Цепная реакция

Берлин, 17 января

Вечером этого дня Гесслиц напился. В последнее время такое случалось с ним довольно часто. В полицейском управлении Нойкельна он полдня опрашивал перепуганных свидетелей вооруженного налета на ювелирный магазин, а когда наконец вышел на улицу, уже смеркалось. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось, и он завернул в старинную пивную под вывеской «Ржавые усы». Там он сел в угол, заказал пива со шнапсом и весьма быстро опьянел. Давали тут только «Берлинер Вайссе», а Гесслиц терпеть не мог пшеничное. Поначалу ему было все равно, но, набравшись, он стал требовать «Берлинер Киндль», угрожая бармену, что арестует и выдерет ему усы. Пришлось посылать официанта к соседям, чтобы принести вздорному посетителю то, чего ему захотелось. Однако, когда сумка с бутылками была водружена на стойку, Гесслиц уже спал, уткнувшись виском в деревянную опору.

Жизнь без Норы потеряла для него смысл, превратившись в пресную обузу. Горечь утраты не только не притупилась с течением времени, но как будто даже крепче щемило сердце. Образ жены преследовал его: внезапно он видел ее то тут, то там, то слышал вдруг ее голос, и тогда он замирал на месте — до́ма, в толпе посреди улицы, — стараясь собраться с мыслями и осознать, что́ с ним такое; а уж в подпитии он общался с ней легко и свободно: гладил волосы, целовал, смеялся и в обнимку уплывал в забытье — тем подспудно он оправдывал для себя свое пьянство. Он так и не сумел втиснуть в свое сознание, что Норы больше не существует. И при этом все попытки заверить себя в том, что она просто уехала к сестре в Кведлинбург, потому что в Берлине опасно, что всё это временно и, когда война кончится, они обязательно встретятся, наталкивались на бесстрастную, как штамп в следственном деле, истину — он не увидит ее никогда.

Внешне Гесслиц несколько обрюзг, в лице время от времени проявлялось какое-то застывшее выражение. И раньше-то безразличный к своему внешнему виду, теперь он совсем наплевал на него, и, если бы не престарелая соседка фрау Зукер, которая, сочувствуя ему, взяла на себя посильную заботу о его быте, он так и ходил бы небритый, мятый и голодный.

При всем при том, даже напиваясь, Гесслиц все-таки умел удерживаться от лишней болтовни. Стародавняя привычка к самоконтролю срабатывала автоматически. И тот же Дальвиг, выполнявший функцию резидента советской разведки, встречаясь с ним, отмечал лишь усталый вид и некоторую замкнутость, которую можно было связать с последствиями личного горя, тем более что работал Гесслиц неизменно аккуратно. Сейчас Даль- вига в Берлине не было, командование верховного штаба ОКХ, где он служил, отправило его на север Германии в гау Померания с инспекцией резервных подразделений сухопутных сил, но Дальвига больше интересовал городок Вольгаст, что юго-восточнее острова Рюген, с пересыльным лагерем для военнопленных, куда, по данным советской военной разведки, были перевезены большие объемы оксида урана, так называемого желтого кека, который используется в цепочке обогащения урана. Так что, если отвлечься от служебных обязанностей крипо, у Гесслица образовался выходной, и он с чистой совестью засел в «Ржавых усах».

Повздыхав, бармен и официант решили не трогать его и дать выспаться за столом (с крипо лучше не ссориться), тем более что свободных мест в пивнушке хватало. Даже не стали убирать кружку с недопитым пивом и остывшие луковые кольца. Он так и сидел, неподвижный, как брошенная статуя, привалившись плечом к стене. На взмокшем от пота лице отпечаталась гримаса печали, по массивной переносице змейкой сползала слеза.

Гесслицу снились чайки.

Без четверти девять завыли сирены воздушной тревоги. Берлин давно не бомбили, люди отвыкли — от плохого отвыкают легко, поэтому многие поначалу даже не сообразили, что полагается делать, и лишь спустя несколько напряженных минут кто-то громко заметил, что наверняка будут бомбить Темпельхоф, важный объект, аэропорт, а это совсем рядом, и лишь тогда все потянулись на выход, стараясь не терять самообладания, однако, оказавшись на улице, те, у кого были силы, пустились бегом, так как до ближайшего бомбоубежища было аж три квартала. Бармен с официантом попытались растолкать Гесслица, но все напрасно: тот только мычал и угрожающе отмахивался. Тащить на себе такую тушу никто бы не смог, и они решили за- переть его в пивной, рассудив, что, когда они вернутся, скорее всего он еще будет спать, а если, не дай бог, бомба угодит в дом, ему будет уже все равно.

Налет не стал неожиданностью для ПВО Берлина. Его ждали. Последний раз сирены воздушной тревоги оглашали улицы столицы аж в начале декабря. С тех пор установилось затишье, окрашенное всё возрастающим напряжением. Первыми бомбардировочные формации «веллингтонов» и «либерейторов», ползущие вглубь территории, обнаружили наземные РЛС на побережье. В воздух поднялись «мессершмитты», ночные истребители с бортовыми радарами Bf.110, однако, в силу численного превосходства англичан, бой не был продолжительным. По всему маршруту небо усеялось серебристыми полосками станиоли, создающей радиопомехи для локаторов, что не повлияло на активность зенитной артиллерии на протяжении всего пути. Как бы там ни было, с десяток «вимпи» оказались на земле. При- мерно столько же ночных охотников отправилось следом.

На подступах к Берлину армаду британских бомбардировщиков встретили ночные «юнкерсы», с ходу ввязавшись в бой, заливая противника ливнем трассирующих пуль и снарядов. Не помогло. Массив тяжелых самолетов неуклонно двигался к на- меченной цели. Далеко в вышине повисло медленно нарастающее гуденье сотен моторов. Черные небеса причудливым орнаментом прорезали щупы мощных прожекторов, высвечивающие грозные машины, плывущие над городом.

Ухнули зенитные башни, одномоментно, слаженно, точно наземь сорвались многотонные плиты, и били, уже не останавливаясь; с верхних боевых платформ тяжелые пушки остервенело выплевывали в сизую муть 128-миллиметровые снаряды, покрывшие небеса сыпью пыльных разрывов. Грохот зенитной артиллерии слился с тяжелым ревом самолетных двигателей; в нарастающее крещендо пороха и стали то и дело прощальной нотой вплетался надрывный вой пикирующих машин.

Наконец черная туча британской авиации накрыла собой жилые кварталы, открылись бомбовые отсеки, и тысячи фугасных снарядов обрушились на город…

Ничего этого Гесслиц не увидел. Он очнулся лишь тогда, когда, отбомбившись, англичане покинули небо Берлина, а служба воздушного оповещения еще не подала сигнал отбоя. В темноте пустого зала он какое-то время соображал, где находится и что происходит. Щелкнул зажигалкой и при слабом свете мерцающего пламени огляделся. Допил выдохшееся пиво. Шатаясь, подошел к стойке, налил свежую кружку. Опустошив ее, направился к выходу, дернул дверь туда-сюда — дверь была заперта. Тогда ударом плеча он высадил замок и вышел наружу.

