жаль. Туша Мюллера покрыла его ведомство, как хряк свинью — пардон, конечно, за низкий лексикон, но без него становится все труднее выразить мысль.

—Дорогой Отто, во всем виновата инерция могущества, худшее проявление беспомощности, — без тени иронии сказал Шелленберг. — Наш путь в бездну вымощен вот этими булыжниками могущества. А после гадаем, как из пары бревен соорудить плотину.

—Опасно мыслите, мой друг.

—Так ведь шепотом.

Белые губы Олендорфа скривились в напряженной улыбке. Он оглянулся и сказал:

—Если шепотом, то самое время напиться.

—Увы, не могу составить вам компанию. Вы же знаете, я пью только вино, причем определенной марки. Но последняя бутылка «Шато Тальбо» опустела месяц назад. С тех пор поставок нет. Хотя куда-то деть свои мозги, действительно, иногда хочется. Сдать их на хранение, чтобы не свихнуться?

—А я наблюдал за вами, — сказал Олендорф. — Вы даже не выступили. У вас был такой вид, будто Шелленберга с нами не было. О чем вы думали, Вальтер?

Даже с друзьями не стоит пересекать тонкую грань излиш- ней откровенности. Шелленберг, помолчав, ответил:

—Вы бывали в Гарце? Ну-у… «Словно коршун, про- стирающий легкие крылья, воспари, песнь моя». — В глазах Шелленберга вспыхнул мечтательный огонек. — Бывали? Тогда вы помните эти горы, здоровались с Брокеном. А жасмин, вы помните жасмин в разгар цветения? Сколько его! Белый, желтый. Повсюду! Заросли, горы жасмина! И запах, шмели… Помните? Дурман — голова кру́гом. У нас была хозяйка в пансионе, фрау Эльза, очаровательная, вздорная тетка. Всё ей было не так. Но нигде, никогда я не ел более вкусных кухенов. Представьте: раннее утро, аромат жасмина, дымящийся кофе и — теплый кухен с хрустящей яблочной корочкой, посыпанной масляным штрейзелем… Вот об этом я думал, Отто, вот об этом…

—Вальтер, — послышался сзади знакомый голос.

Шелленберг обернулся. Из толпы офицеров выделилась коренастая фигура начальника гестапо Генриха Мюллера.

—Группенфюрер, — обратился он к Олендорфу, — позволите украсть у вас господина Шелленберга?

—О, если бы я владел господином Шелленбергом, я бы ни за что вам его не отдал. — Олендорф склонил голову и быстро удалился.

—Пройдемся? — предложил Мюллер, указав вглубь изящ- ной полутемной галереи, пропитанной духом казенного присутствия, с безвкусными круглыми плафонами, которые не зажигались из соображений светомаскировки.

Мюллер не пригласил Шелленберга в свой кабинет, так как понимал — разговор не будет доверительным из-за возможного прослушивания, о чем, несомненно, подумал бы и Шелленберг. Прогулка же по галерее вдоль черных бюстов Бисмарка, Вильгельма, Гитлера в простенках, по мысли Мюллера, способствовала конфидентному тону беседы.

—С пражской агентурой у вас проблем не возникнет, — говорил Мюллер, медленно вышагивая по паркету. — Надо будет поговорить с Лишкой. Курт Лишка, знаете? Курирует протекторат Богемия и Моравия в нашем курятнике, отдел «Четыре Д четыре». СД легко найдет с ним общий язык, я проконтролирую. А вот с Венгрией… Многие переметнулись. Мы сейчас проверяем, отделяем, так сказать, зерна от этих… как их?..

—Пле́вел.

—Пле́вел, точно. — Взмах массивной ладони Мюллера прочертил в воздухе фигуру озарения. — Что значит университетское образование! А я так и не знаю, как оно выглядит, это самое… пле́вел. Шелуха, наверное?

—В каком-то смысле… — В уголках губ Шелленберга возникла лукавая улыбка. — Притча. Евангелие от Матфея. Не́кто посеял на своем поле пшеницу. А враг меж пшеницы посеял плевелы. Сорняк то есть. Когда появились всходы, рабы хотели истребить сорняки. Но хозяин запретил это сделать до времени.

—До времени… — задумчиво повторил Мюллер. — Да, времени остается все меньше. Часть нашей венгерской агентуры, очевидно, перейдет на нелегальное положение. Тут вам и флаг в руки. — Заметив пресное выражение на лице Шелленберга, Мюллер усмехнулся: — Понимаю, политическая разведка — белая кость. Канарис всегда брезгливо дистанцировался от тайной полиции. Но даже королю кто-то должен подтирать задницу, чтоб от него не воняло.

—Напрасно, Генрих, — возразил Шелленберг. — Надеюсь, вы не забыли, я работал у вас в гестапо. В отличие от абвера, наше взаимодействие не прерывалось никогда.

—Ну и ладно. Тогда, следуя указаниям нашего шефа, сто́ит подумать о технической стороне дела. Времени, как сказал этот ваш Матфей, у нас на пределе.

—СД снабдит их всем необходимым. Важно синхронизировать нашу работу. Может, сформировать совместную группу? Тогда вопросы коммуникации будут замкнуты на единый центр. Кстати, это касается всей сети на оккупированных территориях: Белоруссия, Леттланд, Эстланд, Украина, Литва. Я думал об этом. В любом случае Рауфф и Крюгер из нашего отдела «Шесть Эф» могут включиться в работу немедленно.

—Крюгер… Это который с самолетов разбрасывал над Лон- доном купюры? Бернхард, если не ошибаюсь?

—Да, — не вдаваясь в подробности, ответил Шелленберг, который по сию пору расплачивался с зарубежными агентами фальшивыми фунтами стерлингов, коих талантливый Бернхард Крюгер наштамповал в несметном количестве силами квалифицированных граверов, печатников и художников из числа заключенных Заксенхаузена.

Попадавшиеся изредка навстречу сотрудники, завидев Мюллера, замирали на месте и вытягивали руку в нацистском приветствии, стараясь еще и щелкнуть каблуками. Мюллер не обращал на них внимания.

—В первую очередь, — говорил Мюллер, — надо согласовать коды. Хотя бы по Венгрии. Хотя бы по приоритетным персонам. Уж не знаю, как это сделать практически, но, согласитесь, тут нам делить нечего. К Венгрии у фюрера какое-то особенно трепетное отношение… А венгры — подонки. Всегда готовы предать. С румынами легче, чем с венграми. У них ка- кое-то звериное чувство национальной стаи. Черт разберет, что им надо. В этих народах есть что-то от муравейника. Слаженность массы. Но фюрер держится за венгерский фронт зубами… С чего бы это?

Внезапно Мюллер остановился. Поежился зябко, запихнул руки в карманы галифе. Шелленберг насторожился. Мюллер приблизил белое, квадратное лицо, словно принюхивался, и еле слышно, одними губами произнес:

—А я знаю.

После напряженной паузы он смахнул с лацкана пиджака Шелленберга незримую пылинку и повторил так же тихо, впив- шись в его глаза немигающим змеиным взором:

—Я — знаю.

Краска отступила от щек Шелленберга. Он отлично понял, о чем говорит, не решаясь сказать прямо, шеф гестапо. Лезвие под ногами ощутимо задрожало.

Лицо Шелленберга озарила дружелюбная улыбка, дававшаяся ему с удивительной легкостью.

—Очень хорошо, — сказал он в тон Мюллеру.

Плечи Мюллера поднялись кверху. Поджав тонкие губы, он сделал пару сопящих выдохов, собираясь с мыслями, и уста- вился в белый шрам на подбородке Шелленберга — след дав- него падения с лошади. Потом продолжил:

—Я хочу сказать, дорогой Вальтер, что при нынешних обстоятельствах важно работать рядом. Лучше вместе.

—Несомненно, Генрих. Просто некоторые вещи необходимо согласовывать.

—Да, согласовывать, — эхом отозвался Мюллер. — Конечно. Лишь бы не с рейхсляйтером Борманом. И не с Ламмерсом. А пуще всего — не с Каммлером.

«Он ничего не знает определенно, — подумал Шелленберг. — Иначе бы уже сказал, а не тянул резину». Шантаж — аргумент из пустого лукошка.

—Уверен, — еле слышно добавил Мюллер, — рейхсфюреру не стоит напоминать, что все объекты, связанные с новейшими разработками вооружений, под надежной и добросовестной охраной гестапо. Мышь не проскочит.

Губы Шелленберга заметно дрогнули.

—Непременно напомню ему об этом, Генрих, — сказал он.

—Кстати, что вы там говорили про сорняки, пшеницу? — мгновенно расслабившись, как ни в чем не бывало поинтересовался Мюллер. — До какого такого времени, собственно, их нельзя вырывать, я не понял?

—Пока не подрастут, — не снимая улыбки, ответил Шелленберг. — Вот подрастут — тогда вырвем. С корнем. Чтоб не повредить здоровые злаки.

Мимо какой-то прибитой походкой, с трудом удерживая под мышкой ворох папок с документами, проследовал штурмбаннфюрер Шольц — один из немногих, кого Мюллер называл другом: в 20-е годы они вместе начинали службу в мюнхенской полиции. Поравнявшись с шефом, он, не останавливаясь, при- поднял руку, чихнул и вяло улыбнулся:

—Хайль Гитлер.

Мюллер коротко бросил:

—Привет.

Шольц возвращался из 9-го отдела по сбору и обработке сводок, где собирал материалы по голландскому подполью. В Нидерландах бушевал голод вследствие наложенного немецкой администрацией запрета на все продовольственные перевозки в западные регионы в качестве ответной меры на призыв голландского правительства в изгнании начать забастовку железнодорожников, чтобы поддержать наступление союзников. Наступление захлебнулось в сентябре. С тех пор Шольц трижды ездил в Амстердам, чтобы проконтролировать ход операции по ликвидации боевых групп голландского Сопротивления; утром он вернулся оттуда в четвертый раз. В ноябре был арестован руководитель боевых дружин Тейссен, а в конце месяца в перестрелке погиб лидер диверсионных групп ван Бейнен, и в отчетах Шольца появились строчки о фактическом разгроме подполья на подконтрольной рейху территории Нидерландов.

Придя в свой кабинет, Шольц погрузился в изучение добытых материалов. Не все было так гладко, как выглядело на бумаге, но — не критично, и амстердамское гестапо, в сущности, неплохо справлялось с единичными вылазками остатков Сопротивления.

Спустя два часа девушка в звании унтершарфюрера принесла сводку происшествий за последние сутки. Девушку звали Катарина, она была не то чтобы красива, но миловидна и очень нравилась Шольцу, который терялся в ее присутствии, как подросток. Стянув с носа очки, Шольц остановил на ней робкий взгляд и покраснел.

—Не могли бы вы принести сводки за последние пять дней, — сказал он, стараясь не отводить глаз от ее лица. — Меня не было в Берлине… понимаете ли…

—Хорошо, штурмбаннфюрер.

Девушка кивнула и вышла.

Шольц вздохнул и некоторое время сидел в оцепенении. Ничего, кроме работы и маленького шпица, подобранного им на развалинах жилого дома после бомбардировки, у него не было. Изредка он посещал бордели, но равнодушная нежность продажной любви не заменяла ему одиночества. Шольц научился не думать об этом, а значит, и не страдать.

Вернулась девушка. Положила на стол сводки гестапо и крипо.

—У вас новая прическа, — пробормотал Шольц, пытаясь выдавить из себя беззаботную улыбку. — По-моему, очень достойный… достойный выбор… то есть я хочу сказать… очень оригинально… и так…

—Что вы, — улыбнулась девушка, — прическа такая, какая всегда.

—Правда? — смутился Шольц. — А я подумал, что… как-то… Ну, хорошо, фройляйн Катарина, можете идти.

Он даже взмок от смущения и сразу погрузился в изучение принесенных сводок.

Через пять минут Шольц забыл о Катарине. Он внимательно просмотрел списки гестапо, отметил пару сводок, которые были интересны для личного досье, отложил страницы на край стола. Затем перешел к хронике происшествий криминальной полиции. Здесь ничего любопытного для себя не обнаружил. Начал со сводки за прошлый день и, прочитывая целиком каждое сообщение, добрался до новогодней. Достал платок, высморкался, пощупал лоб. Сбил страницы в стопку и положил ее рядом с гестаповской, но вдруг замер. Вынул из стопки перечень происшествий за 1 января. Перечитал и снял телефонную трубку.

—Здесь Шольц. Попросите зайти ко мне гауптштурмфюрера Гутенкопфа. И принесите чашку кофе покрепче.

Зашел Гутенкопф, тучный, с усами à la фюрер и выпирающим зобом, наводящим на мысль о базедовой болезни. Шольц выложил перед ним новогоднюю сводку.

—Что это?

—Что? — не понял Гутенкопф.

Шольц ткнул пальцем в бумагу:

—Вот это.

—А что? — Гутенкопф уткнулся в сводку. — Не понимаю. Рядовое убийство.

—Рядовое?

—А что? — Он вновь пробежал глазами текст. — Я, конечно, понимаю: швейцарец и всё такое прочее. Но его же не ограбили, ничего. Просто пристрелили. Банальный висяк. У них знаешь, сколько сейчас такого добра? Век не разгрести.

—Поэтому они сразу списали дело в архив? А у нас никто и не дернулся!

—Послушай, это дело крипо. Списали — значит, были основания. Нам что за дело? Мы сами тут зашиваемся. Да и потом, была бы охота копаться в чужом дерьме.

Шольц сокрушенно мотнул головой и, не глядя на Гутенкопфа, неожиданно жестко отчеканил:

—Свяжись с крипо. Документы — мне на стол. Досье, всё, что имеется: кто? чем занимался? когда приехал? зачем? с кем встречался? где жил? Все контакты — по дням, по часам, гаупт-штурмфюрер. По минутам. Досконально! Быстренько! И еще: как получилось, что следствие по этому делу поручено именно Вилли Гесслицу?

Изумленный Гутенкопф пожал плечами:

—Да хрен его знает.

Выходя из кабинета Шольца, он едва не сбил с ног унтершарфюрера с подносом.

Кофе показался Шольцу недостаточно крепким. Впрочем, он всегда казался ему таким. Оставалось радоваться, что хотя бы не из цикория, как повсеместно; гестапо снабжалось пока еще по высшей категории — во всяком случае, центральный аппарат. Потягивая горячий напиток, Шольц пытался проанализировать цепочку: ядерный физик — Цюрих — Хартман — Берлин — Гесслиц — урановая программа рейха.

Цюрих, 5 января

– Mожно хотя бы один день обойтись без алкоголя?

— Кружка пива, мамочка. Какой же это алкоголь?

—Третья кружка — не алкоголь?

—Необразованная ты женщина. Пиво — оно как вода: выпил — и сразу удалил. Ничего не задерживается.

—За дуру меня держишь? Идем домой.

—Хочешь, чтобы я бросил тут пиво? Два франка, между прочим.

—Ладно, допивай и пойдем.

Кельнер подмигнул Хартману и украдкой кивнул в сторону пары за столом: дородной, плечистой дамы с чрезмерно напудренным лицом и, точно в противоположность ей, щуплого, облезлого мужчины в заношенном рабочем комбинезоне.

—И так каждый день, — тихо сказал кельнер. — А потом вместе надираются. Баварцы. Сбежали в начале войны. Так и болтаются без дела.

Хартман бросил на них равнодушный взгляд. Он сидел за барной стойкой в облаке табачного дыма и задумчиво покручивал перед собой бокал с коньяком, который даже не пригубил, только нюхал время от времени. В этот кабачок он заглядывал довольно часто, здесь его знали.

В последнее время Хартман испытывал приступы чудовищной усталости на грани апатии, ему стоило немалых усилий воли, чтобы удерживать себя в форме. В такие минуты он старался хоть ненадолго оказаться там, где легкость общения не обязывала ни к чему другому, кроме лишней рюмки коньяка.

О гибели Леве он узнал днем. Москва спрашивала, кто мог знать или даже просто догадываться о контактах Хартмана с физиком, и предупреждала о возможной опасности со стороны третьей силы, о которой Хартману предложено было делать выводы самостоятельно. Поскольку речь шла об урановой программе рейха, Центр обозначил крайнюю заинтересованность в продолжении работы, однако, если угроза окажется реальной, не возражал против выхода из игры. В любом случае финальное решение оставалось за самим Хартманом.

Кельнер сделал звук радио погромче. Передавали «Swinging on a star». Бинг Кросби мягким тенором воспевал добродетель во всех ее проявлениях. «Герои, — мрачно подумал Хартман. — Уже не боятся слушать американцев». Последние полгода швейцарцы осмелели. Запахло поражением рейха, и немцам закрыли транзит военных грузов через территорию страны, хотя вагоны с трофейным золотом по-прежнему беспрепятственно преодолевали границу, оседая на теневых счетах филиалов второстепенных банков.

Хартман загасил окурок и сразу достал из пачки новую сигарету. Навалившаяся на сердце тяжесть мешала сосредоточиться. Эрик Леве был человек, который ему поверил… Что будет с его женой Лорой, когда она узнает?.. Он представил ее — маленькую, смешливую, с голубой сединой, лебединой шеей и осанкой бывшей балерины, всегда подчеркнуто элегантную, страстную поклонницу итальянской оперы.

Познакомились они не случайно. На него указали из Центра. Профессор Леве был известен как видный сотрудник группы Гана-Штрассмана периода открытия расщепления урана. В 40-м по приглашению Цюрихского университета он уехал из Германии читать лекции да так и остался в Швейцарии, оформив лицензию на преподавательскую деятельность. При этом, как стало известно, профессор не терял связи с коллегами в рейхе. И как раз именно с теми, которые были задействованы в урановой программе. Он по-прежнему оставался гражданином Германии, поэтому переписка, хоть и перлюстрировалась, со стороны СД не пресекалась.

Хартман завязал знакомство с четой Леве на «Риголетто» в Цюрихской опере, в антракте разговорившись о противоречиях итальянской и австрийской музыкальных школ. Суждения его были парадоксальны и забавны, что понравилось Лоре. Довольно долго искал он подход к профессору, обожавшему античность и средневековую архитектуру, но не особенно воодушевленному познаниями Хартмана в этих вопросах. Доверие установилось позже. Неожиданно они сошлись на любви к скачкам и вообще к лошадям. Оказалось, что внешне неуклюжий Леве умел сидеть в седле, в Германии у него даже была своя конюшня в три рысака, с которыми он расстался с болью в сердце. На ипподроме Дильсдорф время от времени проходили местного значения скачки, а у Хартмана, по счастью, нашлись знакомые жокеи. Достаточно было пригласить Леве на конную прогулку, чтобы зерна дружбы дали первые ростки.