Правая сторона Донауштрассе была наполовину разрушена и горела. Кое-где уже суетились, растаскивали пылающие обломки, чтобы могли проехать пожарные автомобили, юнцы с серыми повязками Технической аварийной службы TeNo на рукавах. Перекрикивались они звонкими, ломающимися голосами, нарочито обильно используя похабную лексику, очевидно, для демонстрации ощущения бесшабашной мужественности. Гесслиц закурил, поднял воротник своего потертого кожаного пальто и медленно, как-то особенно заметно хромая, пошел по Донауштрассе в направлении Кройцберга.

По дороге за ним увязался неизвестно откуда взявшийся дурачок, свихнувшийся, по всей вероятности, на почве ужасов военных перипетий. Маленький, вертлявый, худой до истощения, в солдатской шинели без знаков различия, с дымчатой бороденкой, растущей как попало, он семенил рядом, пристраиваясь то с одного бока, то с другого, и тонким, срывающимся голосом, с эмфатической выразительностью на каждом слове, нёс околесицу:

—Ты бы, дяденька, взял — да рассовал бы их по карманам. А то они жгут, жгут. Горячо! Вертер, пули, Вертер! Вертер видел. Надо свернуться, как собачка. Тогда не достанет. Фельдфебель сказал, спрятаться. Как собачка, вот так свернуться, вот так. Никто не увидит, дяденька. Никто. Возьми «шмайсер» — там еще есть патроны! Спрячь по карманам. Горячо! Спрячь по карманам.

Гесслиц остановился, глянул в безумные глаза и спросил:

—Ты, что ли, Вертер?

—Вертер! — охотно кивая, постучал себя в грудь дурачок. — Вертер!

Гесслиц перегнал окурок в угол рта и тихо бросил:

—Пошел вон.

Внезапно лицо безумца исказила маска ужаса. Выпученные глаза впились в глубину черных руин.

—Смотри, дяденька, — заорал он, — вон! Я ее вижу!

—Чего? — Гесслиц обернулся туда, куда указывал измазанный в саже палец Вертера. Прищурился, пытаясь разобрать, что могло нагнать на него такого страху. Разбитый прямым попаданием американской фугасно-осколочной бомбы пятиэтажный дом сложился в причудливую конфигурацию, образовав пустоты, напоминающие пещеры. В темноте ничего не было видно. Перед руинами на груде щебня лежали две оторванные ноги в коротких сапогах. Гесслиц сдвинул шляпу на затылок и присел, уперев руки в колени.

—А ну-ка, вылезай, чего там! — крикнул он.

В черной дыре обозначилось какое-то шевеление.

—Ага! — заверещал Вертер. — Я же сказал! Я же сказал!

В ту же минуту, спотыкаясь на кучах камней, наружу выбралась девочка лет шести, с ног до головы покрытая кирпичной пылью, в рваном пальтишке без пуговиц и лыжной шапке явно не своего размера, из-под которой выбивались растрепанные светлые пряди. В рыжем отсвете пожаров казалось, что ее сотрясает дрожь, но нет, она не дрожала и была даже как-то подозрительно спокойна. Просто стояла на тоненьких ножках и глядела перед собой своими блестящими глазами, словно не понимала, зачем она очутилась в этом темном, чужом мире.

Гесслиц выпрямился, сунул руки в карманы и молча уста- вился на девочку.

—Там мама, там! — возбужденно суетился Вертер, тыкая пальцами в руины. — Головы нету. Вертер видел, головы нету. Возьми, дяденька! Жгут, жгут! Головы нету! Возьми!

Пожевав потухший окурок, Гесслиц выплюнул его и закурил свежую сигарету. Потом вынул из кармана смятую купюру в пять рейхсмарок, сунул ее в руку Вертера.

—Давай, — сказал он и похлопал его по щеке, — купи себе шнапса.

Он опять уставился на девочку, она на него не смотрела, странно спокойный взгляд ее был устремлен куда-то сквозь. Под носом до подбородка блестели влажные разводы.

—Пойдешь со мной? — спросил наконец Гесслиц. Сильным толчком он отодвинул в сторону лежавшие перед ней оторванные ноги.

Так же не взглянув на него, она кивнула.

—Тогда иди сюда, — сказал он.

Девочка послушно приблизилась.

—Хочешь на руки?

Она отрицательно мотнула головой.

—Ладно.

Он протянул ей руку. Молча, по-прежнему ни на кого не глядя, она вложила свою ручку в широкую ладонь Гесслица. Он сжал ладонь и поначалу даже не почувствовал, что в ней что-то есть, — такая худая, почти невесомая была кисть у девочки.

Вертера обуяла одному ему понятная радость. Его буквально распирало от этой радости. Не в силах сдержать эмоции он на- гнулся к девочке и с умильной улыбкой на губах протянул ей бумажку в пять рейхсмарок, которую дал ему Гесслиц. Она подняла голову, и их глаза встретились.

—Идем, — сказал Гесслиц, — нам долго идти.

Мимо один за другим промчались потрепанные «Магирусы», оглашая окрестности пожарной сиреной. Девочка даже не поёжилась.

Держась за руки, они медленно пошли по пылающей Донауштрассе в направлении Кройцберга, где жил Гесслиц, — большой, как медведь, мужчина и маленький ребенок.

При виде Гесслица с незнакомой девочкой фрау Зукер потеряла дар речи, но через пять минут она уже хлопотала на кухне, чтобы нагреть воду для ванной, — благо водопровод как раз в это время работал. Сам Гесслиц имел несколько растерянный вид: весь путь до дома ребенок не проронил ни слова. Гесслицу пришлось поднять соседку среди ночи, чтобы она помогла при- вести ночную гостью в порядок. Все попытки разговорить ее окончились неудачей — она словно язык проглотила. Так и не удалось узнать ни имени, ни того, что случилось с ее родителями.

Вообще говоря, война вернула Германии то, что она принесла другим: в одночасье тысячи немецких детей стали никому не нужными сиротами — беспризорниками или, как их называли, волчатами, поскольку зачастую они сбивались в стаи и жили по волчьим законам. Кого-то, конечно, вылавливали и отправляли в приюты «Лебенсборна», однако содержать подобные учреждения становилось все труднее: набрав «расово ценных» детей из оккупированных стран для воспитания и передачи их в немецкие семьи, в патронируемом СС «Лебенсборне» теперь не знали, что с ними делать.

В кухонном шкафу Гесслиц нашел несколько картофелин, пачку «Лейбниц-кекса» и говяжьи консервы, а также банку апельсинового варенья «Зенитс», которую купил для Норы как раз накануне ее гибели. Всё это продуктовое изобилие он сгреб и принес в квартиру фрау Зукер.

Отмывать девочку пришлось вдвоем, так как воду меняли четырежды. В итоге, выкупав ребенка до нужного блеска, сами измазались в какой-то сальной саже, въевшейся в кожу так, что хоть наждачной бумагой счищай. Потом фрау Зукер быстренько приготовила картофельную запеканку с консервированной говядиной, и девочка набросилась на нее, как голодная кошка. Гесслиц курил возле приоткрытого окна и подозрительно посматривал на нее. Есть ему не хотелось, да и фрау Зукер забыла ему предложить. Открыли банку с вареньем, положили в розетку, поставили на стол — но ребенок уже спал, свесив голову на грудь.

Решили до утра оставить девочку у фрау Зукер. Гесслиц сказал, что придет в семь, и отправился к себе. Заснуть он не мог. Сидел за столом, наполняя пепельницу окурками, смотрел в окно на черную улицу, чистил свой служебный «Вальтер ПП». Хотел выпить, даже достал бутылку, но, подумав, убрал обратно. Под утро он все-таки задремал, сидя в кресле.

Проснулся он от стука в дверь. На пороге стояла взволнованная и отчего-то сильно смущенная фрау Зукер.

—Заговорила, — негромко сказала она.

—Что? — не понял Гесслиц.

—Она заговорила, Вилли. Идемте.

Девочка сидела на высокой перине фрау Зукер, похожая на только что родившегося цыпленка. Она серьезно посмотрела на вошедшего Гесслица.

—Говорят, ты заговорила, — сказал он.

Она подняла тонкую, как веточка, руку и слабым голоском с выразительным усердием заученно произнесла:

—Фридо и Фрида кричат: Хайль Гитлер.

Гесслиц растерянно оглянулся на фрау Зукер. Та молча кивнула и шепотом добавила:

—А еще она сказала: «Смерть евреям».

Берлин, Фридрихсхайн, Силезский вокзал, 21 января

К вечеру в воскресенье погода в Берлине резко переменилась, пошла метель. Мягкие вьюжные лапы лениво швыряли из стороны в сторону охапки сухой снежной крупы. Мир заволокло серой дымкой, отчего редкие прохожие на разрушенных улицах походили на призрачные тени, возникшие ниоткуда и ползущие в никуда. Руинированные кварталы превратились в скалистые горы, покрытые снежной шапкой. Сизой грозной тучей с востока неотвратимо наползала черная январская ночь.

На Силезском вокзале, в просторечии именуемом Католическим, гестапо тщательно заблокировало все входы и выходы на перроне под литерой Б, куда прибывал поезд из Цюриха. Поначалу думали перекрыть всё вокруг, однако решили не привлекать внимания, тем более что здесь, в Фридрихсхайне, гордо именуемом городом Хорста Весселя, зашкаливала концентрация иностранных рабочих, которые отличались повышенным вниманием ко всему, происходящему вне круга их общения. На улицах, примыкающих к вокзалу, да и на самом вокзале, почти не слышно было немецкой речи: итальянский здесь смешивался с французским, венгерский с испанским, то и дело перебиваемым гортанным голландским квохтаньем, но более всего попадался язык угнанных с восточных территорий «чуждых» рабочих и чаще всего — русский. Говорили русские тихо, «в кулачок», настороженно оглядываясь по сторонам, но их было много, очень много.

Недавно вдребезги, вместе с укрывшимися в нем людьми, британцы разнесли бомбоубежище, примыкающее к вокзалу, и теперь подземная его часть, куда вели мраморные лестницы, рассматривалась как надежное укрытие от воздушных налетов. Вокзал, точно заговоренный, стоял нетронутый среди разрушенных городских кварталов. Внутри царила обычная для этого часа суматоха: солдаты, мрачно ожидающие посадки в ад Восточного фронта, развлекающие себя фасолевым супом из развернутой тут же, в кассовом зале, полевой кухни, под мстительными взглядами остарбайтеров в засаленных стеганых ватниках, забившихся внутрь, чтобы согреться; мечущиеся туда-сюда медсестры из оборудованной под лазарет части вестибюля; бегущие из столицы хотя бы куда-нибудь, где, может, не так опасно, старики, женщины, дети с тюками и чемоданами, набитыми самыми нужными для выживания пожитками; темные личности, норовящие стащить в суете то, что подвернется под вороватую руку; офицеры, орущие что-то в трубку полевой рации и отдающие приказания плохо соображающим от измождения вокзальным служащим. Кругом суета, крики, крайняя степень нервного возбуждения; грязь, пустые консервные банки, обмотки, горы окурков, клочья окровавленной марли, связки проводов, сломанная мебель; вонь полевых кухонь, прозванных гуляш-пушками, лекарств, холодных пожарищ, грязных бинтов, креозота с угольной пылью, немытых человеческих тел, кофейного суррогата. Всё это жило и двигалось с какой-то неимоверной, бурлящей энергией — энергией хаоса, воли и отчаяния.

Сотрудники гестапо постарались слиться с вокзальной толпой, но слонялись они по перрону столь бесцельно и столь однотипно вырядились в пальто и кожаные плащи, что наметанный взгляд сразу бы догадался, с кем имеет дело.

Протяжный гудок предшествовал вползанию цюрихского экспресса в пространство дебаркадера. Медленно приблизившись к тупиковым упорам, паровоз с шумом выпустил клубы пара и остановился. В соответствии с заранее оговоренной схемой гестаповцы распределились по двое перед дверью каждого вагона. Поезд был полон людьми Риббентропа, поэтому пришлось соблюдать вежливость:

—Проверка документов, господа. Простая формальность. Проверка документов.

Изучив кеннкарте и райзепасс, интересовались:

—Где вы остановились? Ваш адрес?

И, получив ответ, пропускали к выходу, предварительно записав данные.

Никого подозрительного не обнаружили. Что касается «мужчины приятной наружности», то с этой характеристикой возникли проблемы: представления о приятной наружности у всех были свои и зачастую различались кардинально, оттого кресты возле некоторых фамилий ставились сообразно собственному представлению о прекрасном.

Постепенно все пассажиры были опрошены и зафиксированы. Никого не задержали. Подбили списки, и оцепление было свернуто.

Ответственный за операцию гауптштурмфюрер Римельт, изнуренного вида толстяк с вечно красными от ночного пьянства и недосыпания глазами, возвратившись на Принц-Альбрехт-штрассе, быстренько настрочил отчет, передал его в канцелярию и, намереваясь отпроситься пораньше, пошел с докладом к своему непосредственному начальнику оберштурмбаннфюреру Элерту.