Постепенно между ними установились искренние отношения. В разговорах Хартман все чаще ненавязчиво обозначал негативное отношение к режиму Гитлера. Поначалу Леве избегал подобных тем, но однажды во время утренней прогулки на лошадях он неожиданно сказал:

—У вас могло сложиться впечатление, что я сбежал. Но нет, с Германией я временно расстался. Чувствуете разницу? Временно. Мое разочарование в нацистской идеологии началось, как ни странно, тогда, когда Шпеер понастроил эти чудовищные гробы в духе монументального кретинизма, все эти рейхсканцелярии, фюрербау, дома искусства и прочие монстры. Тогда-то я и задумался: а что, собственно, связывает меня с режимом Гитлера? Как выяснилось, ничего. И даже больше, чем ничего. Я знал Шпеера. Это был умный, образованный человек. Как он докатился до такого? А теперь к тому же еще и стал министром вооружений. С ума можно сойти! Бедная Германия. Да, я считаю себя ее патриотом. И именно потому, что не приемлю концлагерей. У меня, видите ли, другие пред- почтения в архитектуре.

Пик откровения был пройден, отныне они стали беседовать свободно.

Спустя время Леве начал догадываться (а Хартман способствовал этим догадкам), что за спиной его нового друга стоит нечто большее, чем филиал какой-то шведской юридической конторы, однако это нисколько не охладило их отношения, поскольку для Леве понятие Родина давно не ассоциировалось со свастикой и маршем Хорста Весселя.

—Герр обер! — крикнула женщина, повернув белое от пудры лицо. — Пива сюда!

—Мамочка, — заискивающе промямлил ее визави, — может, и мне еще кружечку?

Издав сокрушительный вздох, женщина крикнула:

—Два! Два пива, герр обер!

—Я же говорил, — сказал кельнер, наливая кружку. — Теперь не остановятся.

Хартман автоматически кивнул. Он не слушал. Он думал о Леве и о том, что могло случиться. Так или иначе тема урановой программы рейха возникала в их разговоре. Леве отдавал себе отчет в том, что представляет собой атомная бомба в руках Гитлера. Особенно теперь, когда крах нацистского режима стал очевиден практически всем. Впрочем, Леве не верил в способность немецких физиков, а пуще — военной промышленности Германии в сложившихся обстоятельствах выйти на реализацию атомного оружия. Не верил до того момента, пока Хартман не выложил перед ним часть разведданных, где описывалась конструктивная схема уранового боезаряда, без сомнения, полученная с немецкой стороны. Потрясению Леве не было предела. «Необходимо узнать, — сказал Хартман, — где расположены ключевые лаборатории, кто сейчас возглавляет проект, сколько времени понадобится, чтобы оформить его в готовый снаряд». Они сидели на полупустых трибунах ипподрома и следили за бегом лошадей с жокеями в легких качалках. «Поймите, Эрик, мы на пороге новой войны. Последней. — Хартман зажал сигарету в зубах и занялся развязавшимся шнурком на ботинке, пытаясь этим жестом понизить напряжение в разговоре. — В Германии работают лучшие физики мира. Кто сделает бомбу первым — вопрос скорости. Но если это удастся Гитлеру, то… сами понимаете».

Леве безмолвно наблюдал за бегом лошадей с мягко качающимися в двухколесных колясках жокеями. До финиша оставалось преодолеть еще полтора круга.

Последняя их встреча прошла именно в этом кабачке, почему-то названном «Желтый кит». Леве проявил неожиданную решимость, практически не раздумывая согласившись отправиться в Германию, чтобы встретиться с профессором Дитрихом Зибертом, который, один из немногих сотрудников института физики кайзера Вильгельма, оставался в Берлине. Благо был весомый повод: из-за неуплаты налогов поместье отца в Шпревальде могло пойти с молотка. Он даже не поинтересовался, чьи интересы представляет Хартман. Он просто ему поверил.

—Там вас встретит мой друг. Ему можно полностью доверять. Только ему, Эрик, — вполголоса говорил Хартман пригнувшемуся к нему Леве — тот был туговат на ухо. — Он сам вас найдет. «Привет от Питера» — помните?

—Да. Привет от Питера, — повторил Леве.

—Вот и ладно. Квартирка на Хоринерштрассе маленькая, но удобная. Окна выходят и на улицу, и во двор. Есть ванна, хотя с водой там… Хозяйка живет в соседнем доме. Ну, об этом мы уже говорили. Зря вы отказываетесь от денег. Не стоит платить из своего кармана.

—Нет, нет, — возразил Леве с достоинством, — я достаточно зарабатываю, чтобы содержать себя самостоятельно.

—Ну, как знаете… — улыбнулся Хартман. — Однако пом- ните: любой вопрос, любая проблема, пусть даже самая, на ваш взгляд, незначительная — вы всегда можете обратиться к моему берлинскому другу. Он поможет.

Хартман вспомнил, как звякнул колокольчик и в дверях воз- ник худосочный парень в клетчатом пальто и старомодном ко- телке на голове. Да, точно, он вошел, снял котелок и неуверенно-развязной походкой прошел к барной стойке, подчеркнуто не замечая посетителей. Там он заказал виски и уселся в углу. Да-да, он уселся в углу. Вон там, за столом возле напольных часов. Тогда еще Хартман подумал: скорее всего шпик — местная полиция периодически пускала хвост за иностранцами, вызывающими вопросы. Впрочем, они могли пасти и Леве.

Что-то его тогда удивило. Ах да, этот парень уселся на стуле, положив лодыжку на колено…

Внезапно щуплый мужчина в комбинезоне перегнулся через стол и влепил звонкую пощечину своей могучей подруге. Та схватилась за щеку, достала из сумочки платок и заплакала. Игравшие в карты за соседним столом старики даже не посмотрели в их сторону.

—Господа, — поднял голос кельнер, — прошу вас, ведите себя прилично! В прошлый раз он ей глаз подбил, — сообщил он Хартману, — а потом размахивал какой-то карточкой и кричал, что он из гестапо. А кто его знает? Пришлось просить их уйти. Так он опять тут. И как не пустишь? Кто его разберет?

Хартман сочувственно кивнул головой. Он не слушал кельнера. Он думал.

Так частенько сидят американцы — положив лодыжку на колено. Это было глупо, неосторожно, но бог знает, на чем прокалываются разведчики. Швейцарец, немец, француз так не сядет: положит ногу на ногу. Хорошо, хоть негра не прислали. Дальше он заказал бифштекс и принялся резать его на мелкие кусочки, зажав ручку ножа так, как держат карандаш, «по-американски», а разрезав, отложил нож и взял в правую руку вилку. Итак, американец. Что это значит? «Кого они вели — меня или Леве?» Хартман попросил сигару.

—У нас только черута, — сказал кельнер.

—Откуда?

—Испанские. А там не разберешь. Испанцы любят смухлевать.

—Будучи наполовину испанцем, могу заверить, что мухлюют лишь те, кому позволяют это делать желающие быть обманутыми.

—О, простите, — смутился кельнер, — я ничего не имею против испанцев. Моя сестра была замужем за испанцем. Да и сам я… обожаю испанский херес… Понимаете, все мы не свободны от стереотипов…

—Пустяки. В Испании тоже думают, что вместо мяса швейцарцы едят шоколад.

Третья сторона… Если уж речь о третьей стороне, третьей силе, то это — американцы. Только они. Люди Даллеса из Управления стратегических служб. Он засветился, показал, что в игре. Они, конечно, уцепились. Скорее всего интерес к Леве был невольно спровоцирован самим Хартманом, который во- шел с ними в контакт по рекомендации берлинского знакомого по прозвищу Жак — несомненно их агента… Но зачем? Зачем убивать Леве? Какого дьявола?

От первой затяжки горького, шершавого дыма слегка закружилась и тотчас же прояснилась голова. Хартман затянулся вторично; прежде чем пустить дым в легкие, «прополоскал» им горло.

И тут он осознал: это запрет, красный сигнал — сюда нельзя, тут наша добыча. Это знак — лично ему. А значит, направление было выбрано верное. Зиберт, черт бы его побрал, Зиберт — объект разработки УСС. Ведь они узнали, что Леве интересуется Зибертом. И, следовательно, поняли, кто интересуется им на самом деле.

Хартман залпом, по-русски, проглотил коньяк. Подвинул бокал кельнеру:

—Повторите, amigo.

Саарланд, окрестности Mонмау, 7 января

Ранним утром, едва заря зыбким розовым светом окрасила башни уютного городка Моншау, что затерялся в Айфель- ских горах подобно кролику, схоронившемуся в кустах, пуля немецкого снайпера насквозь пробила голову молодому взводному часовому из танкового батальона американской 9-й бронетанковой дивизии, сильно потрепанной в ходе прорыва линии Зигфрида и растянувшейся между Аахеном и Моншау. Звук выстрела гулким эхом прокатился по окрестностям, заглянув в каждый уголок ущелья, и сменился зловещей тишиной. Когда по траншее еще не прочухавшиеся со сна солдаты, пригибаясь, добежали до бруствера, им оставалось только что снять каски. Парень лежал на спине с черной дырой во лбу, уставив в светлеющее небо холодные, прозрачные глаза.

Черный от усталости, худой, с воспаленными веками и въевшейся в кожу несмываемой копотью, командир взвода, второй лейтенант Коулмен мрачно выслушал о происшествии, распорядился перенести тело в пустующий блиндаж и отправил троих солдат в деревушку, откуда был произведен выстрел, после чего попросил сделать себе кофе. Он не готов был жалеть парня, которого даже не помнил в лицо, однако и спускать бессмысленного и подлого удара не намеревался. Пока по всему взводу искали кофе, Коулмен согрел воды, установил на столе зеркало, сунул в зубы сигарету и принялся ржавой бритвой соскребать со щек щетину, не обращая внимания на порезы.

—Что там за крики? — поинтересовался он у сержанта Росса.

—Да ночью прибились какие-то типы на трех «виллисах», — ответил Росс. Он пил простой кипяток, разбавленный сухим бульоном, заменявший ему и кофе, и чай. — Человек семь. Разбудили радистов и полночи с кем-то трепались по нашей рации.

—Штабные?

—А черт их разберет.

Кофе так и не нашли — квартирмейстер с продовольствием застрял в Аахене. Пришлось довольствоваться немецким эрзацем из смеси желудей и цикория. Отплевываясь и морщась, Коулмен допивал из кружки горячую трофейную бурду, когда в комнату влетел полковник, вероятно, из вновь прибывших ночных гостей. При его появлении Коулмен с сержантом от- ставили свои кружки и нехотя поднялись на ноги. Плотного телосложения, коренастый, гладко выбритый, в короткой куртке и каске с болтающимися ремешками, из-под которой поблескивали стекла очков в не по-военному тонкой оправе, полковник сразу повел себя по-хозяйски.

—Та-ак, ага… завтракаем, значит. Ну-ну… — Он взял банку с консервированной телятиной, понюхал и поставил обратно на стол. — На вашем месте я бы ее разогрел. Чересчур много жира. Брр… В таком виде можно запросто получить изжогу… Съели бы омлет с беконом, вон же бекон у вас есть. Дядюшка Сэм обо всем позаботился, хм-мда… — Он выглянул в окно, оттянул рукав и, приподняв очки, сощурившись, приблизил к глазам часы — стандартные А-11 Elgin с черным циферблатом (у Коулмена были такие же): — А времени-то в обрез, ребята, а? В обрез времени… Давно загораем?

—Третьи сутки, сэр, — ответил Коулмен.

— Тре-етьи? — преувеличенно изумился полковник. — С чего это?

—Так вышло. — Коулмен явно не расположен был отчитываться перед незнакомым начальником.

—Вышло, значит? Ну-ну, бывает. На войне чего только не бывает, верно же? У меня так вообще — мигрень. Как начнут палить — сразу мигрень. Что ты будешь делать?.. В метель тоже… — Полковник, пригнувшись, уставился в окно. На лице у него возникла гримаса страдающего поясницей ревматика. — Слушай, лейтенант… эээ…

—Коулмен.

—Коулмен. Ну-ка, Коулмен… Иди-ка сюда, сынок.

Беззвучно матерясь, лейтенант подошел к окну.

—Смотри, — сказал полковник, — во-он ту скалу видишь? С за́мком.

—Да, сэр.

—Отлично. Замечательно… К обеду возьмешь левую часть города. Левее от скалы.

Коулмен выпрямился, ошалело посмотрел на полковника и отступил на шаг.

—Не понял.

— А чего тут непонятного? — Полковник отошел от окна. — Сейчас соберешь свою часть — полчаса тебе хватит? Пехоту возьмешь у соседей — и давай, вперед. Там городишко-то — тьфу. К четырнадцати часам отожмешь с левой окраины, а там хочешь, бери весь город, не хочешь — закрепишься. Мне нужна территория слева от за́мка. Вместе с людишками.

—Не понял, сэр. — Коулмен растерянно посмотрел на окаменевшего Росса. — Мы не получали такого приказа.

—У вас пять «шерманов». Совсем неплохо для стремительной атаки.

Полковник словно не услышал Коулмена.

—Разрешите доложить, сэр, — подал голос Росс. — На ходу только четыре машины.

—Да? А пятая?

—Механик доложил о проблемах с коробкой передач: хруст, подтекание масла. Там либо износ сальников штока выбора скоростей, либо поломка синхронизатора. Устранить на месте не- возможно, надо разбираться на рембазе. Танк не пригоден, сэр.

—Ну что ж, сынок, четыре машины тоже неплохо. Готовьте их к атаке.

Коулмен упрямо набычился:

—Простите, сэр, но у нас недостаточно сил, чтобы атаковать город. Мы не готовы. Немцы выстроили систему обороны по холмам. Мы — в низине. Нас сожгут на подступах. Мы потому и стоим, сэр, что ждем подхода основных сил дивизии.

—Это понятно. Только времени нет ни минуты. Ничего, ребята, справитесь.

Полковник направился было к выходу, но Коулмен остановил его упорным возражением:

—На такую операцию я должен получить приказ полкового командования.

—Что-о?! — неожиданно зычным тенором вскричал полковник, в голосе холодным металлом прозвучали ноты гнева; лицо его побагровело, в глазах мелькнули искры бешенства. — Перечить?! Перечить?! Под трибунал захотел?! Вы обалдели тут, я погляжу! Пригрелись! Закисли! Завтракают они, видишь ли! Телятина, джем, черт возьми! Может, баб еще вам сюда подкинуть? Ишь ты!.. Девятая бронетанковая? Кто у вас главный?

—Капитан…

—Дивизии!

—Генерал-майор Леонард, сэр.

—Набрать! Немедленно набрать!! Я вам устрою телятину с джемом!

—Но мой непосредственный начальник — капитан Ди…

—Молчать!! Выполнять приказ! Ну!!

Одеревеневший Коулмен принял от Росса рацию «хэнди токи», нажал клавишу вызова и, дождавшись ответа, быстро обрисовал ситуацию крайне недовольному его звонком командующему дивизией генералу Леонарду.

—Какого черта? — прогремел в трубке голос командующего. — Кто это там распоряжается?

—Паш! — рявкнул полковник и вырвал из рук Коулмена рацию. — Полковник Паш!

Последовало долгое молчание. Наконец голос в трубке устало произнес:

—Верните рацию лейтенанту, полковник.

Коулмен поднес «хэнди токи» к уху. Какое-то время в трубке было слышно напряженное сопение. Потом Леонард мрачно проворчал:

—Слушайте то, что говорит полковник Паш, лейтенант.

Связь прервалась.

—Ну, ребята, не расслабляться! — В мгновение ока полковник вернулся в прежнее настроение рассеянного благодушия. — Как говорят у нас в кавалерии, по коням! Мы идем за вами.

У генерала Леонарда имелись основания для недовольства. Полковник Паш постоянно путался под ногами. Его полномочия, заверенные высшим командованием военной разведки, были сформулированы четко и одновременно загадочно: безоговорочно оказывать любое содействие, какое только ему потребуется, но вот для чего — об этом ни слова. Впрочем, нацеленность группы Паша на розыск и захват «объектов», определенно связанных с научной деятельностью нацистов, наводила на кое-какие мысли, однако вслух их не обсуждали. Догадки догадками, но никто из действующих армейских командиров не знал да и не мог знать, что русский эмигрант, белогвардеец, сын митрополита всея Америки и вместе с тем заместитель руководителя Манхэттенского проекта, отвечавший за контрразведывательное сопровождение всех мероприятий по разработке и изготовлению атомного оружия США, Борис Федорович Пашковский — он же полковник Паш — осуществлял на фронте столь раздражающую армейских секретную миссию, в узких кругах известную под греческим наименованием «Алсос» — «Роща». Во внутренних документах задачи «Алсос» определялись так: «Сбор технической информации, техники, а также специалистов, имеющих отношение к ядерной программе Германии; розыск расщепляющихся материалов, их охрана и транспортировка с использованием специальных приёмов и техники в США». Иными словами, группа Паша, куда, помимо прикомандированных к ней военных, входили физики-ядерщики, устроила форменное сафари на атомную инфраструктуру рейха, мотаясь по фронтам на легких «виллисах» в сопровождении бронемашин и мешая армии выполнять поставленные перед ней задачи, что навряд ли могло понравиться генералитету. «Скоро этот ковбой запряжёт самого Эйзенхауэра и устроит родео, а мы так и будем стоять навытяжку», — ворчал командующий 1-й армией генерал Ходжес.

Ночью по взводной рации Коулмена (своя вышла из строя) Паш связался с Сэмюэлом Гоудсмитом, научным руководителем миссии «Алсос», который застрял в Страсбурге, где в ядерной лаборатории удалось арестовать семерых физиков и химиков, включая профессора Фляйшмана — известного специалиста в области разделения изотопов урана методом газовой диффузии и термодиффузии. Допросы мало что дали, а вот документация вывела на маршруты, по которым ушла руда. После того как четыре месяца назад люди Паша «распотрошили» дом Жюлио-Кюри в Париже, реквизировав все записи по теме разработки атомного оружия, Страсбург принес миссии удачу во второй раз. Фляйшмана, державшего себя с враждебным отчуждением, самолетом отправили в Штаты, а с документацией пришлось повозиться.