В кабинете Элерт был не один. Присутствовал Шольц, который заглянул к нему с небольшим вопросом, связанным с утратой документации по агентуре в Восточной Померании вследствие попадания английской бомбы в здание филиала центрального аппарата гестапо на Данцигерштрассе. Все знали, что Шольц ходит в любимчиках у Мюллера, с которым они работали еще в мюнхенской полиции, поэтому к его запросам приходилось относиться с вниманием, невзирая на разницу в званиях. Когда Шольц уже собирал бумаги, намереваясь уходить, в кабинете появился раскрасневшийся, взмокший Римельт. Выбросив руку в нацистском приветствии и гаркнув «Хайль Гитлер!», он замер в ожидании дозволения рапортовать.

—Ну, Римельт, — сказал Элерт, бросив взгляд на Шольца, который навострил уши, и, значит, теперь от него, видимо, уже не избавиться, — как прошло?

—Мы просеяли пассажиров цюрихского экспресса, — доложил Римельт, стараясь не задыхаться. — Никто не вызвал подозрения. Документы у всех в порядке. Много дипломатов. Они всегда ездят. Есть военные, летчики. Коммивояжеры есть. Пятнадцать человек — от Шпеера. Частным порядком прибыли только женщины. Двенадцать женщин. Всякого возраста. Причины разные: кто — к мужу, кто — за детьми; мы проверим. Всего сорок пять человек. Списки я составил. Также отчет по форме F-317, как положено. Прошу вас.

Он положил на стол Элерту подготовленные бумаги. При упоминании Цюриха Шольц насторожился и перестал собираться уходить.

—А как же этот, приятной наружности? — спросил Элерт.

—Ну, что наружность… Наружность у всех есть. Мои ребята кого-то отметили крестиком. Но, как по мне, так приятных там не было. Гладкие были. Гладкие.

—О каком цюрихском экспрессе речь? — вмешался Шольц.

—А вы разве не слышали? Ах, да! — Элерт вспомнил, что Шольц уезжал в Дрезден и только сегодня вернулся. — Да вот, поступил сигнал из Цюриха: дескать, на этом поезде к нам прикатит некий посланник от Даллеса, чтобы склонить кого-то из наших бонз к сговору, в качестве козыря используя оружие возмездия. И как будто этот таинственный инкогнито располагает чрезвычайно приятной наружностью.

—Такого там точно не было, — вставил Римельт. — Женщины были. Но ведь это же не мужчина, понимаешь, с наружностью.

—Угу… не было, — задумчиво повторил Шольц. Потом обернулся к Элерту: — Позвольте, Макс, я посмотрю список пассажиров.

—Пожалуйста. — Элерт передал ему бумаги и добавил: — Как вы понимаете, информация ушла наверх. Я слышал, даже Борман спрашивал. Но тревога, похоже, ложная. Римельт говорит, никакого инкогнито там не было. Следующий поезд из Цюриха через пять дней. Мы и его проверим на всякий случай. Но я уверен, что и там ничего не будет. Какая-то выморочная ис- тория: приехать в Берлин, чтобы — что? Договориться с фюрером? У наших там мозги закисли от швейцарского шоколада и спокойной жизни.

Шольц нацепил очки и внимательно изучил списки пассажи- ров. Потом поднял глаза на Римельта:

—Скажите, поезд делал остановку на маршруте от швей- царской границы до Силезского вокзала?

Римельт подумал и сказал:

—Думаю, нет.

—Думаете?

—Я спрашивал, какой у него маршрут. Раньше он останавливался, да, в Гёттингене и Магдебурге, но с прошлого года ходит без остановок.

—А этот, конкретно этот поезд, он останавливался или нет?

Физиономия Римельта выразила озадаченность:

—Если конкретно… если этот… Я не могу сказать точно, штурмбаннфюрер. Если остановки отменили, то зачем этому останавливаться?

—А когда, когда вы об этом спрашивали?

—Да вот, накануне.

—Макс, вы не против, если мы с господином Римельтом съездим на вокзал?

Элерт взмахнул рукой:

—Пожалуйста, Кристиан. Для вас — всё, что угодно.

Римельт понял, что скорее всего выпивка сегодня отменяется.

По дороге на вокзал Шольц молчал, никак не реагируя на попытки Римельта пообщаться. В его молчании звенело холодное бешенство, но тугоухий гауптштурмфюрер этого не услышал. Он отчаянно потел и протирал платком круглое лицо и шею, думая о початой бутылке коньяка, припрятанной за настольными часами в столовом комоде.

Сперва начальник вокзала даже не понял, о чем его спрашивают. Два поезда, имея преимущество в расписании, никак не могли разойтись на объездном одноколейном пути: начальнику грозили расстрелом, если он немедленно не решит проблему, ибо один состав вез гаубицы и относился к ОКХ вермахта, а другой — запчасти и оборудование для танковой дивизии «Тотенкопф» и патронировался СС.

Шольцу пришлось трижды повторить свой вопрос, прежде чем потерявший голову начвокзала сообразил, о чем идет речь.

—Помилуйте, господа, — взмолился он, — да откуда же мне знать, где останавливался этот несчастный поезд? Доехал — и слава Богу!

—И все-таки, уважаемый, постарайтесь понять, что я вам говорю, — мягко настаивал Шольц. Маленький, щуплый, в форме штурмбаннфюрера СС он смотрелся внушительнее долговязого начвокзала. — Сию секунду, вот просто немедленно мне необходимо получить исчерпывающие данные по маршруту экспресса Цюрих — Берлин. Понимаете, голубчик?

Посмотрев в светло-серые с прицветом олова глаза Шольца, начальник вокзала все понял. Он как-то сразу успокоился и набрал номер диспетчерской. Поговорив вполголоса с дежурным по станции, он с какой-то заискивающей интонацией сообщил:

—Господа, прошу вас пройти на перрон Б, тот самый. Поезд еще там. У нас такой кавардак сегодня, знаете, все пути заняты. Персонал поезда будет ждать вас на перроне. Начальник и про- водники. Слава Богу, никто не ушел домой. Все там. Слава Богу.

На перроне возле пустого экспресса их дожидалась группа проводников. Одергивая темно-синюю униформу Рейхсбана, к Шольцу приблизился бледнеющий на ходу пожилой начальник поезда. Заикаясь, он только и смог выдавить из себя:

—К вашим услугам… к вашим услугам…

—Не волнуйтесь. Не надо так переживать. Вы ничего не нарушили, — успокоил его Шольц и мягко взял под локоть. — У меня к вам только один, очень простой вопрос: скажите, ваш поезд делал остановки в пути? Я имею в виду станции, не задержки по причине ожидания распоряжений диспетчера. Станции. С вот такой вот платформой. — Он притопнул ногой по асфальту. — Понимаете?

—Так точно, — встрепенулся оживший начпоезда, — поезд остановился.

—По какой причине?

—Кто-то дернул стоп-кран.

—Кто?

—Мы не разобрались. Это было неожиданно, ведь поезд следует без остановок, то есть без запланированных остановок. К тому же задержка была совсем коротенькая, три минуты.

—Три минуты… три минуты… — пробормотал Шольц с какой-то болезненной гримасой на лице. — Где это произошло?

—В Магдебурге. Прямо на станции. Я даже подумал, что, может, что-то изменилось в расписании.

—Хорошо. Скажите, кто-то из пассажиров вышел — в Магдебурге?

—Кажется, да… Магда, Магда, подойдите сюда. — Обернувшись, он подозвал проводницу. Та спешно подошла, на ходу поправляя на голове форменную пилотку с орлом и свастикой. — Ведь это у вас кто-то покинул вагон?

—Да, господин Баух, — кивнула женщина. — Он сказал, что ему повезло. Что не придется возвращаться в Магдебург из Берлина. И вышел… А что? Я же не могла запретить ему выйти. Он военный. Майор. Возвращался после лечения. Сказал, что в Магдебурге у него живет мать. Это обычное дело. Если кто-то хочет выйти раньше, мы никогда не препятствуем…

—Как он выглядел? — перебил ее Шольц.

—Такой… стройный. Брюнет. Я бы сказала, привлекательный мужчина.

Шольц достал из внутреннего кармана фотографию и показал ее проводнице:

—Этот?

Прищурившись, женщина посмотрела на фото.

—Да, это он. Только тот немного постарше. И без усов…

Так же молча возвращались обратно. Шольц сидел на заднем сиденье, Римельт — рядом с водителем. Прежде чем выйти из машины, Шольц, едва сдерживая раздражение, спросил:

—А вам не пришло в голову, Римельт, вам не пришло в голову… вы могли зафиксировать его еще на границе. Хотя бы зафиксировать.

—Виноват, штурмбаннфюрер, — ответил Римельт.

Вновь воцарилось молчание.

Выйдя из машины, Шольц окинул стоящего перед ним с виноватым видом Римельта:

—Сколько вам лет? — спросил он.

—Сорок восемь.

—Хороший возраст для Восточного фронта.

—Простите, штурмбаннфюрер.

—И вы туда отправитесь, дорогой мой, если через неделю этот человек не будет сидеть передо мной здесь, на Принц- Альбрехт-штрассе.

Он сунул Римельту фотографию. Перед тем как войти в здание гестапо, обернулся:

—Хартман, — с брезгливой миной бросил Шольц. — Его зовут Франс Хартман, черт побери.

С фотографии, ослепительно улыбаясь, на Римельта смотрел мужчина стопроцентно приятной наружности.

Вольгаст, Померания, 23 января

В гау Померания Дальвиг отправился не случайно. Советскому командованию стало известно, что здесь, предположительно в районе прибрежного городка Вольгаст, складировано большое количество оксида урана. Это было похоже на правду, поскольку Вольгаст находился в сорока километрах от острова Рюген, где в октябре немцы провели подрыв урановой установки, и в двух шагах от ракетного центра Управления вооружений сухопутных сил под городом Пенемюнде.

Накануне Нового года Берия провел оперативное совещание, куда были приглашены нарком госбезопасности Меркулов, руководитель внешней разведки Ванин, начальник ГРУ Ильичев, начальник ГУК Смерш Абакумов, а также начальник 4-го Управления НКВД Судоплатов. Там он поставил следующую задачу:

—Вы, конечно, слышали про миссию «Алсос» наших заокеанских союзников, которые вслед своим наступающим войскам пустили группу ядерных физиков во главе с белогвардейским эмигрантом Борисом Пашковским — Пашем, как он себя назвал. Их задача — искать на территории рейха немецкие лаборатории, немецких ученых, немецкие научные документы, а главное — немецкие материалы для изготовления атомной бомбы, в первую очередь уран. Нам тоже надо предпринять усилия по установлению мест хранения немецкого урана на пути наших войск. Немцы захотят перетащить его поближе к западной границе, а наши верные друзья американцы — умыкнуть его у нас из-под носа. Надо этого не допустить.

Узнав о намерении командования проинспектировать ос- татки резервной армии на севере Германии в канун ее окончательного перевода в действующие войска, Дальвиг постарался войти в состав делегации ОКХ, и ему это удалось. По сути, инспектировать было уже практически нечего: в ведении резервистов остались лишь части, выполнявшие задачи охраны важных военных объектов, разбросанных в Померании; задействованные в них немногочисленные счастливчики с возрастающим страхом ожидали, когда лихорадочно формирующаяся группа армий «Висла» поглотит их жизнёшки, бросив их под каток Белорусских фронтов Жукова и Рокоссовского. Именно обстоятельству сомнения и страха Дальвиг придавал особое значение.

Штеттин, как и другие приморские города, поражал своей пустынностью: жители, из тех, что могли, уехали вглубь страны, подальше от наседающих большевиков, которыми люди Геббельса запугивали их день и ночь. Казалось, здесь осталась только армия с ее танками, самоходками, грузовиками, пушками и ползущими в разные стороны серыми колоннами замерзших солдат. Впрочем, кое-где пока еще работали пивные и лавки со скудным набором продуктов и вещей первой необходимости, которые можно было приобрести за рейхсмарки, — в основном для обслуживания всё тех же военных. По ночам откуда-то из восточных глубин доносился гул артиллерийской канонады.

На Ганзейском разводном мосту, соединяющем две части города по Одеру, к Дальвигу обратился бородатый старик в заношенном драповом пальто и таким же видавшим виды футляром для скрипки под мышкой:

—Милостивый государь, может, вы вспомните, на каком такте заканчивается экспозиция симфонии ля мажор Моцарта? Представляете, забыл!.. Двести первая в каталоге Кехеля. Заканчивается — и повторяется. А на каком такте… Не помните? Там потом триоль во второй скрипке и альте. Вот беда… И спросить некого.

На него уставились водянистые, прозрачные глаза, и Даль- виг подумал, что, вероятно, старик не в себе.

—Не могу знать, уважаемый, — ответил Дальвиг. — Я, как бы это сказать, по другому ведомству. А вы, наверное, в оркестре играете?

—О, да, — печально кивнул старик, — в симфоническом оркестре.

—Тогда, может, проще будет спросить у дирижера?

На губах старика возникла снисходительная улыбка.

—Каждый музыкант, сударь, должен знать свою партитуру назубок, — важно изрек он. — Если оркестр хороший, участие дирижера минимально.

Дальвиг приподнял фуражку и двинулся дальше. Дойдя до бастиона, он обернулся. Старик стоял на мосту один-одинехонек и, закрыв глаза, плавно водил в воздухе руками.