—Бо, слышишь меня? Бо! — связь была плохая, и Гоудсмиту приходилось кричать. — Представь, наши дурни битый час вскрывали дверь в кабинет Вайцзеккера. Топорами! А она открывалась наружу, а не внутрь.

— Хорошо, хоть не воспользовались взрывчаткой. Так вскрыли?

—Вскрыли, конечно.

—И что там?

—Кое-что есть, кое-что есть, надо разбираться. Но главное, Бо, — Вайцзеккер сейчас в Моншау. Слышишь меня, он в Моншау! Мы опоздали на пару часов. Ассистент Фляйшмана говорит, там у него база. Лаборатория в здании воскресной школы на улице… Вальдгассе. Посмотри по карте, это окраина города.

—Карту сюда! — крикнул Паш предоставившему рацию танкисту. — Найди мне улицу Вальдгассе. Так, Сэм? — пере- спросил он Гоудсмита. — Вальдгассе?

К часу пополудни всё было готово к атаке. Паш прилип к биноклю, разглядывая заснеженные позиции немцев. В пелене сырого январского ненастья угадывалось грядущее начало метели. Город словно провалился в котел медленно закипающего молока, и лишь контур скалы с мрачной глыбой древнего замка на вершине отчетливо прорисовывался в беспорядочном мельтешении белой крупы.

«Шерманы» уже прогревали моторы, когда, застегивая на подбородке ремешки танкового шлема, к Пашу подошел лейтенант Коулмен.

—Разрешите обратиться, сэр, — с явной неприязнью во взгляде сказал он.

—Я вижу только две высоты, на которых окопались боши, — не отрываясь от окуляров, заметил Паш. — Всего лишь две.

—Две, сэр. Действительно две, — зловеще подтвердил Коулмен. — Но ручаюсь головой, у них там Pak 40, противотанковые пушки, в боекомплект которых вхо…

—Я знаю, что такое Pak 40, — процедил сквозь зубы Паш.

—Тогда вы должны понимать, что бронебойный снаряд этой пушки прошивает лобовую броню наших «шерманов» с кило- метра. А если они еще и «пантеру» прикопали… Кто знает, что у них там, без разведки?.. Чтобы наступать, надо сперва при- чесать артиллерией и поработать с воздуха «лайтнингами». Огневая поддержка нужна, сэр. А у нас что есть? Пара отделений мотопехоты на БТРах — то есть два тяжелых и два легких пуле- мета — да наши танковые орудия с пулеметами на четырех машинах…

— Что ты хочешь сказать мне, сынок? — тихо спросил Паш.

—Мы выполним любой приказ, сэр, но я хочу, чтобы мои слова остались в вашей памяти: брать одним неполным танковым взводом целый город я считаю безумием.

И тут глаз полковника полыхнул белой яростью.

—Еще одно слово, лейтенант, и вместо боя пойдешь чистить гальюн в офицерском собрании, — прорычал он, свирепо раздувая ноздри. — А если тебе больше нечего сказать, то иди воевать, солдат. Воевать! Затем ты сюда и прибыл! Там, — он вытянул палец в сторону города, — там продолжим нашу беседу, если возникнет такое желание!

Коулмен поднес ладонь к виску, повернулся и молча направился к своей машине.

Первым же выстрелом немецкая пушка «разула» один «шерман» — правая гусеница металлической лентой размоталась с катков и легла на землю. Танк начал разворачиваться на месте, подставив противнику левый борт. Второй снаряд немецких артиллеристов влепился ему в бок и опрокинул — «шерман» полыхнул и загорелся.

Остальные три танка на предельной скорости неслись по заснеженному плато, пересеченному рваными линиями недостроенных траншей, безостановочно паля по позициям противника. Несмотря на поднявшуюся метель, немцам удалось кумулятивным снарядом прошить броню еще одного «шермана», спровоцировав мощный взрыв боезапаса, отчего подхваченная огненным вихрем башня отлетела в сторону. В ту же минуту танк Росса резко затормозил, не спеша, словно не замечая возле себя разрывов, навел орудие и дал залп. Стоявшая на возвышенности немецкая пушка подскочила на столбе земли пополам с пламенем и завалилась набок; всю позицию затянуло черным дымом.

Вместе с пехотой и тремя своими сотрудниками Паш мчался на бронетранспортере М3, то и дело подгоняя водителя. От методичного уханья «базуки» и треска «браунингов» закладывало уши, так что Паш уже не слышал своего голоса. Где-то рядом оглушительно рвануло, М3 сильно тряхнуло. «Еще один танк на- крыли!» — крикнул пулеметчик со стороны водителя. Третий «шерман» получил снаряд в лоб, полыхнул и мертво стал.

Оставшаяся у немцев единственная пушка казалась неуязвимой, она ритмично била и била, невзирая на вздымающиеся вокруг фонтаны от снарядов и пуль крупнокалиберных пулеметов. На подступах к ней вырвавшийся вперед второй бронетранспортер угодил под близкий удар мощной взрывной волны; он накренился, пару секунд балансировал и грузно завалился на бок. За исключением водителя и пулеметчика, никто не пострадал. Пехотинцы резво повылезли из машины, рассредоточились и пошли на приступ.

Всё кончилось моментально. Не успели солдаты вступить в рукопашную схватку, как снаряд «шермана» разорвался позади орудия, уничтожив весь расчет…

В город вошел один американский танк с пехотой на броне и растерянно замер посреди площади в окружении словно со- шедших с рождественских открыток церкви, гостиницы и ресторанчика «Флоссдорф», засыпаемых пушистыми хлопьями январского снега.

Моншау был пуст. Ни военных, ни обычных жителей, ни- кого. Мертвая тишина.

…Лаборатория профессора Вайцзеккера оказалась за- брошенной конурой; ее эвакуировали несколько месяцев назад, оттого никаких технических бумаг и научных находок, как и самого профессора, в Моншау обнаружить не удалось.

Разочарованный, злой на весь свет, Паш вышел из помещения бывшей лаборатории и, выбрасывая вперед короткие, мускулистые ноги, направился к бронетранспортеру, чтобы вернуться в Страсбург. В руке он сжимал тонкую папку с документами магистратуры, содержавшими ненужную информацию о размещении ученых в городской черте.

По дороге его остановили двое солдат. Третий придерживал за плечо белобрысого паренька лет пятнадцати в форме шуцмана, который старался вести себя с независимым видом — и только воспаленный румянец на мертвенно бледном лице вы- давал его страх.

—Чего вам? — хмуро спросил Паш.

—Дело в том, сэр, что лейтенант Коулмен утром отправил нас на поиски немецкого снайпера. Того, что застрелил нашего часового… — начал докладывать сержант.

—Вот и обращайтесь к Коулмену, — перебил его Паш, намереваясь идти дальше.

—Лейтенант Коулмен убит, сэр.

—Так что вы от меня хотите?

—В деревне мы нашли только этого мальчишку.

—Мальчишку… — Паш оглядел задержанного. — Это он стрелял?

—Трудно сказать… Он утверждает, что нет. Винтовки мы не нашли. Но на плече у него синяк… Однако винтовки мы не на- шли, — растерянно повторил сержант.

—Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

—Вы старший по званию, сэр. Других здесь нет. Что нам с ним делать?

Паш опять посмотрел на мальчишку, у которого, несмотря на холод, лоб покрылся испариной.

—Что делать, говорите?.. Мне он не нужен. Вам, я думаю, тоже. — Паш продолжил свой путь к бронетранспортеру. На ходу обернулся и бросил: — Расстреляйте его, ребята.

Берлин, 10 января

Исчезновение Эрика Леве удивило и встревожило Дитриха Зиберта. На профессора это было не похоже. Когда в среду он не пришел в гости, как обещал, а на другой день не появился в Физическом институте Общества Кайзера Вильгельма, Зиберт забил тревогу и поутру наведался на Хоринерштрассе, где Леве снял квартиру. Дверь никто не открыл.

Зиберт не знал, что и подумать. Он собрался уже идти в полицию, чтобы разыскать старого товарища, как вдруг по дороге в институт его задел массивным плечом некий тип в потертом кожаном пальто; он прошел мимо, но через пару шагов обернулся и приподнял старомодную шляпу:

—Прошу простить, господин доктор.

Зиберт настороженно вгляделся в его крупное, одутловатое лицо с пучком наполовину поседевших, неухоженных усов под плебейским картофелеобразным носом. В зубах дымился окурок сигареты.

—Мы разве знакомы?

—С этой минуты — да. — Сунув руки в карманы, мужчина, хромая, подошел ближе. — Вам не обязательно знать мое имя, а вот ваше мне известно.

—Вот как? — сказал Зиберт и испугался: неопределенности в жизни хватало и так, но чего хотелось меньше всего — так это сюрпризов от режима, которые в последнее время преподносились с периодичностью кузнечного молота, раскидывая людей — кого на фронт, а кого и в концлагерь.

Увидев, как изменилось лицо Зиберта, незнакомец улыбнулся:

—Не бойтесь, я не из гестапо. — И, дав Зиберту секунду, чтобы расслабиться, добавил: — Хотя возможность взаимодействовать с тайной полицией у меня имеется.

—Что же вам от меня нужно? — Зиберт выпрямил спину и сложил руки на набалдашнике своей трости.

—Понимания. Понимания и способности применить ваш аналитический ум к тому, чтобы избавить нас от последствий опрометчивых поступков. — Незнакомец перегнал окурок в другой угол рта и предложил: — Давайте присядем на скамейку.

Зиберт пожал плечами и неохотно последовал за ним. Сели.

—Но пока я вас не понимаю, — пробормотал Зиберт.

—Сейчас. — Незнакомец выплюнул окурок и зажег новую сигарету. — Скажите, доктор, давно ли вы видели профессора Леве?

—Да вот, собственно, первого января. Он гостил у меня… А что?

—Правильно, первого.

—Но он куда-то пропал. Вчера я ждал его на кафедре…

—Всё очень просто, — сказал незнакомец. — Его, видите ли, убили.

—Как убили?!

—Застрелили возле дома, где он поселился. Как раз первого числа.

В глазах Зиберта отразился искренний ужас:

—Боже мой, Боже мой… Как же это?.. Кто же мог это сделать?

—Да друзья ваши и застрелили.

Потрясенный Зиберт раскрыл рот, как рыба, выброшенная на сушу, и уставился на незнакомца, который раскуривал погасшую сигарету, ворча:

—Скоро «Экштайн» корой набивать станут, черти пузатые.

Откуда-то возникла кошка и принялась тереться о его штанину. Он подхватил ее и уложил себе на колени.

—Помилуйте! — взмолился Зиберт. — О каких друзьях вы говорите? Мои друзья — в Физическом институте. Ученые! Люди науки!

—Американские, Зиберт, — пыхнул сигаретой собеседник. — Американские друзья. Из Управления стратегических служб США. Они и убили. Два выстрела — в грудь и в шею.

Зиберт онемел. Лицо покрылось воспаленными пятнами. Наконец он овладел собой в достаточной мере, чтобы прошептать:

—Вы с ума сошли, никаких американских друзей у меня нет. Нет и никогда не бы…

Тяжелый взгляд незнакомца оборвал его на полуслове.

—Вы хотите убедить в этом гестапо?

—Что?

—Послушайте, Зиберт, мы не можем тут долго с вами разговаривать. Вы ввязались в серьезную историю, в серьезную и опасную историю. Вас поймали. Зачем выкручиваться? У вас есть жена. Дочь в Мекленбурге. Малолетний сын. Вам бы сбагрить их в Португалию. Вам их не жаль? Вы так любите американскую разведку?

—Уверяю вас, вы заблуждаетесь.

—Впрочем, можно и не знать наверняка — американцы, англичане? Все они на одно лицо. Главное, чтобы не русские. Верно ведь? Но несомненно одно: они — враги рейха. А у нас с врагами не церемонятся.

—Бог мой, как мне вас убедить, что все это — чудовищная ошибка?..

—Ваши друзья убили Леве. Враги ваших друзей убьют вас. Простая арифметика, не так ли?

—Я ученый, господин… мм… я ученый, а не… Какая еще разведка?

—У вас, Зиберт, только один шанс. Либо вы сейчас, именно сейчас расскажете мне всё, о чем я вас попрошу, либо станете упираться. Но знайте, если сейчас я уйду, мы с вами больше не увидимся. И визит в гестапо с полным пакетом аргументации и улик будет вам обеспечен. Решайте.

Гесслиц блефовал. Ему ничего не было известно о контактах Зиберта с УСС кроме того, что они, возможно, есть.

Встрече предшествовало экстренное совещание в Москве. Полночи Ванин со своими сотрудниками решали, что делать с Хартманом (он же Баварец) в свете убийства Леве в Берлине. Позиция Хартмана в переговорном процессе шведской разведки (а через нее — Интеллидженс сервис) с высшим руководством СС по вопросу урановой программы Германии выстраивалась полтора года и была уникальна. Вывести Хартмана из игры означало утратить важный канал информации, связанной со строительством атомной бомбы. А такими возможностями не бросаются. Вместе с тем неопределенность положения Хартмана после того, как кто-то отдал приказ избавиться от человека, отправленного им — именно им — в Берлин, наводила на следующие размышления: либо этот кто-то желал противостоять шведско-английскому альянсу в намерении расширить проникновение в атомный проект немцев, что маловероятно, либо он догадывался о связи Хартмана с советской разведкой, на что мог указать знакомый с ним вашингтонский агент в Берлине, — и тогда Баварца нужно было немедленно выводить из дела.

Сам Хартман прекрасно осознавал всю сложность возникшего положения. Он не сомневался, что интерес к его эмиссару проявили как раз американцы. Пока он действовал параллельно, за ним просто наблюдали, но стоило запустить своего человека на их территорию, реакция последовала незамедлительно. Было ли это связано с догадками о принадлежности Хартмана к советской разведке? Прямых доказательств у них не было, да и быть не могло. Их человек в Берлине назвал себя Жаном, а его — Иваном. Хартман не стал противоречить, но и не подтвердил. Так захотелось Жану — что ж, как говорится, на здоровье. В остальном они могли знать (или догадываться), что он является штатным агентом СИС или — что логично — сотрудником шведской службы безопасности. Можно предположить также, что УСС не подпускает никого со стороны к проблеме атомного оружия.

Иными словами, подумал Хартман, главная загвоздка лишь в том, считают они его красным или попросту «гасят» любые, исходящие от кого бы то ни было, попытки приблизиться к контактам, которые они числят своими? Если они видят в нем русского, тогда это провал. А если нет?

Проанализировав все доступные ему обстоятельства, Хартман встретился с цюрихским связным Бертом Штормом, немецким эмигрантом, владеющим бизнесом, связанным с поставками фотооборудования, за которым скрывался советский разведчик Сергей Чуешев.

—Передай в Центр, — сказал он, — Леве убили потому, что он вошел в контакт с Зибертом. А Зиберта, судя по всему, ведут американцы. Зиберт удобная фигура: оставаясь в Берлине, координирует какую-то часть урановой программы, разбросанной по всему рейху. Дальше. Они, конечно, знали, что Леве встретится с Зибертом. И, вероятно, знали, кто интересуется им на самом деле. Это знак лично мне — куда, мол, дурашка? Не суйся!

—Но понимают ли они, кто за тобой на самом деле? — спросил Чуешев. — Даже если просто догадываются, тебе надо уходить. Разбираться никто не станет. С англичанами они бы так не поступили.

—Я думаю, надо их переубедить. Как говорится, если не можешь пресечь, попробуй возглавить. Чтобы остаться в игре, стань нужным. И как можно скорее. Понимаешь? Надо показать амерам, что я для них свой.

—Но как?

В конце декабря Берия жестко подтвердил свое требование к политической и военной разведкам о максимальном приоритете любой, даже самой незначительной информации по разработке атомного оружия как в Германии, так и у союзников. Исключались любые ведомственные противоречия в этом вопросе. Ванину необходимо было принять решение не только верное, но и приемлемое для высшего руководства — ведь переговоры СС со шведами в Швейцарии вызывали в Москве самый живой интерес. Шифровка с инициативой Хартмана была доставлена в разгар совещания, резко изменив его ход.

К четырем часам у всех слезились глаза от табачного дыма. Как обычно, Ванин давал возможность высказаться другим, прежде чем сделать свой вывод.

—А ведь Баварец прав, — наконец сказал он, допив неведомо какую по счету чашку кофе и перевернув ее донышком кверху. — Не сегодня завтра люди Даллеса присоединятся к этим переговорам, а после подомнут их под себя. Уйдет Баварец — потеряем доступ к их содержанию. Обратно уже не зайти. Да и немцам разумнее говорить с американцами, чем с Черчиллем, от которого уже ничего не зависит. Все это понимают, движение тут встречное. Так? — Он посмотрел на Кравченко, капитана из 2-го отдела, Западная Европа и Скандинавия.

—По нашим сведениям, американцы сняли табу на контакты с СС, — сообщил тот. — А Шелленберг только что возглавил Военное управление РСХА. Стокгольм докладывает: через графа Бернадота он пытается выйти на Даллеса или хотя бы на людей из аппарата Стеттиниуса.

—Раз это неизбежно, надо помочь ему выйти, пока он не вышел сам, без нас, где-то в другом месте. — Ванин подошел к окну и приоткрыл фрамугу. Посмотрел на пустынную, черную площадь. — Как минимум получим возможность контролировать их намерения. — И задумчиво добавил: — Намерения наших врагов и наших союзников… Стало быть, будем настаивать, чтобы Баварец оставался в игре, сколько получится… Даллес придет на запах урановой бомбы, придет железно; ему это как кровь для акулы. Пусть связующим звеном станет Баварец. Он укрепит доверие к себе со стороны УСС, а отправку Эрика Леве в Берлин выставит как негласную инициативу шведов… Потом следует скоординировать наши действия в Цюрихе с Берлином. Рихтеру тоже придется покрутиться.

Ванин ни слова не сказал об альтернативе, которую рассматривали раньше, — вывести Баварца из-под потенциального удара. Наоборот, Хартману предстояло сыграть в пресловутую «русскую рулетку» — да ведь он и сам был не против.

Загнанный в угол Зиберт слабовольно осел, словно подтаявшая снежная баба. Он сдался и скис — и выложил Гесслицу всё, что тот хотел от него услышать.

—Вам не о чем беспокоиться, господин доктор, — лениво успокаивал его Гесслиц, поглаживая мирно урчащую кошку. — Мы не станем мешать вашим отношениям с друзьями из Вашингтона. Спокойно делайте то, что они просят, ведите себя, как обычно. В нужное время мы будем с вами встречаться и беседовать. Вы станете рассказывать обо всем, что нас интересует. Ну, и, конечно, оказывать услуги — необременительные, они не создадут вам проблем. Не волнуйтесь, об этом будем знать только мы с вами. — Глянув в бледное лицо Зиберта, Гесслиц протянул ему упаковку с таблетками. — Первитину хотите?

Зиберт затряс головой:

—Нет, не нужно. Староват я для первитина… Я так пони- маю, что вы хотите сделать из меня осведомителя? Шпика? — Голос его дрогнул.

—Это каким словом назвать. Точность определения зависит от понимания цели, которой служишь. Вы понимаете, кому и за- чем служите, Зиберт? У вас есть твердое знание, к каким последствиям ведет ваша деятельность? Вот когда доберемся до результата, тогда и станем разбираться с титулами — шпик вы или герой?

—Чтобы ответить на этот вопрос, хотелось бы знать, кто вы.

—Не важно… Скажем так: конкурирующая фирма.

—Вот видите, конкурирующая фирма. Все вы грызетесь за какую-то выгоду, убивая и обманывая, а к порядочности призываете таких, как я.

—Что поделаешь, доктор. Восторг честной драки остался в далеком детстве. Наивно думать, что правилам чести можно следовать всю жизнь, как бы печально это ни звучало. Сходите в районное отделение полиции, скажите, что пропал ваш товарищ. Там вам сообщат, что его убили. Обязательно сделайте это.

Гесслиц стряхнул кошку с колен и встал на ноги. Приподнял шляпу в знак прощания, но задержался на секунду, чтобы сказать:

—Да, и помните, если ваши американские друзья узнают о содержании нашего разговора, судьба Леве вам обеспечена.

Ночью он получил из Москвы шифровку с заданием найти подтверждение выхода на завершающую фазу разработки уранового оружия в Германии.

Берн, Xеррен,ассе, 23, 11 января

В жидких сумерках рассвета все отчетливей на полотне светлеющего неба прочерчивалась осциллограмма крыш средневекового Берна. Кое-где уже дымят печные трубы, тускло светятся ранние окна, гулко погромыхивают по брусчатке деревянные обода телеги молочника. Голубой фосфор сугробов на склонах как будто фольгой обернутых Альп вот-вот вспыхнет от прикосновения первых лучей холодного январского солнца. А на небесах пока еще сияют зазевавшиеся звезды.

В сумраке просторной спальни щелкнула зажигалка. Оранжевый огонек потянулся к круглой чашке прямой курительной трубки английского образца. Табак неспешно разгорелся, и в воздухе повисло плотное облако сизого дыма.

Одетый в шелковый халат, сонный, Даллес стоял перед окном и смотрел на вершины альпийских гор. Это был любимый им миг, когда можно бездумно смотреть на восход, попыхивать трубкой и не вспоминать порядок дел в своем ежедневнике. Портила настроение простуда; она цеплялась к нему, стоило ртутному столбику на уличном термометре понизиться до нулевой отметки. Даллес старался поменьше замечать свое недомогание и лечился главным образом аспирином с изрядной дозой виски перед сном.

—Алли? — послышался из-под груды перин заспанный женский голос. — Ты чего не спишь?

Тыльной стороной ладони он провел по подбородку — щетина. Внешнюю неопрятность Даллес относил к человеческим порокам, с которыми трудно мириться. Он испытывал почти физическое отвращение к сальным воротникам и пузырящимся брюкам. Сейчас он с предвкушением представил себе, как распарит горячей салфеткой кожу, намылит щеки и аккуратно, вдумчиво станет сбривать утреннюю щетину своей безопасной Gillette до матового глянца, как маникюрными ножницами подровняет пышные седые усы и завершит процедуру влажным туманом кельнской воды № 4711, от которого кожу охватит бодрящее пощипывание. Какое удовольствие приводить себя в порядок: словно одерживаешь победу над естественной энтропией.

—Вставай и ты, Клэр, скоро твой поезд, — сказал Даллес. — Через пять минут принесут завтрак.

Клэр Шенберг села в кровати. Бретелька ночной сорочки сползла с плеча, обнажив крепкую грудь. Худенькая красотка в соку тридцатипятилетнего созревания. В растрепанных — и оттого придававших ей вид бесстыже доступный — волосах запуталась синяя лента. Клэр и не подумала поправить сорочку, когда старый слуга, предварительно постучав в дверь, закатил в комнату тележку с завтраком. Даже не посмотрев в сторону женщины, он снял салфетку и молча удалился. Все слуги у Дал- леса были преклонного возраста: таких трудно вербовать, да и шпионы они, как правило, никакие, а вот работают на совесть. Это имело значение, ибо двухэтажный особняк в центре Берна являлся не столько местом проживания официального совет- ника посла США в Швейцарии, сколько штаб-квартирой руководителя резидентуры Управления стратегических служб, коим, собственно, и был Аллен Даллес.

Он с трудом удержал себя от соблазна вернуться в постель под бок аппетитной любовнице и разлил кофе в маленькие чашечки.

—Фу, какой крепкий. — Клэр отодвинула чашку. — Как ты его пьешь?

—Кофе — вещь функциональная.

—Вещь?

—Да, вещь. Понятие. Способ быстро взбодриться.

—Ве-ещь, — осуждающе покачала головой Клэр. — А удовольствие? Вот интересно: секс для тебя — тоже вещь? Способ быстро возбудиться?

—Не болтай глупостей, — мягко улыбнулся Даллес. — Лучше скажи, что за офицер был с тобой в ресторане?

—Сильвио. Итальянец. Ничего особенного. Не то, что ты подумал. Познакомился со мной в отеле. Люблю, знаешь, военных. Сапоги, галифе, мундиры. Вот ты не носишь мундир — какой же ты офицер?

—Ну, чтобы быть офицером, не обязательно носить мундир.

—А-а, — беззаботно отмахнулась Клэр, — я об этом не думаю. Мне важен внешний блеск — как выгляжу я на фоне красивого мундира. — Она облизала пальцы, испачканные кремом от пирожного. — И потом, все эти твои таинственные штучки — по мне, так всего лишь желание сильного мужчины спрятать то, чего никто не ищет, и дать то, что никому не нужно, оказаться там, где тебя не хотят видеть, и купить то, что можно получить даром. Так возникает образ Калиостро. Ты — Калиостро?

Даллес тихо рассмеялся: среди его любовниц Клэр с ее острым умишком была ему особенно симпатична, но сейчас он хотел, чтобы она исчезла, и поскорее. Он погладил ее голую ногу, задержал ладонь и тихонько похлопал по колену:

—Я Крёз, милая.

Так они и перебрасывались ничего не значащими фразами, но мысли Даллеса были уже заняты заботами вчерашнего дня, когда специалист по прослушке предоставил запись разговора, состоявшегося между сотрудником УСС Борном и неким шведом Лофгреном, с которым Борн уже встречался три месяца назад. Тогда Лофгрен назвался Йоганом и предложил, опираясь на знакомство с агентом УСС в Берлине, поделиться содержанием якобы ведущихся вокруг урановой программы рейха переговоров с Шелленбергом. И вот теперь объявился вновь. Машина по имени Даллес включилась и заработала на всю ка- тушку.

Прослушав запись дважды, он пообедал, затем зашел в комнату оператора и сказал:

—Включите еще раз. С восемнадцатой минуты.

Оператор промотал пленку. Послышался голос Лофгрена.

—…это связано с неопределенностью, в которой оказался Гиммлер.

—А вы уверены, что Гиммлер готов к подобным демаршам? Такое впечатление, что он погряз в сомнениях.

—Его сомнения успешно купирует Шелленберг. Хотя, конечно, вы правы: разрыв в контактах может быть связан именно с опасениями Гиммлера угодить на гильотину, если в рейхсканцелярию просочится хотя бы намек на его миротворческие усилия. К тому же его заняли на фронте. Но все понимают (и Гиммлер не исключение), что пространство для маневра неумолимо сокращается. Даже самая пугливая лиса, забравшаяся в курятник, покажет зубы, если загнать ее в угол.

—Зубы этой лисы поражены кариесом. Того и гляди вывалятся.

—Или вопьются в чью-нибудь руку. Слюна этого зверя бывает ядовитой. Понимаете, аппарат СС способен на многое. На- пример, можно выпустить еще больше евреев.

—Евреями пусть занимаются евреи. У них это лучше получится.

—Тогда вернемся к началу нашего разговора. Могу сказать одно: мало что сдерживает Гитлера от того, чтобы отдать приказ на подрыв урановой установки где-нибудь на линии боевого соприкосновения. Собрать ее будет возможно после финальных испытаний. Вот насчет транспортировки — не знаю. В любом случае такое событие станет и военным, и политическим фактором, с которым придется считаться всем.

—Испытания? Что вам о них известно?

Даллес поморщился: «Грубо»…

—Думаю, у нас будет возможность поговорить и об этом… А пока важно уяснить: между приказом Гитлера взорвать урановую установку и нажатием кнопки каким-нибудь фон Брауном располагается Гиммлер. Мне кажется, было бы разумно рассматривать его либо в качестве размыкателя этой цепи, либо как источник информации об урановой бомбе рейха. Либо то и другое вместе. Программу полностью контролирует СС. Все концы в руках у рейхсфюрера.

—А в какой мере, по-вашему, Шелленберг может действо- вать независимо от Гиммлера?

—Вряд ли мы это узнаем, не спросив самого Шелленберга.

—Однако сведения по урановому вооружению, которые он готов передать, они, вероятно, согласованы с Гиммлером?

—Полномочия Шелленберга небезграничны. Это очевидно. Мне думается, вопрос должен звучать несколько иначе: до какой степени он готов рисковать? А также — какова цена этого риска?

—И еще — насколько велики его возможности?

—Безусловно.

—Это надо знать. Иначе у нас с вами беспредметный разговор.

Даллес сделал знак прерваться. Неспешно набил новую трубку, налил себе свежий кофе и попросил промотать пленку еще минут на десять вперед.

—Хорошо, Йоган. Но каковы условия?

—Я сформулирую их, когда получу ваше согласие на сотрудничество.

—Что ж, такое согласие я могу вам дать прямо сейчас.

—Мне льстит, что вы разглядели во мне ребенка. Но увы, время неумолимо — и детские годы остались в далеком прошлом. А жаль.

—Да, я вас понимаю… Дайте мне три дня на согласование.

—Я буду ждать вас в Цюрихе по означенному адресу. Предварительно вышлите открытку до востребования.

—Но согласитесь, было бы странно с нашей стороны не по- интересоваться природой вашего участия в столь… опасном деле. Для нас очевидно: вы не являетесь сотрудником СД.

—Вы хотите понять, какую организацию я представляю. А какая разница? Вам требуется гарантированная связь, дающая уникальную информацию и не менее уникальные возможности с учетом атомной гонки. Я могу дать вам эту связь.

—И останетесь в игре?

—Разумеется. Вы же хотите знать, что Шелленберг передает вашим конкурентам.

—Ну, не такие уж это конкуренты.

—Не смешите меня. На всё, что имеет отношение к атомной бомбе, уже выставлен ценник. И платить по нему будут не долларами и фунтами, а государствами. На бирже не бывает друзей.

—Тогда это не будет диалогом.

—Послушайте, развязка уже близко. Совершенно естественно, что люди стремятся уйти от проигрывающих и примкнуть к центру силы. Разве я похож на самоубийцу? Если я даю во всех отношениях сверхценный источник, то рассчитываю как минимум на доверие. Все остальное — предмет наших договоренностей.

—Почему мы должны вам поверить?

—Потому что я не играю на бирже.

—И все-таки?

—Скажу одно: вы, безусловно, можете сомневаться. Но у вас нет времени. Ни у кого нет времени.

Вечером, прежде чем увидеться с Клэр, Даллес решил прогуляться вдоль по узким улочкам в компании своего помощника, немца Гуго фон Шульце-Геверница, как и он, высокого, худощавого брюнета с обаятельной хитрой улыбкой, редко сползавшей с его лица. На поводке он удерживал шустрого бостон-терьера, который, вытаращив круглые глаза, норовил обнюхать все, что попадалось на пути, словно впервые увидел этот мир.

Геверниц шагал, скрестив руки на груди, и внимательно слушал Даллеса, который в своей спокойной, несколько отстранен- ной манере говорил:

—Его зовут Франс Хартман. Был управляющим крупного отеля в Берлине. Завербован Интеллидженс сервис через шведского владельца этого отеля, который также является их агентом. Несомненно, работает и на службу безопасности Швеции. Наш человек в Берлине, с которым они пересекались, почему-то решил, что Хартман — агент Кремля. Объяснить не может; говорит — интуиция. Был раскрыт гестапо. В перестрелке ранен и впоследствии вывезен в Цюрих с документами на имя руководителя юридического агентства Лофгрена. Это всё.

—Он швед? — спросил Геверниц.

—Нет. Скорее всего немец. Ну, может быть, с примесью южной крови. Возможно, итальянской.

—Так что ты думаешь?

—Думаю, мы не можем от него просто отмахнуться, что при иных обстоятельствах я бы сделал без лишних сомнений. Я и сейчас бы его послал, если бы не бомба, — ответил Даллес, протирая фетром стекла очков. — Бомба — метка. Скажи о ней хотя бы слово хоть бы вон тот, например, ребенок, и мы устроим ему допрос. Таковы обстоятельства… Арчи! Арчи! Не сметь! — Даллес судорожно потянул на себя поводок, удержав своего терьера от намерения задрать лапу на сапожок пожилой дамы, изучавшей Journal de Genève возле газетного киоска. Дама испуганно вскрикнула. Даллес приподнял шляпу: — Рardon madame.

Геверниц без стеснения рассмеялся под негодующим взором швейцарки, коим она проводила их, пока они не свернули за угол.

—А может, Арчи заподозрил ее в слежке и решил срубить хвост? — смеясь, предположил Геверниц.

—Я бы не очень доверял тому, кто сам своего хвоста ли- шился, — хмыкнул Даллес и вынул трубку изо рта: — Ладно, Гуго, вернемся к сути вопроса. Наш «красный» Франклин, как тебе известно, наконец сподобился снять табу на контакты с СС. И что теперь? Из-за Wunderwaffe поднялся такой шум, что приблизиться к этой истории — все равно что голыми руками схватить раскаленные угли. Я бы с интересом поговорил с тем же Шелленбергом. Но Гогенлоэ ведет себя как бык в фарфоровой лавке, так что в Кремле слышно. Пообщаешься с ним — и вот ты уже поладил с дьяволом. Хорошо бы узнать, что об этом думает вездесущий Паш? Как бы там ни было, но любой шанс подобраться к урановой бомбе Гитлера упускать никак невозможно.

—Лофгрен, или как его там, намекнул, что имеет прямой выход на Шелленберга.

—Шелленберг — это Гиммлер. А Гиммлер — это проблема. Говоря словами Ришелье: «Вина его такова, что начинать нужно с казни». Рузвельт не одобрит.

—А если усадить его на атомную бомбу?

—Не знаю. Посмотрим.

Геверниц задумался. Потом сказал:

—Ну, этот Лофгрен определенно в теме. И давно. Я все ждал, когда он заговорит о Леве, которого укокошили наши ревнивые друзья. Промолчал… Если тебя интересует мое мнение, то с англичанами эту тему лучше пока не поднимать. И я бы не сбрасывал со счетов возможную причастность русской разведки.

—Посмотрим. Если там русские, то они начали с нами ка- кую-то игру. Тогда и у нас появляется возможность поиграть с ними. Посмотрим…

—Как бы не пришлось менять адреса.

—Брось, это такая формальность. — Даллес высморкался, затем запахнулся в шарф, подтянул перчатки. Подумал: «Знобит — не знобит?» — Сейчас необходимо разобраться с этим Лофгреном-Хартманом. И поскорее… Как он сказал: «времени нет ни у кого»? Тут он, конечно, прав. Вопрос, в сущности, пока один — что ему от нас нужно?

…Клэр взвизгнула — пирожное упало на ковер. Вздохнув, Даллес вызвал прислугу. Вошел тот же старый слуга и, не сказав ни слова, собрал разлетевшиеся по ковру кусочки.

—Позвал бы Арчи, он бы подъел, — с легкомысленной улыбкой заметила Клэр.

—Арчи не ест сладкого, — отрезал Даллес. Посмотрел на часы и поднялся: — Поезд через сорок три минуты. Успеешь собраться?

—Тебе так и хочется поскорее от меня избавиться. — Клэр надула губы. — Опять этот скучный Цюрих. В моем салоне — одни и те же лица. И разговоры одни и те же: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Какой фасон шляп? Что в театре? У Греты Гарбо новые морщины, Эррол Флинн пьет. В какую валюту вкладываться? А вдруг придут большевики?

Он уже оделся и теперь стоял перед зеркалом и повязывал на шее темно-синий платок вместо галстука: тем самым он демонстрировал духовную свободу и открытость к любому общению. Пощупал лоб — нет ли температуры?

—Вот что, милая, — сказал Даллес, подсев к Клэр, которая занималась укладкой волос, — я попрошу тебя познакомиться с одним мужчиной.

—С каким мужчиной? — спросила Клэр.

Даллес положил перед ней фотографию Хартмана.

—Вот с этим. Я не знаток мужской красоты, но, по-моему, он довольно приятной внешности. Не находишь? Живет, как и ты, в Цюрихе. Лофгрен. Его зовут Лофгрен.

Клэр бросила заинтересованный взгляд на фото.

—Хочешь подложить меня под него? — с кривой усмешкой спросила она.

—Как пойдет, милая. Как пойдет.

—И что я должна узнать?

—Только одно, милая, — кто он такой?