В комендатуре, облюбовавшей здание галантерейного магазина на Параденплатц, Дальвиг сумел получить список некоторых объектов в Померании, к охране которых были привлечены резервисты, — в основном военных складов и промышленных предприятий.

—Я не вижу здесь Грайфсвальда, Иккермюнде, Штральзунда, Вольгаста, — заметил Дальвиг, изучая список. — Там тоже разбросаны интересующие ОКХ подразделения.

—Да, это так, — свистящим голосом ответил простуженный капитан с обмотанной несвежим бинтом шеей. — В Грайфсвальде и Иккермюнде — по два объекта. В Штральзунде никого нет. В Вольгасте — один объект. Только в Иккермюнде и Вольгасте что-то такое, что контролируют СС. Что-то секретное.

—А что же там делают наши?

—Так ведь людей не хватает. Фронт-то — вон он. Там у них что-то такое, не работающее. Просто стерегут, чтоб не растащили. Гестапо же — белая кость. Приедут, понюхают, устроят выволочку — и купаться.

—Что?

—Ну, то есть по своим делам. У них дела́-то ведь — о- го-го. — Губы капитана растянулись в кислой ухмылке. — К тому же фронт рядом. Всё смешалось — СС, вермахт.

—Ну-ка, покажите. — Дальвиг взял у капитана второй список. — А командир вот этого подразделения, вот этот — оберлейтенант Рудель, он где?

—Рудель? Он, знаете, то в Грайфсвальде, то в Вольгасте. И там, и там его ребята.

—Мне надо встретиться с оберлейтенантом Руделем.

—Хорошо, — кивнул капитан. — Я могу его вызвать.

—Не надо. Я сам туда съезжу.

Узнав, что Рудель сейчас в Вольгасте, Дальвиг сперва приехал в Грайвсвальд, чтобы ему оттуда указали, где находится Рудель, и только потом отбыл в Вольгаст.

Близость моря была заметна с первых шагов — на безлюдных улочках кукольного городка если кто и встречался, то преимущественно матросы. Верфь в проливе Пене, рассекающем городок на островную и материковую части, была утыкана военными кораблями, ожидающими ремонта. Несмотря на ветра, студеный воздух до самой Ратушной площади пропитался смесью солярки с гарью костров в железных бочках, возле которых грелись военные.

Прибыв в город, Дальвиг сразу направился к объекту охраны, разместившемуся в заброшенной мельнице на окраине. Остановившись в трехстах метрах от окруженного колючей проволокой кирпичного амбара с полустертой надписью «1880. Отто Вендорф», он захлопнул дверцу своего «опеля» и по тропе из обледенелой глины и прошлогодней травы пошел, оскальзываясь, к караулке, рядом с которой переминался с ноги на ногу озябший обершютце.

—Хайль Гитлер, — попытался выкрикнуть, но смог лишь едва просипеть обершютце.

Дальвиг махнул рукой:

—Пошли внутрь, сынок.

Навстречу Дальвигу вскочили двое немолодых резервистов, которые согревались чаем и играли в карты. Дальвиг снял перчатки, фуражку, подошел к печке и прижал ладони к горячему металлу.

—Ну что, ребята, скучаете без дела? — спросил он.

—Никак нет, господин майор, — ответил небритый ефрейтор. — Несем службу.

—Служба на фронте. А тут — курорт. Что охраняем?

—Не можем знать.

—А где эсэсовцы?

—Да их тут и не было. Неделю назад наведались и ушли.

—Понятно, — сказал Дальвиг. — Ну-ка, пошли посмотрим, что у вас там? Может, и охранять-то нечего.

Никто не осмелился перечить инспектору из ОКХ, и по уз- кому коридору они прошли в деревянный амбар, расширенный за счет пристроенного к нему ангара. За дубовой дверью взору открылись ряды поставленных друг на друга металлических бочек.

Дальвиг подошел ближе. На некоторых бочках была видна трафаретная надпись — «Uranium oxid».

— Черт знает, чем вы тут занимаетесь, — проворчал Дальвиг.

Они вернулись в корпус мельницы.

Дальвиг взял со стола стакан, понюхал его, налил воды из чайника и выпил.

—А оберлейтенант Рудель, где он?

—Он в городе, — ответил ефрейтор. — На Хеллерштрассе он снимает комнату.

Оберлейтенант Рудель оказался розовощеким, очень подвижным, хотя и несколько одутловатым мужчиной лет со- рока с усами на итальянский манер. Он был умен, внимателен, предупредительно исполнителен. И он боялся. Дальвигу повезло. Руделя буквально трясло от страха при одной мысли очутиться на русском фронте, дыхание которого обжигало все более чувствительно. И произойти это могло в любой момент.

—Откуда ты, Рудель?

—Тюрингия. Веймар, господин майор.

—Гёте, Ницше, Шиллер.

—Еще Лист.

—Да, Лист. Кому всё это теперь нужно?

—Нашим детям.

—У тебя есть дети?

—Дочь, господин майор. Четырнадцати лет. Живет в Веймаре с моей матерью.

—А жена?

—Жена сбежала. Это теперь часто бывает.

—Сбежала… Ну, да, конечно.

—Я уже не думаю об этом.

—Может, оно и к лучшему. У нас одному подполковнику жена изменила. Лет пятидесяти, как он сам. Хотел стреляться. Но подвернулась ему молодуха — бабёнка хоть куда, кровь с молоком. Стенографистка его. И ничего, ожил. Даже помолодел, сукин сын.

—Не всем так везет, господин майор.

—Только тем, кто этого хочет.

—Тут вы правы. Но пока мне хочется одного — увидеть свою дочь.

—Ты мне нравишься, Рудель. Будет жаль, если русская пуля оставит твою дочь сиротой.

—А что, господин майор… для этого есть какие-то основания?

—Война, дружок. Основания сыграть в ящик есть у каждого.

—Но мы здесь, кажется, заняты… у нас — задание…

—Ну-ну, не пугайся так. Всему свое время. Ты же понимаешь, любое задание может быть отменено. А может продолжаться столько, сколько понадобится.

Служебный «опель» Дальвига медленно ехал вдоль городской верфи. В просветах ограды мелькали серые контуры складов, цехов, эллингов, стоящих в доках судов. Издали время от времени слышались холодные удары рынды и отрывистые звонки корабельной сигнализации. На телеграфных столбах расселись нахохлившиеся чайки, которые упрямо противостояли свирепому натиску ветра с моря. Впереди показался связывающий с островом Узедом через залив бетонный мост с вертикально стоявшей откидной частью и закрытым шлагбаумом, возле которого расслабленно курили бойцы контрольного пункта.

—Там, что ли, рабочий лагерь? — спросил Дальвиг.

—Да, на острове, — ответил Рудель. — «Карлсхаген».

—Большой?

—Не знаю. Я там не был. Говорят, большой.