Цюрих, 12 января

Если от главного вокзала выйти на набережную Банхофквай, по мосту пересечь реку Лиммат, затем свернуть налево, на Вайнбергштрассе, и, попетляв по переулкам, выйти на уходящую вверх Нарциссенштрассе, то с правой стороны можно увидеть обычный для швейцарского города дом с мансардой под черепичной крышей. Выделяется он лишь тем, что наверху установлена маленькая деревянная главка с металлическим крестом. Это церковь Воскресения Христова, одна из двух православных церквей Цюриха. И хоть относилась она к Константинопольскому Патриархату, русские эмигранты в большинстве посещали ее; другая церковь, Покрова Пресвятой Богородицы, такой популярностью не пользовалась, ибо размещалась в обычном подъезде многоэтажного дома и внешним благообразием не отличалась.

А чуть повыше, в старой фахверковой харчевне «Подвал Кухелиннера» на крошечной площади, окруженной дешевыми меблированными номерами, где пожилой горбатый кельнер Вася Огородников подавал недурные картофельные клецки с грибным соусом и сладкое разливное вино с ближайшего виноградника, обычно собирались разношёрстные переселенцы из «красной совдепии», чтобы поболтать о том о сем, обменяться новостями, услышать русскую речь. Здесь можно было увидеть профессора Петербургской консерватории, подрабатывающего уроками музыки для детей из состоятельных семей, и машиниста локомотива, выметенного из Крыма с остатками Донского корпуса Врангеля, шумную ораву молодых поэтов, намеренных своротить несуществующие горы, и хмурых седовласых пьяниц с полковничьими погонами в карманах поношенных габардиновых пиджаков, жен заводчиков, потерявших свои заводы, костлявых девиц с «роковыми» глазами, тихих вдов и бывших купчих в пестрых павлопосадских шалях на полных плечах, обгладывающих местные сплетни до последней косточки. Непосредственно в подвале серьезные люди играли в шахматы и бридж на франки, а наверху типичный для русских эмигрантских собраний Яша в алой шелковой косо- воротке, отчаянным рывком головы отбрасывая со лба вьющийся маслянистый чуб, мотал посетителям душу надрывным «не плачь, дитя, к чему мольбы и слезы» под бурные гитарные переборы. Заглядывал после церковной службы и известный публицист Иван Ильин, живший неподалеку; в основном он пил вино, ел сыр и в дискуссии старался не ввязываться. Говорили обо всем, главное, что по-русски, жаловались, стонали, пели песни, ругались, спорили. И если перед своими можно было не маскироваться, то стоило появиться соотечественнику из других краев, как каждый считал своей обязанностью расписывать райские кущи, в которых они тут живут на зависть тем, кого здесь нету.

Встречалась здесь преклонных лет дама (прозвали ее — мадам), вдова известного в узких кругах философа Лазарева, изгнанного из Советской России под гарантии французского посольства за статьи против большевиков. До этого с неменьшим пылом он проклинал царизм, хвалил Маркса и мечтал само- лично прикончить Николая Второго, что не могло не нравиться французам, а когда перебрался на рю Дарю в предоставленную ему четырехкомнатную квартиру напротив православной церкви (которую, будучи атеистом, ненавидел), то с кафедры Сорбонны неожиданно принялся поносить и Маркса, и капитализм, и пригревшую его Третью Республику, а спустя еще время стал вдруг восхвалять советский строй и персонально Сталина, чем заслужил от коллег звание великого путаника и египетской за- гадки. На все упреки Лазарев коротко отвечал словами Толстого: «Я текуч». Выпустили его из «совдепии», конечно, не просто так, а предварительно получив от его супруги согласие сотрудничать с ВЧК. Однако ветреная дама скоро забыла о своих обязательствах, закружившись в вихре парижской жизни; чекисты же после реорганизации в ОГПУ как-то потеряли ее из виду за ненадобностью. Французы не стали терпеть ренегатство от облагодетельствованного ими мыслителя, и семья Лазарева тихо перебралась в скучную Швейцарию, где он быстро скончался от воспаления легких, оставив жену и двух дочерей фактически без средств к существованию.

Столкнувшись с такой несправедливостью, мадам не опустила руки, а напротив — засучила рукава, посчитав возможным под память о великом муже выбить себе пансион. Научные учреждения, редакции газет и фонды были атакованы ею с поистине кавалерийской целеустремленностью, благо сочинения Лазарева переводились на европейские языки. С какого-то момента легче было признать всеохватную гениальность господина Лазарева как категорический императив, чем поставить в конце фразы вопросительный знак.

Мадам, которая просила звать себя не вдовой, а женой покойного, выступала везде и всюду, являя символ верной супруги, готовой в любой момент безропотно следовать за своим мужем хоть в сибирские рудники, хоть в Монако, при этом требуя внимания и денег, — и кое-что у нее получалось. Иным благодетелям было проще оплатить какие-то счета, чем заставить себя погрузиться в озеро философских абстракций русского Гегеля, чтобы убедиться в том, что платить нужно, а заодно избежать прослушивания камерных пьес на арфе, которые сочиняла младшая дочь мыслителя. И то правда, что с помощью дежурной любезности отвязаться от мадам Лазаревой было тяжеловато.

— Красивая, гордая судьба русского гения омрачена не знавшей аналогов, потрясающей трагедией — нас выставили, повторяю, выставили из страны! — вещала мадам тихим грудным голосом где только можно, стараясь восторженными максимами выстолбить покойному мужу дорогу в бессмертие. — Что могу я сказать о чувствах пронзительно русского человека, уроженца Тверской губернии? То была, не побоюсь этого слова, гражданская казнь — нет! Голгофа! Голгофа! автора феноменального вклада в науку и литературу. Низкий поклон людям, которые посвятили себя апостольскому служению великому Лазареву, его идеям, его вере в нашу Россию. (Кто эти люди, мадам, правда, не уточняла.) Будемте жертвовать всем, что имеем, господа, для нашей любимой Родины!

После Сталинграда и особенно после танкового разгрома под Курском настроения в среде русской эмиграции стали меняться. Отторгнуты были симпатии Ильина и Шмелева к нацистам, об- литы презрением поощрительные выступления Мережковского в начале похода Гитлера на «совдепию». Теперь, в преддверии скорой развязки, сделалось модным хвалить и поощрять Советский Союз в его противоборстве фашизму. По выходным дням в Цюрихе появлялись советские военнопленные из местного лагеря Андельфинген, где они занимались строительством дорог, чтобы потратить свои заработанные за месяц 20 франков. Они бежали с военного завода в германском Дорнберне недавно, им повезло: полгода назад швейцарские власти легко могли выдать беглецов гестапо. Но теперь они вдруг оказались обласканы бывшими соотечественниками и, по правде говоря, не знали, как им себя вести с «беглой контрой». А вот перешедшие в Швейцарию бойцы русской добровольческой части вермахта под началом полковника Соболева оказались в плотной изоляции: никто не желал говорить с ними по-русски. Вообще, русские эмигранты в Швейцарии отличались от французских соотечественников провинциальной невнятностью — вероятно, по причине спокойного житья в стороне от войны. Те немногие, кто сумел продраться через альпийскую бюрократию, обосновались в раз- личных коммерческих структурах, но и их проняло. В каком-то смысле «красная» победа сплотила русское зарубежье, превратив его в заметную солидарную общность, что не укрылось от наблюдательных глаз.

Неподалеку от церкви, в итальянском баре, стояла пара бильярдных столов, на которых по вечерам раскатывали карам- боль. Чтобы выплачивать довольно большой налог на игорное заведение, владельцы бара поощряли высокие ставки и не препятствовали ссорам и даже мордобою, лишь бы не отпугнуть постоянных игроков. Здесь частенько бывал Чуешев — главным образом затем, чтобы, отыгравшись, заглянуть потом в «Подвал Кухелиннера» на стаканчик вина. Кое с кем среди завсегдатаев он нашел общий язык и общался с ними не как Макс Эккер, сотрудник посреднической фирмы по сбыту угольных брикетов для растопки печей, а как представитель некоего заграничного центра, координирующего взаимодействие между членами анти-гитлеровской коалиции; кое с кем намеревался установить контакт. В основном это были влиятельные в эмигрантской среде, к тому же имеющие вес в местном обществе люди, избалованные вниманием секретных служб.

Накануне Рождества через своего связного Викто́ра Рота Чуешев «тряхнул» мадам Лазареву, о которой вспомнили в Москве в связи с ее неуёмной активностью в среде ученых, близких к европейским политическим кругам. Он угощал коньяком одноглазого гренадерского поручика и краем глаза наблюдал, как Виктор подошел к мадам, представился и сел рядом. Сверкая стеклянным глазом, гренадер поучительно хрипел: «Если вы думаете, что после всего случившегося ваши мозги остались у вас в голове, вы сильно заблуждаетесь. Презрение к деньгам, яхонтовый вы мой, очень быстро проходит при их отсутствии». Чуешев видел, как млевшая перед молодым парнем вдова Лазарева слушала, что говорил Виктор, кокетливо склонив голову набок. Вот Виктор перегнулся в кресле и что-то шепнул ей на ухо. Мадам вспыхнула и беспомощно оглянулась. Он мягко положил ладонь поверх ее руки. Ее долго трясло от нервного возбуждения, потом она успокоилась и спросила, сколько ей заплатят.

Откровенно говоря, «Подвал Кухелиннера» Чуешев посещал не только лишь затем, чтобы послушать эмигрантское нытье и разглагольствования о судьбах мира. Здесь он мог свободно встречаться с девушкой. Звали девушку на французский манер — Элен, хотя по документам и в домашней обстановке она была Елена — Елена Звягинцева, княжна из старого дворянского рода. Девушка прекрасно играла на фортепьяно, да и во всем ее облике присутствовало что-то музыкальное: в мягком, мелодичном голосе, в неуверенно легкой, как будто парящей походке, в плавном движении рук, головы, плеч, в гибких изгибах фигуры, напоминающих гитару. Обычно она сопровождала свою старую тетю, страдающую артрозом, когда та после службы желала заглянуть в «Подвал», чтобы выпить чашку горячего шоколада.

— Лену́ша, голубушка, уйми, прошу тебя, этого Шаляпина в красной рубахе, — вальяжным басом просила тетя, неодобрительно глядя на Яшу. — От его кабацких экспромтов у меня мигрень.

Элен шла к стоявшему с краю сцены фортепьяно — Яша покорно умолкал — и играла что-нибудь из Скрябина, которого тетя очень любила.

Работала Елена помощницей управляющего цюрихского филиала небольшого Банка торговых коммуникаций, частично принадлежавшего кантону Базель и являвшегося, по сути, операционным офисом некой более крупной структуры. От своего приятеля Феликса Цауэра Хартман узнал, что структурой этой был известный своими связями с Германией Банк международных расчетов, в котором Цауэр служил. Москве это показалось интересным, и Чуешеву, крутившемуся в среде эмигрантов, было поручено найти к Звягинцевой подход.

Молодой, обаятельный, словоохотливый парень воспринял такое задание как легкую прогулку. Но не тут-то было. Познакомился-то он легко, девушка не была ханжой и никаких барьеров между собой и окружающим миром не возводила, однако знакомство долгое время оставалось поверхностным: княжна не готова была дарить свое время свежему кавалеру, к тому же за ней ухаживал рослый красавец швед. Швед был воспитан, состоятелен, но глуп, у него напрочь отсутствовало чувство юмора, а с Чуешевым-Максом она заливалась смехом. Именно это всё и решило. Шутка, юмор, смех. Когда однажды она упрекнула его в том, что от него не дождешься цветов, он быстро огляделся, присел на корточки и из пробившегося между булыжниками мостовой пучка травы вырвал три крошечных белых цветочка, сложил в букетик и, держа большим и указательным пальцами, с поклоном поднес их ей. Она рассмеялась. Швед получил отставку.

Дело в том, что Чуешев, как ни банально это звучит, в некотором смысле потерял голову. В их первую ночь он испытал такой восторг, какого в себе даже не предполагал. Темно-синие глаза ее — разве могут быть такие глаза? Ему хотелось видеть их все время, и приходилось чуть ли не усилием воли подавлять в себе это желание. Они встречались в маленьком отеле на краю города, стараясь скрывать свои отношения. Он не бывал у нее дома; она знала, что тетя и старик-отец не примут этого приятного, но простоватого, на их вкус, парня. Она знала это наверняка. Поэтому они встречались в отеле, а также в старой эмигрантской харчевне, где у каждого было свое дело. То, что начиналось как безобидная интрижка, постепенно перероди- лось в страсть и глубокое, невнятное, то ли темное, то ли светлое чувство.

Медленно одеваясь, она спросила в задумчивости:

—Когда это кончится, интересно, что будет?

—Что — это?

—Война. Несчастья… Когда победит Красная Армия.

—А ты хочешь, чтобы она победила?

—Как я могу этого не хотеть? Я же русская.

—По этой логике, раз я немец, то должен хотеть победы Гитлера.

—Надеюсь, что нет. Иначе бы мы разошлись.

—Да, ты права. Быть немцем сейчас труднее всего.

—Не немцем — человеком.

—Но ты сказала именно — русская.

—Макс, тебе не понять.

—Да, да.

—Не обижайся. Я не хочу, чтобы ты обижался. Хочешь, я тебя поцелую?

—Как не хотеть.

—Так я поцелую.

—Хорошо.

—Хорошо?

—Не могу тебе отказать.

—Ах ты!

—Что ты делаешь?

—Пытаюсь тебя съесть.

—Нам из этой гостиницы не выбраться.

—Ну, и пусть.

—И пусть.

—И пусть…

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, IV Управленке PСXА, гестапо, 12 января

Людей катастрофически не хватало. Приоритетной, разуме- ется, считалась деятельность гестапо, поэтому сотрудников центрального аппарата криминальной полиции чаще можно было увидеть не на Вильгельмштрассе, 102, а в мощном здании бывшей школы искусств по адресу Принц-Альбрехт-штрассе, 8, на языке ведомственного фольклора именуемом «голубятней», где их контингент привлекался к осуществлению операций массового характера — главным образом, при облавах и в концлагерях.

—Мрак, мрак, — задыхаясь от кашля, тихо ворчал Кубек, выходя с Гесслицем из коридора, ведущего к веренице кабинетов отдела IVА (Борьба с противником), реферат 4: «Охрана, наружное наблюдение, розыск и преследование преступников». — Вот в двадцать седьмом всё было иначе: я приходил на Алекс в шупо как гость дорогой, со мной считались. А то как же? Инспектор уголовной полиции собственной персоной. Я мог попросить кофе или пива. Мне наливали — лишь бы я сунул нос в их оперативку. А теперь нас гоняют, как ломовых лошадей, и не спрашивают, чем мы вообще занимаемся. Какого, скажите мне, дьявола криминальная полиция должна сопровождать пациентов Дахау при перевозке их в какую-то другую дыру? Скоро нас заставят пускать их в расход, дерьма им в глотку. Знаешь, Вилли, чем дальше, тем меньше мне всё это нравится. Запах от этого какой-то клозетный.

—А ты дыши ртом, — холодно отреагировал Гесслиц. — Надо было вовремя идти на пенсию, а не выстраивать карьеру перед отправкой на тот свет.

—Задним умом мы все шахматисты. Что, в Берлине преступность уже кончилась? — Он сдавленно чихнул в скомканный, грязный платок и обессиленно пробормотал: — Не у того ли покойника подхватил я эту простуду? Интересно, если тот физик болел гриппом, я мог от него заразиться?

—От жмурика?

—Ну, бациллы всякие, например. В воздухе. Я нагибался. Кто его знает?

—Угу, главное, чтобы он не болел сифилисом. А то ведь ты нагибался, я сам видел.

—Да иди ты. Тебя-то вон, бегемота, никакая зараза не берет.

—Проводи дезинфекцию. Водка, шнапс.

—А сердце? Э-э. В моем возрасте пора начинать думать, что делаешь. Кабы не Эмма, даже не знаю, где бы я был сейчас. С такими, как ты, очень легко превратиться в горького пьяницу. Или того хуже.

—Что ты имеешь в виду — того хуже?

—Ну, не знаю… — растерянно отмахнулся Кубек. — Чего-нибудь еще похуже.

—Проституцией, что ли, бы занялся? — хмыкнул Гесслиц. — Не, у нас в СС такое не разрешается. Пить — изволь, но торговать телом… Да и кто бы позарился? Вот в двадцать седьмом…

—Угомонись, остряк. Не смешно. Эмма отвадила меня от бутылки. Теперь — только пиво. Она у меня, знаешь, какая. Вот наломаешься за день, дерьма нахлебаешься, только о том и думаешь, что дома тебя ждет добрая женушка с парой горячих креблей в духовке. А если повезет, так и с мясом. Ну, или хотя бы с джемом. Она у меня хозяйств…

Спохватившись, Кубек прикусил язык. Ему стало стыдно от- того, что он беззастенчиво нахваливал свою Эмму, забыв, что полгода назад жену Гесслица случайно застрелили на улице охранники разгребавших завалы военнопленных. Оставшийся один, Гесслиц так и не оправился от этой потери.

—Идем скорее на улицу, — сказал Кубек смущенно. — Курить смерть как хочется.

Они медленно спускались по широкой мраморной лестнице. Их то и дело обгоняли сотрудники Управления с каким-то общим для всех выражением суровой озабоченности. В воздухе витал характерный для таких мест пыльный запах казенного присутствия.

На площадке второго этажа Гесслиц остановился.

—Иди, Конрад, — сказал он Кубеку. — Я тебя догоню. Загляну в сортир.

Взгляд его был устремлен вглубь коридора, по которому, то задирая голову на очередную дверь, то подслеповато глядя в бумажку, которую держал в руке вместе со шляпой, с растерянным видом блуждал не кто иной, как Дитрих Зиберт собственной персоной. Вот он недоуменно покачал головой, спросил что-то у пробегавшей мимо стенографистки со словарем Габельсбергера под мышкой, опять сунулся в бумажку, сделал несколько неуверенных шагов. Вот он увидел Гесслица и, ошеломленный, разинув от неожиданности рот, замер на месте. Гесслиц отрицательно мотнул головой, глазами указал на дверь, ведущую к запасному выходу, и первым вошел в нее. Спустя несколько секунд за ним последовал Зиберт. Гесслиц смерил его тяжелым взглядом.

—Хочу вас предостеречь от рокового заблуждения, доктор: здесь не то место, где выдают индульгенцию за чистосердечное признание, — заметил он сурово.

—Ничего подобного, — вскинулся Зиберт, — я тут совсем не за этим, как вы изволили выразиться… Меня вызвали. Вот, видите, повестка? Меня вызвали к какому-то Шольцу. — Он посмотрел в бумажку. — Да, штурмбаннфюреру Шольцу. Кто это такой? Зачем он меня вызвал?

— Успокойтесь, Зиберт. Шольц — обычный инспектор, — заверил его Гесслиц. — Если бы они имели к вам претензии, вас привезли бы под конвоем. А повестка… Да мало ли?.. Сейчас, знаете, всех зачем-то трясут. Вы ученый, физик. Близки к чудо-оружию. Так ведь? Возможно, им понадобились какие-то консультации. Обсудим это завтра, как и договорились.

—Хорошо… — Зиберт помялся на месте. — Так я пойду?

—Идите, — разрешил Гесслиц, но удержал его за рукав, чтобы добавить: — И упаси вас Боже, хоть словом обмолвиться о связи с вашими американскими друзьями, как, впрочем, и со мной. Даже если будут вопросы, вы — ничего не знаете. Помните о вашей семье.

Зиберт выдернул рукав и вернулся в коридор.

«Обойдется, — уверил себя Гесслиц. — Главное, чтобы держался натурально. А он будет стараться. Он не расколется. У него нет выбора».

Наконец, Зиберт нашел нужный кабинет, робко постучал и толкнул дверь.

—А-а-а, доктор Дитрих Зиберт, если не ошибаюсь? Заходите, заходите. Прошу вас. Рад вас видеть.

Навстречу ему из-за стола, уставленного аккуратными стопками бумаг и папок, выскочил низкорослый, сутулый человек с внешностью побитого молью бухгалтера. Рядом с долговязым, седоусым Зибертом он смотрелся невзрачно. Пожав Зиберту руку, он усадил его на стул, а сам вернулся обратно за стол.

—Шольц, — представился он. — Это я оторвал вас от дел, уж прошу меня простить.

—Да ну что вы… — смущенно пробормотал Зиберт. — Я, как говорится, со всей ответственностью…

—Что это у вас такой испуганный вид? Ну-ну-ну-ну. Знаете, от гестапо почему-то все ждут неприятностей. А ведь это миф, да-да, злой, глупый миф. — Шольц беспечно рассмеялся, не от- водя ласковых глаз от Зиберта. — С порядочными гражданами мы сотрудничаем, ведем, так сказать, взаимную работу на благо нашего отечества, а порядочных у нас подавляющее большинство. Согласны?

—Д-да, конечно, — торопливо согласился Зиберт.

—Вот знаете, на что уходит семьдесят процентов времени наших сотрудников? Мы разбираем ваши (он ткнул пальцем в Зиберта), ваши сигналы. Доносы, проще говоря. Друг на друга, на родственников, на знакомых, друзей, совсем посторонних людей. Это отбирает у нас прорву времени. А ведь мало прочитать — надо еще и отреагировать. Понимаете? Отреагировать. Иначе тот, кто писал, будет недоволен. И почти всегда что-то где-то обнаружится. Так что гестапо — это не мы. Гестапо — это вы. Народ. Вы — карающий палец на спусковом крючке. А мы только оружие, пуля, которая летит в указанную вами цель. Вот так, драгоценный мой господин Зиберт.

Голубые глаза Шольца весело и остро вцепились в понуро сгорбившегося Зиберта.

—И потом, разве можно представить себе государство без полиции? Это все равно что больница — и без врача. Ведь чтобы вылечить, врачу иногда приходится делать больно. Но потом наступает — что? Правильно, выздоровление. Так и мы. Так и мы с вами. — Глаза его сияли, любуясь Зибертом, который ерзал на месте в поисках приемлемой для подобного диалога позы. Шольц махнул пальцами: — Но это так, лирическое отступление от темы.

—Я, собственно, хотел бы узнать, господин… уважаемый… простите… уважаемый штурмбаннфюрер… хотел бы узнать, чем я обязан?

—Вы ведь ученый? Доктор наук?

—Д-да…

—Я вам завидую. Зависть — плохое чувство, но я вам завидую. В молодости мне тоже хотелось стать ученым. Но я так долго искал, к чему приложить свою энергию, и в итоге занялся юриспруденцией. Универсальная дисциплина. Вот вы что окончили? — Шольц перевернул страницу раскрытой папки и ткнул пальцем в нужное место: — О, Мюнхенский университет Людвига Максимилиана. Звучит великолепно! А я и приблизиться к нему не осмелился. Физический факультет! Замечательно! — Он снова уставился в бумаги. — А вот историю и философию вы изучали в Бейлиол-колледже. Это в Оксфорде?

—Совсем недолго. До поступления в Мюнхенский университет. Меня туда родители отправили.

—Напрасно вы смущаетесь, доктор. Оксфордский диплом открывает дорогу в лучшие научные институты Европы. Даже и в США.

Зиберг достал платок и протер взмокший лоб.

—Хотя, о чем я говорю? — продолжил Шольц. — Американцы — наши враги. Вот ведь как меняются времена. Теперь они хотят опередить нас в разработке чудо-оружия при помощи еврейских изменников Эйнштейна, Штерна, Франка. Вы знакомы с этими негодяями, доктор?

—Нет, что вы, с Эйнштейном мы не пересекались. А Штерн и Франк, они, насколько я помню, работали в других местах, в Гамбурге, в Гёттингене, кажется. Нет, что вы, я их не знал. Это же профессура, а я докторскую защитил только в тридцать пятом. Их уже не было в Германии.

—Все они плотно сотрудничали с англичанами, знаете ли.

—Но у меня нет оксфордского диплома, — уточнил Зиберт. — Это был колледж.

—Да-да, конечно, я знаю. Время юности, максимализма. Знал бы тот юноша, где все мы окажемся, глядишь, повел бы себя иначе. Помните, как сказал великий Гёте:

—С вашего позволения, это Гердер, — попытался улыбнуться Зиберт.

—А! Вы тоже любите поэзию? Ученые часто любят поэзию. Им, как и нам, видимо, не хватает ее в повседневной работе. Гердер! Конечно, Гердер! Он ведь не был поэтом?

—Скорее философом. Богослов.

—То есть путаником в квадрате. — Шольц заговорщически подмигнул: — Философия богослова предсказуема: она всегда ведет к поражению. А нам с вами нужна победа, верно ведь? Но стихи у него хорошие. Хорошо запоминаются. — И уткнувшись в какую-то бумагу, не глядя на Зиберта, внезапно резко спросил: — Эрик Леве говорил вам, зачем он приехал в Берлин из Швейцарии?

—Эрик? — встрепенулся Зиберт, не ожидавший вопроса. — А-а… а он насчет дома приехал. Да… У него умер отец, и поместье осталось бесхозным… И вот он приехал, чтобы…

С этого момента разговор утратил мягкую деликатность и приобрел характер блиц-допроса.

—Чтобы — что? Продать поместье? Заняться хозяйством? Возделывать землю? — в голосе Шольца прозвучало раздражение. — Вот именно сейчас, в январе сорок пятого?..

—Да, странно, — согласился Зиберт. — Но он так сказал. Все-таки поместье…

—Ну, хорошо. Поместье. Однако он физик. Профессор. Он проявлял интерес к работе вашего института?

—В самых общих чертах. Дело в том, что он давно ото- шел от практической физики. Он преподавал… Да, все последние годы он преподавал в Цюрихском университете… Не знаю… Публикаций в научных журналах сейчас нет… То есть нет публикаций, связанных с ядерной физикой. Это засекреченная информация. Везде, с сорокового года. А швей- царская школа… не знаю. По-моему, там ничего не происходит.

—Так значит интересовался?

—Мы не успели об этом поговорить. Столько воспоминаний…

—Воспоминания — это хорошо. Кстати, вам известно, где сейчас находится Леве?

—Да, я знаю. Его убили.

—Откуда знаете?

—Я разыскивал его. Он должен был быть у меня в гостях и не пришел. Вот я и обратился в районное отделение полиции — там, где он снимал квартиру. Мне и сказали.

—И кто бы мог его застрелить? У вас есть соображения на этот счет?

— Ровно никаких. У Эрика, кроме меня, и знакомых-то в Берлине не осталось. Он и Рождество у меня отпраздновал… Может, какая-то случайность?

—Семья?

—Он приехал один.

—С кем, кроме вас, он контактировал, знаете?

—По-моему, ни с кем. Впрочем, точно не знаю.

—А у вас? У вас он с кем общался? Кто у вас был?

—Только домашние. Жена. Сын. Ему пятнадцать… Служанка. Но она просто готовила, подавала… и только.

—А в полиции вас допросили?

—Я ответил на пару вопросов. Оставил свой адрес. И всё.

—А вам не доводилось общаться с криминальратом Гесслицем? Вилли Гесслицем? Такой крупный, крепко за пятьдесят. Хромой.

Зиберт опять промокнул платком лоб под пристальным взглядом инспектора.

—Нет, господин Шольц, не было. В районном отделении мне задали вопросы и взяли адрес. Но там был такой, средних лет, щуплый инспектор. И другой, очень худой, в очках. Сказали: столько людей гибнет, нет времени заниматься. Не стало какого-то старика. Разве сейчас это трагедия? Сказали: если понадоблюсь, они со мной свяжутся.

—Вы встречали его на вокзале?

—Кого?

—Леве. Когда он приехал.

—Нет. Он прислал открытку из Цюриха, что зайдет… И зашел.

—В тот же день?

—Насколько я понял, да.

—Теперь подробно, господин доктор: о чем вы говорили с Леве? Вплоть до шуток и поздравлений…

Спустя полчаса Шольц попрощался с Зибертом. Только за ним закрылась дверь, он вызвал дежурного унтерштурмфюрера. Когда тот вошел, Шольц вывел его за дверь.

—Видите старика, который идет к выходу?

—Так точно, штурмбаннфюрер.

—Сядете ему на хвост. Прямо сейчас. Затем возьмете под постоянное наблюдение. Докладывать будете ежедневно, скажем, в семь вечера. Все контакты, вплоть до зеленщика и уборщицы, — мне на стол. Всё ясно?

Больше всего Шольца раздражала неряшливая полицейская работа: непронумерованные протоколы, формальные допросы, спутанный перечень улик, нехватка документации. В деле Эрика Леве присутствовал весь набор профессиональных промахов, как будто нарочно.

Цюрих, Pисбах, 13 января

8-й район Рисбах, что на правом берегу Цюрихского озера, выделялся среди других районов города сумбурной застройкой и при этом оставлял впечатление скучной провинции. Словно выпеченные на одном противне и неловко ссыпанные на землю, дома совершенно произвольно обозначили улочки и переулки, в которых легко было потеряться случайному прохожему. На каждом шагу попадались то юридическая контора, то клиника, то ремонтная мастерская, то аптека. Повсеместно царил дух Морфея, и даже прогуливающиеся в розовой дымке мороза мамочки с колясками и бегающими детьми навевали сонную дремоту.

Стоматологический кабинет Анри Бума располагался, пожалуй, в самом покойном месте Рисбаха: окна его выходили на старое кладбище Рехальп и на отель с не очень жизнеутверждающим названием «Урненхоф» — «Двор для урн».

К безликому зданию клиники Бум подъехал на такси. Со вздохом расплатился с водителем и быстрой походкой пятидесятилетнего бодряка направился внутрь. Бум слегка простыл, но это не могло омрачить хорошее настроение, так как именно сегодня живущая с мужем в Лозанне дочь сообщила о будущем прибавлении семейства — Бум давно мечтал о внуках, тоскуя по тем временам, когда его дети были малышами и он с удовольствием с ними возился. Прежде чем войти, Бум тщательно вытер подошвы ботинок, прислушался к тишине кладбища, окрашенной тонким писком одинокой птицы, втянул в легкие свежий воздух. Ему казалось, что жизнь вышла на новый круг, обещавший яркие впечатления.

Рыжеволосая ассистентка Агнес помогла ему снять пальто и тихим голосом сказала, что в кабинете его ждет пациент, назвавшийся старым приятелем. Низкорослый, изящного телосложения, с красной кожей гладковыбритого лица, как будто обожженной североафриканским солнцем, Анри Бум неизменно производил впечатление человека, которому можно доверить самое сокровенное. Он озадаченно пожал плечами. Переобулся, облачился в белый халат и, приглаживая растопыренными ладонями седую шевелюру, прошел в свой кабинет.

—А-а, господин Хартман, — мягким басом протянул Бум, пряча удивление в радушной улыбке. — Или лучше Лофгрен? Никогда бы не подумал, что с такими крепкими зубами, как у вас, может что-то случиться.

Хартман сидел в стоматологическом кресле, расслабленно откинувшись на подголовник.

—Как вы меня отыскали? — спросил Бум, намыливая руки над раковиной.

—Помилуйте, Анри, — улыбнулся Хартман.

Бум согласно кивнул:

—Ну, да… конечно.

—Знаете, — сказал Хартман, — если вы наденете морской китель, скажем, адмиральский…

—…то буду похож на Канариса, — подхватил Бум. — Любимая шутка Шелленберга. А вы знакомы с Канарисом?

—Не то чтобы знаком, но доводилось общаться.

—Тонкое замечание. Не всегда знакомство бывает обоюдным. А у меня сегодня радостная новость: моя дочь намеревается подарить мне внука. Или внучку — уж как придется. Сегодня вечером я выпью кальвадоса в соседнем баре. Так что не вздумайте испортить мне праздник.

—Портить праздники — моя профессия. Но так и быть — сегодня я вас пожалею. Мои поздравления, Анри.

—Благодарю вас.

Бум надел на голову медицинскую шапочку-колпак и присел возле Хартмана на табурет, сложив руки на коленях.

—Нуте-с, Франс, с чем пожаловали?

—Вы не против? — Хартман достал пачку сигарет.

—Прошу вас.

Закурив, Хартман вылез из кресла и задумчиво прогулялся по кабинету под внимательным взглядом Бума. Надо было начать разговор, и он решал, как это сделать. Наконец он замер на месте, нахмурился, поглаживая указательным пальцем тонкую полоску чуть поседевших усов над губой. Потом спросил:

—Скажите, Анри, у вас не возникает ощущения, что наше взаимодействие приобретает все больше рутинный характер?

—Вы находите? — вернул вопрос Бум.

—Ну, действительно, посудите сами, хоть и с большими перерывами, мы общаемся с господином Шелленбергом уже более полугода. Да, сведения, которые вы поставляете, имеют высокую ценность, грех жаловаться. Для нас. А что ваша, так сказать, сторона? Вы всем довольны? — Хартман присел на подлокотник кресла, кончиками пальцев снял крошку табака с языка. И поскольку Бум продолжал молчать, продолжил: — Вы же видите, центры силы смещаются, и тот, кто ранее был первым, сегодня уже отстает. Как на скачках — фаворит набирает ставки до тех пор, пока откуда ни возьмись не появится dark horse.

—Dark horse, — повторил Бум, не снимая учтивого выражения с лица. — Кто же это, по-вашему?

—На выбор — американцы или, если угодно, русские. Решать будут они. — Хартман выпустил дым через ноздри. — Да вы и сами понимаете. Это же очевидно.

Хартман готовился к этому разговору, но вдруг поймал себя на мысли, что не знает, как его лучше вести.

Стоматолог подумал и с доброжелательной улыбкой спросил:

—Вас так беспокоят ставки господина Шелленберга?

Хартман ответил ему такой же милой улыбкой:

—Главным образом, господина Гиммлера, Анри. Его ставки пахнут золотом.

—Ах, вот оно что.

—Я думаю, — спокойно продолжил Хартман, — господину Шелленбергу потребуется всесторонняя поддержка после того, как Германия потерпит поражение. Нельзя ориентироваться только на один центр силы.

—Насколько мне известно, люди, близкие рейхсфюреру, пытаются. — Бум печально вздохнул: — Но пока безрезультатно.

—Если вы о миссии Бернадота, то ее гуманитарный аспект привлекает к себе внимание всех разведок мира. Там сло́ва в простоте не скажешь — сразу заподозрят в потакании дьяволу. На трибуне да в переполненном зале трудно удерживать нужный тон в деликатном разговоре. Торгуя заключенными концлагерей, Гиммлер больше пятнает свое имя, нежели укрепляет авторитет. Он считает, что под знаком Красного Креста можно установить сотрудничество с влиятельными господами в Вашингтоне? У меня бы язык не повернулся упрекнуть рейхсфюрера в наивности. Следовательно, он мечется, совершает ошибки, которые только отталкивают тех, с кем он желает установить контакт.

—Есть и другие посредники.

—Гогенлоэ? Бросьте. Князь сам дискредитирован по самые уши. Он так и не покинул ряды НСДАП, как, впрочем, и сын, оберштурмбаннфюрер, между прочим.

—Как и вы, — с лукавой улыбкой заметил Бум.

—Да, как и я. Какая-то причастность к заговору против Гитлера не заслонит эсэсовского звания. Тем более что князь не сильно-то и пострадал.

—Вы очень информированы, Франс.

—Увы, «многие знания — многие печали». Не так уж много радости доставляет мне моя информированность. Впрочем — что я? Песчинка в потоке бури.

—Или, может, булыжник?

—Вы мне льстите.

Хартман подошел к окну, отвел занавеску.

—А светает уже чуть раньше, — сказал он, задумчиво глядя на улицу. — Еще недавно в этот час было темно. Вас не удручает вид на кладбище?

—Memento mori, Франс. Memento mori. Когда я смотрю на кладбище, то думаю о людях, которые там лежат. Здесь покоится прах Генриха Федерера. При сомнительной репутации он был хорошим писателем. Не читали? Почитайте «Регину Лоб», прекрасная история. Здесь могила Альфреда Вернера, выдающегося химика, нобелевского лауреата. А рядом — обычный каменщик. Сколько домов он построил в округе — один, десять, сто? — никто не знает. Sic transit gloria mundi. Нет-нет, меня не удручает этот вид из окна. Он помогает мне сохранять достоинство в минуту слабости.

— Кстати о слабости. — Хартман решительно перешел к делу. — Я бы не сказал, что переговоры с Лондоном зашли в тупик или что от Лондона больше ничего не зависит. Зависит — и многое. Черчилль — игрок, способный смешать любые карты. С ним считаются. Но козыри не в его колоде. Период ставок закончился. Идет игра. Вам нужна лучшая рука, Анри, иного не дано.