—А здесь тогда что?

—Здесь? Дулаг. Пересыльный лагерь для военнопленных. Недалеко от нашего объекта. Их используют, если нужно что-то куда-то перетащить, выкопать, разобрать какие-то завалы, ну, всякое такое.

—Ей-богу, курорт, — покачал головой Дальвиг.

В пивном подвале рядом с городской почтой, куда Дальвиг затащил Руделя, чтобы согреться и заодно перекусить, было многолюдно и накурено до слезящихся глаз. Из блюд подавали только селедку по-бисмарковски — нарезанную полосками рыбу, вымоченную в кислом маринаде, с жареным картофелем или просто — на куске хлеба. В глубине зала то и дело раз- давались взрывы хохота и женский визг. Старик-аккордеонист с папироской в зубах меланхолично наигрывал популярную до войны мелодию «Такая одинокая прекрасная дама», жмурясь то ли от удовольствия, то ли от густого табачного дыма. Где-то разбили посуду, где-то ругались, чей-то сиплый голос с явным польским выговором внушительно вещал: «Русская водка, конечно, дерёт, но в ней чувствуется злоба, характер. А эта — ни то ни сё, пойло какое-то гладенькое».

—Это кто же там тявкает? — удивился Дальвиг.

—Пашек, поляк, из дулага, — пояснил Рудель. — Помощник коменданта. На нем там всё держится. Говорят, на прошлой неделе его чуть не убили. Русские. Троих на воротах повесили. Как выпьет — дурит, ругается. Никто внимания не обращает. Ему можно.

—Ты его знаешь?

—Конечно. Все вопросы с военнопленными решаются через Пашека.

Дальвиг попытался поднять кружку с пивом, но жестокий тремор в руке не дал ему это сделать, и тогда он нагнулся, чтобы отпить, не отрывая кружку от стола.

—Прозит.

Пиво оказалось теплым. Дальвиг ребром ладони вытер губы.

—Ты мне нравишься, — сказал он. — Я постараюсь помочь тебе остаться здесь.

—Благодарю, господин майор, — растроганно отозвался Рудель и даже выпрямился, сидя на скамье.

—Когда я уеду, напишешь рапорт в Цессен на имя полковника Пруске. Адрес уточнишь в комендатуре: полковник Пруске. Напишешь: майор Дальвиг был в Грайфсвальде и Вольгасте, где тщательно изучил обстановку, показал себя в высшей степени квалифицированным, опытным, ответственным специалистом, глубоко вникающим в суть дела. Выскажешь пожелание, чтобы в дальнейшем именно я курировал ваше подразделение. А там уж мое дело. Всё запомнил?

—Так точно.

—И вот еще что: любые изменения в режиме охраны объектов, любые намерения СС по переквалификации их статуса или переводе на новое место — сразу звонок мне. От этого будет зависеть твое положение.

—Понял, господин майор. Не сомневайтесь.

—И с этим, с Пашеком, поближе сойдись. Он еще пригодится.

Mагдебург — Берлин, 23 января

Hа вокзал Магдебурга Шольц прибыл самолично. За неполные три часа он вытряс душу из персонала, который присутствовал в момент остановки экспресса Цюрих — Берлин. Узнать удалось немногое. Начальник вокзала смог лишь подтвердить, что остановка поезда расписанием предусмотрена не была и что через три минуты — точнее, через две минуты сорок пять секунд — поезд двинулся дальше.

Дежурный по станции — подслеповатый старик с плохо выбритыми щеками — даже не смог идентифицировать сошедшего с поезда по фотографии. Уборщица вспомнила, что в руках у него был дорожный кофр, но лица тоже не запомнила, хотя в общих чертах описала фигуру.

В сухом остатке информация выглядела так: на главном вокзале Магдебурга поезд, следовавший по маршруту Цюрих — Берлин, был принудительно остановлен неизвестным; с поезда сошел мужчина средних лет в форме майора вермахта, возвращавшийся, предположительно, из Цюриха после лечения: приятной наружности, крепкого телосложения, среднего роста, в руках — дорожный кофр; якобы в Магдебурге живет его мать. По фотографии опознан как Франс Хартман, досье — отдел IVС1 центрального аппарата гестапо.

—Всё, — отрезал Шольц, с трудом сдерживая раздражение, — потеряли. Теперь он в Берлине. В Берлине, Римельт!.. Значит, так: фото размножить и — во все районные отделения орпо. Патрулям — то же самое. Чтоб у каждого было перед носом! И где зольдбух отмечают, в военную комендатуру — тоже. Хотя документы он, конечно, сменил. Да и погоны скорее всего… Съемные квартиры, отели — всё перетряхнуть. Римельт, — тонкий палец Шольца твердо стукнул о край стола, — в ближайшие две недели — чтоб носом рыть! Ясно? Без сна и отдыха, без сна и отдыха!

Шольц не ошибся. Покинув поезд, Хартман в кабинке вокзального туалета сразу же сжег документы майора. Затем он достал из кофра темный костюм, полупальто и шерстяную бретонскую кепку, переоделся, переложил в нагрудный карман кеннкарте, которую извлек из подошвы ботинка, и вышел на привокзальную площадь уже как Зигфрид Любке, сотрудник франкфуртского отделения Управления обмундирования и снаряжения вермахта в ранге оберстлейтенанта. По пустынной Айнштайнштрассе Хартман вышел на Шляйнуфер и, пройдя до конца железнодорожных путей, спустился к Эльбе. Там он утопил подо льдом кофр с формой майора и быстро вернулся на площадь, где ни на миг не стихало движение техники и воинских формирований. Надо было спешить. Потолкавшись среди военных, Хартман узнал, что один из грузовиков со связистами 12-й армии как раз отъезжает в Берлин. Солдаты влезали в кузов, закрытый брезентовым тентом, офицер расположился в кабине «опеля блитц» рядом с водителем. После короткого разговора с офицером Хартман предъявил свой зольдбух и, отказавшись от предложения уступить ему место в кабине, забрался в кузов к связистам. За два часа монотонной езды военный патруль остановил их трижды для проверки документов. В три часа пополудни Хартман спрыгнул из грузовика в берлинском районе Целендорф.

Вернувшись на Принц-Альбрехт-штрассе, Шольц зашел в кабинет к Гутенкопфу.

—Слушай, а что Гесслиц? — спросил он. — Я просил наблюдать за Гесслицем.

Гутенкопф непонимающе уставился на него, потом встрепенулся, сообразив, о чем речь, и пожал плечами:

—Ничего. Подобрал на улице маленькую девчонку и возится с ней, как нянька.

—Ты вот что, проконтролируй его. Сейчас особенно… но аккуратно.

В голове Шольца возник образ белого шпица, который ждал его дома, и сердце его смягчилось на несколько долгих секунд.