—Я стоматолог, Франс. Лучшая рука нужна господам в Берлине, а не мне. Но я вас понимаю. И у меня нет аргументов против. Только вопрос: как быть, если невеста нравится жениху, но категорически не нравится его родителям?

—Зачастую эту дилемму разрешает величина приданого.

—А приданое-то убывает на глазах.

—Да, убывает. Но один бриллиант продолжает сиять и сияет всё соблазнительнее — урановая бомба.

Бум снял с головы шапочку и предложил:

—Не желаете прогуляться?

—С удовольствием.

На кладбище было пусто, даже служители куда-то запропали, отчего дорожки среди надгробий так и лежали неубранные после ночного снегопада. Воздух был свеж и резок. Стояла удивительная тишина, которую не разрушали даже сварливые крики ворон в костлявом переплетении высоких крон. По искривленным стволам сосен бесшумными тенями деловито сновали серые белки. Казалось, мир задремал на погосте скорбного забвения живой жизни.

—Правильно ли я вас понял, Франс, — говорил Бум, кутаясь в бобровый воротник, — что вы предлагаете открыть еще один канал связи по известной теме — на сей раз с новым, скажем так, более весомым контрагентом?

—Да, именно это я имею в виду.

—Информированы ли о ваших намерениях высокие господа в Лондоне?

—Нисколько. В определенное время мы сможем проинформировать их об этом, если будет нужно закрепить результаты.

—А что же тогда делать с СИС?

—Ничего. Работать так, как и работали. По-прежнему не стоит класть яйца в одну корзину.

Бум замолк. Часто вырывающийся пар изо рта выдавал дыхание сердечника. Подумав, он сказал:

—Знаете, германская разведка уже имела некоторые сношения с мистером Алленом Даллесом, который обосновался в Женеве. Он не пожелал их развивать, резко оборвал из-за того, что некоторые факты, связанные с СС, показались ему слишком неприглядными. С тех пор все попытки связаться с его людьми натыкались на стену. Думаю, Шелленберг позитивно воспримет возможность возобновить такие контакты на взаимоприемлемой основе. Но, как вы понимаете, всё это слишком опасно. Никто не может вот так просто постучать в дверь и подсесть к камину. Я слышал, что в рейхе сейчас модно вешать врагов на струне от рояля. Так они дольше страдают.

—Мда, варварство, — согласился Хартман. — Надеюсь, по итогам войны вешать станут на простых веревках. С мылом.

—А вы шутник.

—Просто я люблю всё делать в срок. Обесцененное время стоит дороже всего. Скоро кто-то заплатит за него головой, и это не самая большая цена. — В голосе Хартмана появился металл. — Помните: желающих — хоть отбавляй. Есть такая африканская поговорка: бежать надо не быстрее леопарда, а быстрее, чем остальные члены племени.

Бум улыбнулся:

—А что, очень красноречиво.

—Да уж, в Африке живут неглупые люди.

—Всё это слишком опасно, — раздумчиво повторил Бум. — Шелленбергу понадобятся гарантии. Вы можете предоставить гарантии?

—Безусловно. Мои друзья готовы их предъявить.

—Вот тут-то самая главная проблема. — Бум отрицательно замотал головой на предложение Хартмана закурить и вырази- тельно постучал пальцем по левой стороне груди. — Чтобы убедить господина Шелленберга в том, что это не ловушка, не чужая игра, которая может закончиться струной от рояля, моего участия мало. Вам надо самому с ним говорить. Самому, понимаете? Встретиться и доказать, что контакт с Даллесом реален. Я же со своей стороны донесу содержание нашего разговора и сделаю так, чтобы встреча гарантированно состоялась. Что скажете?

—А Шелленберг приезжает в Швейцарию?

—Что вы? Разве сейчас такое возможно? Это вам надо ехать в Берлин. Вам — и как можно скорее. Пока верность Гиммлера не перевесила в нем чувство самосохранения…

Возвращаясь домой, Хартман снова и снова анализировал прошедший разговор, задаваясь вопросом: поверил ли Бум тому, что он, Хартман, способен обеспечить контакт с Даллесом? А Бум между тем гадал, сидя вечером над рюмкой кальвадоса: что за сила может стоять за спиной Хартмана и кому он служит на самом деле?

Цюрих, 14 января

– Да ты с ума сошел! Тебя снимут на первой же станции! Тебя и здесь пасет гестапо, а там-то уж… Чуешев даже запнулся от удивления: по правде говоря, такого отчаянного авантюризма от рассудительного Хартмана он не ожидал.

—Не преувеличивай, — отмахнулся Хартман и рассеянно огляделся: — Да где же он, черт побери?

Зимний пляж всегда выглядит пустынным, а утром, когда вод- ная гладь сливается с холодным, пасмурным небом и противоположного берега более не существует, в его пейзаж вплетается одиночество какого-то вселенского свойства; и ржавый флагшток с мелко подрагивающим тросом, и увязшая в заснеженном песке скамья, и тянущийся к воде деревянный настил кажутся странными и ненужными предметами в этом заброшенном мире.

Хартман медленно расхаживал вдоль кромки воды, нервно поглядывая на часы.

—Если хочешь узнать мое мнение… — начал Чуешев, но Хартман его оборвал:

—Не хочу. — Он отбросил недокуренную сигарету. — Мы торчим здесь уже лишних семнадцать минут.

Они ждали Тео Цитраса — агента советской разведки, «сидевшего» на радиоточке. Он жил в Люцерне. Дорога до Цюриха отнимала минут сорок. И теперь он опаздывал, чем несказанно раздражал Хартмана, потому что так было всегда.

—Чему ты удивляешься? В стране часов и будильников так и подмывает нарушить ход времени. — Нахохлившись, Чуешев сидел на спинке скамьи. — Тео — вообще итальянец. Или еврей. Итальянский еврей. Знавал я одного еврея, часовщика, между прочим, так для него час делился на четыре четверти: первая четверть, вторая четверть — ну, и так далее. И никаких минут.

—Похоже, у Цитраса два часа в одном, — проворчал Хартман.

Он сунул в рот новую сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся — и тут появился Цитрас. Пухлый, курносый, взмокший от пота, в перекошенном пальто, он почти бежал по пляжу, утопая в песке, и заранее всплескивал руками.

—Чтоб тебя, Тео! — не сдержался Хартман, машинально отбросив (и сразу пожалев об этом) едва раскуренную сигарету.

—Стой, стой, стой, Франс! — предусмотрительно заверещал тот издали. — Сломалась долбаная машина! Дергаю за рычаг — туда! сюда! — не идет! Я же не знаю, как она работает! Бросил посреди мостовой! Пришлось — на автобусе! А он — ползет, зараза, как телега! Ай, думаю, не успеваю! Тут, глядь, — такси! Я выскочил — вот так, руками прямо! схватил: вези, кричу, зараза, а то прибью! Еле дотащился! Уф-ф!

При взгляде в честные глаза Цитраса у Хартмана само по себе выветрилось негодование: прибить тот мог разве что муху. Хартман махнул рукой, поднял воротник пальто и занялся оче- редной сигаретой.

—Слыхал я, в Люцерне блондинки повывелись, — обратился к Цитрасу Чуешев. — Перекрасились, говорят, на всякий случай, чтоб не смахивать на ариек. Теперь не модно. А мне, грешным делом, жаль, люблю светленьких.

—У тебя одно на уме, — криво усмехнулся Тео. — Мало тебе девиц в Цюрихе? Приезжай. В Люцерне одни старухи. И все блондинки, как ты любишь.

—Довольно, — отрезал Хартман и подошел к Цитрасу: — Ну, что? Ответили?

—Ответили.

Имелась в виду реакция Центра на вчерашнее донесение о встрече со стоматологом Шелленберга. Полночи Ванин со своими доверенными сотрудниками ломал голову, как в сложившихся обстоятельствах рационально выбрать вектор поведения для Хартмана. При известной свободе маневра ему требовалось разрешение Москвы на действия, от которых зависела его миссия.

На столе, покрытом казенным зеленым сукном, в пелене табачного дыма мягко светились зеленые абажуры настольных ламп: по мнению Ванина, такое освещение помогало сосредоточиться. Ванин расслабленно сидел на столе, Коротков допивал очередную чашку крепкого кофе, Зотов, майор из аналитической службы, тяжело осев на локти, старался удерживать голову прямо: он почти не спал вторую ночь подряд. Периодически появлялся и убегал к себе, где шло свое совещание, другой майор — Осипов из 2-го отдела (Западная Европа, Скандинавия).

Им нужно было принять решение, цена которого равнялась цене жизни Хартмана.

—Значит так, — встрепенувшись, Ванин энергично растер пальцами виски́, — давайте-ка соберем всё в кучу. — Он спрыгнул со стола и принялся ходить взад-вперед. — Что мы имеем? Баварец отправляет Леве в Берлин, чтобы тот возобновил дружбу с доктором Зибертом, причастным к урановой программе. Так? Так. Зиберта пасут американцы. Это их канал. После встречи с Зибертом Леве убивают на улице. В УСС знают, что именно Баварец послал Леве в Берлин. Напрашивается вывод: в УСС не хотят, чтобы Баварец приблизился к контактам Зиберта. Почему? Почему вместо того, чтобы пойти с Баварцем на разговор, они предпочли его изоляцию? Возможно, потому, что им известно — или они догадываются, — что Баварец работает на нас. Так?

—Или на другую разведслужбу, — добавил Зотов.

—Вот это последнее — как раз то, в чем надо их убедить, — подхватил Коротков. — Чтобы они исключили его причастность к нам.

—Правильно. Только как? — продолжил Ванин. — Ладно, Баварец идет к ним, желая заинтересовать прямой информацией по немецкой урановой бомбе. Это то, от чего не отпихиваются ни при каких обстоятельствах.

—Ну, допустим. Допустим, они каким-то образом поверят, что Баварец не работает на Москву. Или сделают вид, что поверили. — Зотов достал из кармана коробочку с ментоловым порошком и понюхал его, чтобы немного взбодриться. — Допустим… Но проблема в том, как продать им Шелленберга. И при этом остаться в игре.

Коротков невесело усмехнулся:

—Разумеется, поняв, кого он к ним притащил, они возьмут всё, а потом сбросят его, как ненужный балласт. Кому он нужен, такой свидетель?

Наступило глубокое молчание, нарушаемое только стуком напольных часов.

Вошел Осипов и молча сел за стол.

Ванин сунул в губы папиросу и принялся искать зажигалку. Не нашел и перегнулся через стол к Короткову, чтобы прикурить от его сигареты.

—Кто-то должен страховать, — сказал он, затянувшись. — Кто-то, кому поверят обе стороны. Можно отмахнуться от человека, но — не от организации. По всему выходит, что нужна организация.

—Где же ее взять? — вздохнул Зотов.

—А кто сказал, что она должна быть на самом деле? — Ванин сел за стол и сложил руки, как школяр. — Нам хватит того, чтобы в ее существование поверили. Вспомни: Якушев, организация «Трест». Ведь никакого «Треста» не было. А уверенность в том, что он есть, была.

—Так это когда было-то.

—Какая разница? Принцип. Принцип же… Вот что, Толя, — обратился Ванин к Осипову, — запроси в третьем отделе — только срочно! — по Даллесу: кто из эсэсовских бонз в послед- нее время пытался выйти на УСС?

—Хорошо, Павел Михайлович. — Осипов загасил папиросу и, прежде чем идти, сказал: — То, что пытались, это факт. Но неудачно. Даллес промолчал. Вы знаете, был негласный запрет Рузвельта на контакты с СС. А теперь его нет. Вот и полезли.

Осипов вышел.

—Ну, хорошо, а немцы? — спросил Зотов. — Как с ними-то быть?

По окрашенным дневной щетиной скулам Короткова прокатились желваки.

—С немцами не понятно, — мрачно сказал он. — Почему они должны ему верить? Я не представляю себе аргументы, которые их удовлетворят. Положительных факторов два: нет времени, значит, надо срочно спасать свои задницы, и второе — только Даллес способен предоставить надежные гарантии для их спасения. Они будут рисковать. Гиммлер будет рисковать. Так мне кажется. Но Баварец, что он для них? Ему ведь пришлось бежать из Берлина. Гиммлер может воспринять его посредничество как ловушку. И тогда…

—А если его просто хотят заманить в рейх? — спросил Зотов.

—Зачем? Он и в Цюрихе, как под лупой. Понадобится, гестапо вмиг перетащит его через кордон.

—Честно говоря, поездка Баварца в Германию может закончиться катастрофой.

—Но она логична. Вряд ли у Шелленберга сейчас есть возможность прошвырнуться в Швейцарию. А риск обнаружить свои поиски связи с американцами велик, ой, велик. Он осторожный человек, этот Шелленберг. Он предпочтет свою территорию. Это нормально.

—А что, если и для немцев Баварец будет как представитель некой структуры? — вмешался Ванин. — Да что там структуры — УСС! Даллеса!

—Его раскусят при первом же прямом контакте, как вот этот сахарный оковалок, — кивнул на сахарницу Коротков.

—Не факт. — Ванин даже встал. — Подумайте: Даллес должен считать, что Баварец — часть организации Шелленберга, Шелленберг должен считать, что он — часть организации Даллеса. Будет у них время и желание разбираться, когда прямой контакт состоится, — при условии, если связующим звеном выступит Баварец? Ведь речь идет об атомном оружии. Баварец должен заручиться полномочиями — и у тех и у других. Поверят ему, будет время, чтобы сориентироваться.

—Сырая… но вполне себе рабочая версия, — подумав, согласился Коротков. — Надо ее хорошенько обмозговать… И всё, что мы знаем про контакты Даллеса с немцами, надо сообщить Баварцу заранее.

—Это само собой.

—Если он будет задавать темп переговоров… если покажет, что без него ничего не получится… понимаете? Баварцу придется действовать самостоятельно… по ситуации, и раз уж мы не можем подстраховать, то должны ему это позволить. — Как-то жадно, в две затяжки Ванин докурил папиросу, раздавил окурок в пепельнице. Взглянул на Короткова, на Зотова, таращившего на него красные, слезящиеся глаза, и сказал: — Задача у него, прямо скажем, совсем незавидная: из хвоста событий переместиться в их голову.

Зотов вдруг клюнул носом, встрепенулся и тихо извинился. Не сказав ни слова, Ванин быстрым шагом прошел в приемную, где, скрючившись на диване, задремал Валюшкин, и рявкнул, чего никогда не бывало:

—А ну-ка встать! Развалился тут, понимаешь!

Валюшкин кубарем скатился с дивана, вытянулся в струнку.

—Четыре кофе ко мне! Быстро! — И, вслед уже несущемуся по коридору Валюшкину, прокричал: — Сахар — чтоб песком, не колотый!

…Откуда-то из глубины тумана слабо донесся протяжный гудок. Словно вторя ему, над водой полетел одинокий крик не- видимой чайки.

По памяти, слово в слово, Цитрас повторил шифровку из Центра.

—Они согласны, Франс, — добавил он от себя. — Согласны. Так и отбили: действуйте по обстановке.

Хартман кивнул. Задрал голову в поисках птицы, но ничего не увидел — только белая, бездонная мгла. Выпустил дым через нос и посмотрел на сигарету.

—Всё ж таки «Честерфилд» — порядочная гадость, — заметил он.

—Ходят слухи, их делают в лепрозории, — пояснил Чуешев. — Самая ходовая валюта в лагерях военнопленных. Даже присказка есть такая: «Если янки порезвится с моей сестренкой, я получу «Честерфильд».

—Ну, да, ну, да… — пробормотал Хартман.

—Откуда знаешь? — поинтересовался Цитрас.

—Шепнула одна красотка с крылышками.

Хартман затянулся дымом и ловким щелчком отправил окурок в озеро.

—Давайте так, — сказал он, поправляя пальто. — Тео, готовишь документы: срочно, эсэсовские… хотя нет, лучше вермахта. Майор… да, майор — хорошо… По линии снабжения… Кеннкарте, райзепасс, зольдбух, значок за ранение — пулевое, сорок четвертый год, ну, ты сам всё знаешь. И легенда. Да, и не забудь: записи в зольдбухе — разным почерком, чтоб не получилось, будто один штабной писарь мотался за мной по всем фронтам.

—Мы проведем тебя по франкфуртскому отделению Управления обмундирования и снаряжения вермахта, — сказал Цитрас, промокая платком вспотевший лоб. — Там разбомбили штаб с личными послужными делами, а копии канули на Восточном фронте, так что установить твою личность будет не так-то просто.

—Хорошо, — кивнул Хартман и повернулся к Чуешеву: — Макс, с тебя маршрут. Всё, что необходимо: билеты, регистрация, уведомительные квитанции, ну, и так далее. Недели хватит?

—Вполне, — неохотно отреагировал Чуешев: ему очень не нравилась вся эта затея. — А как ты вернешься? — спохватился вдруг он.

—Не переживай. Это мое дело. Вернусь. — Хартман сбил пепел с сигареты. — И вот еще: на время, пока меня не будет, надо, чтоб ты уехал куда-нибудь в горы подальше, на недельку. Куда-нибудь в Венген, Интерлакен, что-нибудь такое. Но- мер в отеле оформишь на мое имя. Можешь взять с собой свою княжну. Посиди там.

—Понял, — произнес Чуешев, слабея от восторга.

—А я? — встрепенулся Цитрас.

—У тебя же нет княжны, — усмехнулся Хартман.

—А я заведу.

—Вот тогда и поговорим

—Ладно, — махнул рукой Цитрас. — Легенду я тебе дам. Выучишь. Есть у меня биография.

—Тогда решено, — подытожил Хартман. — Я уезжаю двадцатого. Ночным поездом. Купе второго класса.

Швейцария, 17 января

По итогу разговора с Хартманом Бум отправил отчет Шелленбергу с так называемым разъездным агентом, курьером, который выполнял обязанности коммивояжера фирмы, торгующей дерматиновыми рюкзаками. В отчете Бум обещал, как только станет известно, телеграфировать о дате приезда Хартмана в Берлин — и теперь ждал ответа.

Бум жил один, бобылем, дочь была для него живительным источником света, и вот теперь она готовилась стать матерью, и, значит, в скором времени в мире Бума ожидались радостные перемены. Омрачало одно, о чем дочь говорила с напускным безразличием: та тесная, хоть и в три комнаты, квартирка, в ко- торой она проживала с мужем — бестолковым парнем, работавшим диспетчером на железнодорожной станции в Женеве (Бум считал его плохой партией своей наследницы), была слишком мала, чтобы свить ребенку пристойное гнездышко. Требовалось как можно скорее перебраться в более просторный дом и успеть до появления малыша провести ремонт и купить мебель. Поменять Женеву на Цюрих, где Буму легче было им помогать, дочь отказалась. Как обычно, всё свелось к деньгам, которых, как обычно, не хватало. Беда в том, что из-за боевых действий в дефиците оказались не только пломбировочные, но и вся линейка необходимых материалов; в первую очередь, заметно сократилась самая дорогостоящая услуга — протезирование. Доходов едва хватало, чтобы выдавать зарплату медсестрам и содержать кабинет. Что касается денег от СД, то в последнее время их ручей заметно обмелел: платили всё меньше и нерегулярно, объясняя это трудностями сообщения и пытаясь воодушевить золотым дождем, который при благоприятном развитии событий прольется после завершения войны.

Бум нервничал. Его самолюбие, самолюбие щедрого покровителя родни, страдало: он никак не мог примириться с тем обстоятельством, что он, еще недавно вполне себе состоятельный мужчина, способный содержать всё свое окружение и, конечно, дочь, теперь не в силах обеспечить минимально комфортный быт будущему внуку; а главное — ставка на сотрудничество с ведомством Шелленберга — впрочем, идейно прочное, абсолютно искреннее — в перспективе полного разгрома немецкого рейха, похоже, не оправдывала себя ни с политической, ни, что особенно болезненно, с материальной позиции. Погруженный в тяжкие заботы, Бум поначалу довольно равнодушно отреагировал и на решение Хартмана выехать в Германию 20 января, и на прилетевший из Берлина сигнал о готовности Шелленберга встретиться с Хартманом лично. Однако, немного поразмыслив, он оживился.

Часы на монументальной башне кирхи Гутхирт пробили двенадцать. К этому часу утренняя месса уже завершилась, неф опустел, только юные аколиты в белых альбах бегали туда-сюда, выполняя какие-то поручения. Бум присел на скамью, положил свою шляпу на пюпитр и замер, зорко следя за суетой возле алтаря. Засвербело в носу, Бум поспешно вынул платок и высморкался — звук с треском разнесся под сводами кирхи, отчего Бум испуганно пригнулся и осенил себя крестным знамением.

Наконец из пресвитерия в черной сутане со стоячим воротником и белой колораткой вокруг шеи вышел приходской викарий — могучего телосложения немолодой мужчина, в тяжелых складках на щеках и лбу которого угадывалось сходство с шарпеем. Глубоко спрятанные под надбровными дугами глазки сразу заметили единственного посетителя.

—О-о, господин Бум, — густым басом произнес викарий. — Почему так поздно? На литургию вы определенно опоздали.

Нацепив радушную улыбку, Бум быстрым шагом направился к викарию.

— Ах, преподобный Жозеп… Я могу называть вас по имени?

—Несомненно. Мы же старые знакомые, к тому же ровесники.

—Видите ли, дорогой Жозеп, я не посещаю мессы, поскольку с Богом предпочитаю общаться в одиночестве.

—Самонадеянное высказывание, — мягко заметил викарий. — Тогда что вас привело в стены нашего храма?

От взгляда викария не ускользнула на миг мелькнувшая в глазах стоматолога и сразу исчезнувшая растерянность. После секундного колебания Бум с решимостью сказал:

—Я бы хотел вернуться к нашему… к нашему прошлому разговору.

Широкая, достойная молотобойца ладонь легла ему на плечо.

—Тогда, Анри, пройдемте в сакристию. Там мы сможем по- говорить без свидетелей.

Справа от алтаря старенький пресвитер, опираясь на аналой, назидательно внушал полному, с румянцем в обе щеки диакону, как важно по ходу мессы исправно соблюдать церковное благочиние. Диакон слушал вполуха, украдкой наблюдая за викарием и его собеседником.

Сакристия или, по-другому говоря, ризница представляла собой небольшое помещение, заполненное всевозможной церковной утварью — аккуратно сложенными в стопки облачениями священников, богослужебными книгами, священными сосудами и многими иными предметами, назначение которых понятно было не каждому. Стены покрывали искусные фрески, иллюстрирующие строку из Послания апостола Павла к римлянам: «Nam, quos praescivit, et praedestinavit conformes fieri imaginis Filii eius ut sit ipse primogenitus in multis fratribus»[1]. Викарий плотно прикрыл резные двери.

Затем он извлек из кармана ключ, открыл дверцу шкафчика и достал оттуда графин с коньяком. Разлил напиток по хрустальным стаканам и, не проронив ни слова, протянул один Буму. Тот безропотно принял стакан. Они уселись в массивные, больше похожие на трон кресла и некоторое время молча потягивали коньяк. С лицом непроницаемо учтивым викарий явно испытывал терпение гостя. Наконец, Бум произнес:

—Преподобный, я долго думал над вашим предложением, может показаться, даже чересчур долго, но вопрос, поставленный вами в ходе нашей последней встречи, слишком серьезный, чтобы отнестись к нему без должного анализа, и вот что я вам скажу: я готов принять ваше предложение о сотрудничестве — ради того, чтобы способствовать установлению баланса в текущей политической ситуации. Вы правы, нам не достает взаимопонимания. Обмен информацией — первый шаг на этом пути.

Ничто не поколебало монументальности в позе викария Жозепа, ничто не повлияло на выражение вежливого любопытства на его лице. Пока Бум говорил, викарий еле заметно покачивал головой — то ли в знак согласия, то ли показывая тем самым, что он слышит собеседника. Стакан с коньяком почти целиком скрылся в его огромных ладонях. Выдержав паузу, он сказал:

—Вы действительно долго думали, Анри. Долго. Знаете, у нас говорят: дорога́ ложка к обеду. Как быстро летит время. Теперь многое изменилось. Незаметно пришла пора говорить о будущем, в котором сотрудничать станем даже не мы с вами, а сов- сем другие люди.

—Но эти люди не придут из пустоты, — неуверенно возразил Бум. — Так или иначе, с ними ведется работа, потому что они живут сегодня.

—Вот именно, вот именно, — подхватил викарий. — Но, в отличие от людей господина Гиммлера, у них есть перспектива. Моих друзей интересует перспектива, Анри. Как, впрочем, и всех чад Божиих, живущих в январе сорок пятого. — Он по- молчал и спросил: — Еще коньяку?

—Нет, спасибо.

Внезапно Бум осознал, что в его услугах более не нуждаются. Это было очевидно, и он тогда решил, что настал момент повысить ставки.

—Перспектива, — повторил он, поигрывая остатками коньяка в стакане. — Но ведь она может быть разной. Тут важно не ошибиться. Вероятно, ваши друзья ориентируются на перспективу процветания. Что ж, всем нам этого хочется. Процветания, возрождения… Однако радужные надежды легко перечеркнет — бомба.

—Бомба? Какая бомба?

—Атомная бомба, Жозеп. Не делайте вид, что не поняли.

—А при чем тут бомба?

—Ну довольно, — резко сменил тон Бум. — Всё вы пре- красно понимаете. Вряд ли для вас является новостью, что немецкая бомба реализуется — и реализуется успешно, несмотря на кошмарное положение на фронтах. Возможно, вас удивит, что урановый проект курируют люди СС, хотя думаю, вам это скорее всего тоже известно. А вот то, что люди СС уже торгуют атомной бомбой, вот этот аспект может оказаться в новинку. Нет, Жозеп?

—Что вы имеете в виду?

—Я могу ответить, что я имею в виду. Но при условии, если мы найдем почву для сотрудничества. Как вы понимаете, такая работа требует обоюдной заинтересованности, только тогда мы сможем иметь полезный результат. Согласны, преподобный? (Викарий медленно наклонил голову.) В таком случае необходимо обсудить компенсацию, включая, разумеется, величину аванса.

—Справедливо, Анри. — Викарий долил коньяка в оба стакана. — Но, прежде чем мы перейдем к обсуждению компенсации, хотелось бы получить от вас что-то, убедительно определяющее ее размер.

Бум отставил стакан. Заложил ногу на ногу и глубокомысленно посмотрел в потолок, откуда свисали редкой красоты гранатовые плафоны.

—Хорошо, — кивнул он устало. — Так и быть, в качестве жеста доброй воли я сообщу информацию, которая знаменует начало любопытных контактов между двумя неожиданными персонами… — он выдержал паузу, — Гиммлером и Алленом Даллесом. Вы слышали об Аллене Даллесе из Берна?

Викарий нагнул голову.

—Ну, так вот, — продолжил Бум, — организация мистера Даллеса обозначила готовность установить контакт с организацией господина Гиммлера.

—Зачем?

—Затем, что Гиммлер, СС, намерен поделиться атомными достижениями с противником ради решения некоторых своих проблем.

— Очертания вашего аванса становятся все явственней. Дальше, прошу вас.

Ровно в эту минуту ухо румяного диакона, которому уда- лось наконец отделаться от пресвитера, прижалось к узкой щели в стене, отделяющей сакристию от каморки, где хранились лопаты, метлы, совки и другие предметы дворницкого быта.

—Некто — назовем его посредником, хотя за ним стоит серьезная организация, — отправится из Берна в Берлин вечерним поездом двадцатого числа, то есть через три дня. — Бум отпил коньяка. — У него будут поддельные документы. Его задача — провести личную встречу с заинтересованной стороной в германском руководстве. Как только будет решен вопрос взаимодействия, посредник вернется в Швейцарию, чтобы уже тут зафиксировать связь с заинтересованными лицами, о которых я вам сказал. И имейте в виду, Жозеп, все дальнейшие контакты, связанные с бомбой, между германской стороной и американцами будут осуществляться при моем непосредственном участии.

—Кто же он? — спросил викарий.

Бум усмехнулся:

—Мужчина. Приятной наружности. Это пока всё.

Неожиданно ведро, поставленное на попа, резко смялось под весом взобравшегося на него диакона, и он шумно упал прямо на деревянные лопаты, после чего ему не оставалось ничего иного, как быстренько покинуть каморку.

Услышав грохот за стеной, викарий нахмурился и, подумав секунду, решил пока прервать разговор.

—Что ж, Анри, — сказал он, поднимаясь, — будем считать, что мы обо всем договорились. Во всяком случае, именно это я передам своим друзьям.

Бум был доволен собой. Возвращаясь в клинику, он думал, когда лучше позвонить дочери и что нужно купить для обустройства детской.

Тем временем оскандалившийся диакон, убедившись, что никто ничего не заметил, торопливо поменял литургическую далматику на темно-синюю шерстяную сутану, на голову нацепил фетровую шляпу сатурно и, отдуваясь, кинулся ловить такси. Он остановился на Телльштрассе возле неприметного особняка за плотным забором. Пройдя ко входу, тщательно вытер ноги о половик, огляделся по сторонам и нажал кнопку звонка. Открывшая дверь горничная молча провела его на верхний этаж. «К вам господин Аренмауэр», — почти прокричала она. «Пусть войдет», — отозвались из-за двери. Диакон поклонился горничной и, слегка приоткрыв дверь, пролез в образовавшуюся щель. Внутри, положив ноги на письменный стол, сидел средних лет мужчина с гладко выбритой челюстью английского бульдога и курил сигару, пуская вверх кольца дыма.

—Аренмауэр, — произнес он, смакуя каждый звук. — Красивая у вас фамилия, молодой человек. Что это значит? Стена… Линяющая стена? Странно. А мне так кажется, это что-то парящее, взлетающее под облака. Но — стена?.. С чем пожаловали? Да вы садитесь.

Диакон сорвал с головы сатурно и присел на краешек дивана.

—У меня информация, — судорожно сглотнув, сообщил он.

—Вот как? Какая же?

—Мне удалось подслушать обрывок разговора нашего викария с каким-то господином, он не нашей паствы. Они говорили о каком-то человеке, мужчине, который в скором времени поедет в Берлин.

—И что же?

—Он поедет под вымышленной фамилией. И он должен будет встретиться с кем-то в германском руководстве — так сказал тот господин. А потом он вернется в Швейцарию, чтобы вести переговоры между германской стороной и американцами.

—И когда он уезжает?

—Двадцатого. Ночным поездом.

—Интересно. О чем же они хотят договариваться с американцами?

—О бомбе, мой господин. Да, он так и сказал — о бомбе.

Хозяин кабинета закашлялся и сбросил ноги со стола.

Викарий Жозеп тоже не сидел на месте. Сразу после разговора с Бумом он перешел в капеллу. Там он открыл крышку письменного бюро, взял чистый лист бумаги и изложил на нем содержание беседы со стоматологом из Ризбаха. Сложил лист вчетверо и поместил его в конверт, который запечатал сургучовой печатью. Надписал конверт одной строчкой: «Тунштрассе, 60». Затем он вызвал к себе юного министранта.

—Сейчас же поедешь в Берн, — сказал он, протягивая письмо и денежную купюру. — На конверте — адрес нунциатуры. Это на всякий случай, если забыл. Попросишь вызвать преподобного Антонио Борелли. Запомни — Антонио Борелли. Передашь ему письмо лично. Только ему, Бастиан. Даже нашему прелату Филиппо Бернардини, если встретишь его, не смей отдавать это письмо. Ты всё понял?

Спустя три часа послание викария Жозепа лежало на столе советника нунциатуры епископа Антонио Борелли. Тот прочитал письмо дважды, потом снял маленькие золотые очки и позвонил в колокольчик.

—Пригласите сюда викария Жоржа-Луи, — приказал он вошедшему диакону.

Викарий также два раза прочитал письмо Жозепа. Поверх очков вопросительно посмотрел на епископа:

—Нам предупредить наших американских друзей, преподобный?

Борелли взял из миски грецкий орех, легко разломил его, зажав между большим и указательным пальцами, и тихо спросил:

—О чем?

—О том, что человек, посланный установить связь с их германскими партнерами, раскрыт, и значит, ему грозит смертельная опасность. Быть может, они отменят его поездку в Берлин?

Из треснувшей скорлупы Борелли аккуратно вынул неповрежденный орех.

—Смотрите, — сказал он, — не правда ли похож на человеческий мозг?

—Похож, — согласился викарий.

Борелли зажал орех своими крупными, рафинадно-белыми зубами и медленно раздавил его.

—Я думал, вы более изощрены умом, мой любезный викарий, — сказал он. — Чего бы вам хотелось достичь подобным сигналом? Сорвать переговоры, позволяющие приоткрыть завесу тайны над урановыми разработками германцев?

—О! — викарий покраснел и покорно склонился перед епископом. — Я не подумал.

— Напрасно. — Борелли смахнул скорлупу от ореха в мусорную корзину. — Ухо, мой дорогой, ухо. Самый надежный орган. Не язык… Полагаю, мы составим послание в Рим, где обозначим такую линию: усилиями викария Жозепа в обозримом будущем появится возможность знать досконально о практических достижениях Гитлера в создании атомного оружия. Также мы сможем быть в курсе намерений наших американских друзей, которыми они могут не захотеть с нами поделиться. А пока викарию Жозепу надлежит выяснить, кто тот человек, который поедет в Берлин, и что он делает в Швейцарии. Пометьте исключительную важность этой информации. Имя, чем занимается, хорошо бы получить фотографию. — Он вытянул вверх указующий перст. — Пом- ните, Жорж-Луи: быть там, где нас нет, — не этой ли миссией наделил нас Святой престол?

—Конечно, преподобный. Как же я глуп.

—Ну-ну, не кайтесь в том, в чём нет вашей воли. К тому же не так вы и глупы, мой мальчик, как хотите казаться.

Обсудить новость, которую принес диакон кирхи Гутхирт, смогли только в четыре часа пополудни на вилле Штутц близ Люцерна, считавшейся официальной резиденцией «Бюро Ха», независимой разведслужбы, негласно поддерживаемой (в том числе и финансово) швейцарской разведкой в лице 5-й секции Генерального штаба. Автомобиль капитана Велленброка, того самого, к которому прибежал диакон, угодил в пробку из-за дорожной аварии, а после капитан перепутал шоссе и долго выбирался к нужной трассе.

От 5-й секции присутствовали подполковник Рутер и не представившийся человек в темном костюме, который был ему заметно велик. Из Люцерна приехал начальник «Бюро Ха» майор Хаусманн, пожухлого вида, сухопарый, подчеркнуто опрятный мужчина с лицом человека, уставшего от глупости окружающих. Велленброк рублеными фразами донес до собравшихся всё, что сообщил ему диакон. После непродолжительного обсуждения сошлись во мнении, высказанном Рутером, что делать пока ничего не нужно.

—Пусть едет, — сказал Рутер. — Не будем ему мешать. Но надо взять под контроль всю эту ситуацию. Ведь это Даллес?

—Кто же еще? — кивнул Хаусманн.

—Даллес на нашей территории, — подал голос человек в костюме. — Мы с ним работаем. Может, спросить его, как говорится, в лоб: что он, черт побери, задумал?

Все с удивлением посмотрели на него, Хаусманн закатил глаза, но никто ничего не сказал.

В конце концов приняли решение не предпринимать ничего, держать, как говорится, руки в брюках и пока просто следить за ходом событий. Информировать людей Даллеса об утечке из его ведомства также посчитали нерациональным. Единственное, что нужно было сделать, — это определить личность посредника после его возвращения из Берлина.

—Капитан, — обратился Хаусманн к Велленброку, — свяжитесь с таможней, пусть незаметно составят список пассажиров поезда Берн — Берлин от двадцатого января. Нас интересуют мужчины всех возрастов. Что до «приятной наружности», установите наблюдение на перроне. Кто сообщит Массону?

Полковник Массон руководил 5-й секцией Генштаба — военная разведка.

Ближе к вечеру с разницей в полчаса на адреса в Цюрихе и Берне, где размещались конспиративные явки гестапо, поступило два, по сути, одинаковых письма, содержавших информацию о том, что 21 января в Берлин из Берна прибудет эмиссар УСС, чтобы установить контакт с кем-то из высшего руководства Германии для последующих переговоров по вопросу, касающемуся, вероятно, атомной бомбы рейха.

Письма пришли от викария Жоржа-Луи и капитана швейцарской разведки Велленброка.