Бытовая сторона жизни Гесслица и в самом деле претерпела изменения. Когда под утро он вернулся с работы, дыша перегаром, фрау Зукер неожиданно резко, чего с ней никогда не бывало, отчеканила, глядя в пол:

—Хочу вас предупредить, Вилли, если вы будете продолжать выпивать, то я отдам девочку в «Лебенсборн». Я слышала, они принимают беспризорных детей. Девочка достаточно натерпелась, чтобы еще общаться с пьяницей.

Гесслиц ничего не сказал, но выпивать после этого бросил. Девочку звали Сента. Всякий раз, когда он отпирал замок и заходил в переднюю, она стояла в дверном проеме, прижав руки к груди, и молча глядела на него огромными голубыми глазами. Правду сказать, Гесслиц понятия не имел, как общаться с маленьким ребенком, поэтому без лишних раздумий он решил говорить с нею, как с ровней: «Стоишь? Ну-ну. А мы-то сегодня такого леща повязали, любо-дорого, — вот с таким пистолетом!» Или: «Что, брат, не спится? Эхма. А ты сосиски в уме считай. Или пивные кружки. Я так и засыпаю. Не умеешь считать? Так я тебя научу». Со сном у нее и впрямь были проблемы. Она боялась оставаться одна. В спальне под периной она сжималась в комок, тело ее колотила дрожь, глаза влажно блестели в темноте. Тогда он присаживался на постель и долго сидел неподвижно, сгорбленной глыбой, пока она не успокаивалась, забывшись глубоким сном. Вздохнув, он перебирался на продавленную тахту в углу комнаты и тихонько ложился там, мысленно уговаривая себя не храпеть.

Сегодня он заскочил домой днем и застал фрау Зукер сидящей на скамейке в сквере возле дома. Сента, свесив ноги, сидела возле нее. Гесслиц примостился рядом.

—Что, так и не разговаривает? — спросил он.

—Почему? Разговаривает, — ответила фрау Зукер и погладила девочку по голове. — Только мало. И играть не хочет. Сидит со мной, как старушка. Я вон лопатку ей отыскала, совочек — снег копать. Не хочет.

—Мда. — Гесслиц горестно посмотрел на Сенту, которая не слушала их, болтая ногой. — А я на минутку. Банку колбасы принес. На ужин.

—Хорошо, Вилли. Я разогрею.

—И сами. Сами тоже поешьте. Прошу вас.

—Спасибо. Я на картошке. А это пусть Сента кушает. Ей сейчас надо.

Через полчаса Гесслиц вышел на улицу, чтобы вернуться на работу. Он прошел почти до поворота, как вдруг замер на месте. Постояв секунду, он медленно вернулся к дому и уставился на фонарный столб, не веря своим глазам. На закопченной поверхности столба синим мелом была нарисована свастика. Это был знак, оставить который мог только один человек — Франс Хартман.

—Чего тебе?

Мюллер собирал бумаги в папку, чтобы идти с докладом к Кальтенбруннеру. Осторожным шагом Шольц приблизился к столу шефа.

—Есть информация, Генрих, — сказал он несколько неуверенно.

—Что там еще?

—Насчет гостя из Цюриха.

—Из Цюриха? Его обнаружили?

—Нет. Пока нет.

—Не понимаю, причем здесь ты? Дело ведет Элерт.

—Элерт сбросил дело Римельту. На том и кончилось. Гость сошел в Магдебурге.

—Ну, да, я знаю. И что?

Не переставая перебирать бумаги, Мюллер бросил на него рассеянный взгляд.

—А то, что я установил его личность.

—Вот как? И кто же это?

Шольц выдержал театральную паузу, заставившую Мюллера прервать свои приготовления, и тихим голосом произнес:

—Хартман. Франс Хартман.

Брови Мюллера подскочили кверху:

—Что, тот самый?

—Так точно, тот самый.

Мюллер медленно отложил папку в сторону и сел на край стола:

—Он что, с ума сошел?

—Не думаю. Вероятно, у него не было иного выхода. Вы же помните, с кем он вел игру.

—Ах, вот оно что… полуфранцуз…

—Вот именно. Вся эта возня вокруг урановой бомбы. Скорее всего Шелленберг не захотел действовать через свою агентуру. Опасается ловушки. Ему нужно убедиться лично, а выехать из страны в момент активного наступления красных бригадефюрер не может. К тому же, насколько я понимаю, Даллес — джокер. Очень опасно.

—А что, этот твой Хартман, он теперь работает с УСС?

— А почему нет? УСС, Интеллидженс сервис — это близко.

—Тут важно понимать, кто инициатор?

—По моему разумению, коль скоро Даллес засылает эмиссара, а не наоборот, идея скорее всего исходит от него.

—Не факт. — Мюллер сунул руку в карман галифе, извлек оттуда мятую пачку сигарет и закурил. — Не факт.

Выпустив через ноздри дым, Мюллер с отвращением посмотрел на сигарету.

—Черт знает, из чего стали делать «Оберст», — проворчал он. — Один дым остался. Тебе не понять, ты не куришь. — На его тонких губах мелькнула ироничная усмешка. — Не куришь, не пьешь — идеальный работник.

— Физиология подвела, — смутившись, парировал Шольц. — Либо работа, либо — всё остальное.

—А я сочетаю. — Он затянулся. — Конечно, не стоит доводить дело до градуса Кальтенбруннера, но и расслабляться нужно уметь. А ты вон какой бледный. Жопу рвать тоже надо со смыслом. На нынешних пирогах карьеры уже не сделать.

—Ну, что вы, Генрих, о какой карьере может идти речь?

—Как о какой? О карьере отщепенца. Или, если угодно, карьере выжившего. — Ироничная ухмылка вновь тронула его губы. — Не напрягайся ты так. Через пятнадцать минут у меня доклад наверху — я скажу, что мы будем биться до конца и ляжем все штабелями.

—Да нет… я понимаю.

—Ну, раз понимаешь, тогда не будем называть вещи своими именами, пока есть такая возможность. Сегодня русские взяли Лабиау и Даркемен. Не слышал? Так знай: от Лабиау до Кенигсберга — чуть больше сорока километров; от Даркемена — сто. При таком положении вещей меня меньше всего занимает, что там в необитаемых мозгах Риббентропа с его мольбами о мире. — Он сделал выразительное ударение на слове «что». И продолжил: — Прусская система наплодила прорву глупых дураков.

—А что, бывают дураки умные? — улыбнулся Шольц.

—Бывают. Умный дурак помалкивает.

Внешний вид Мюллера являл крайнюю степень утомления: веки набрякли, покраснели и мелко подрагивали, цвет лица — чуть румянее собственного кителя, и только взгляд оставался таким же пронизывающим, как обычно. Последние дни Мюллер работал без отдыха, даже спать частенько оставался у себя в кабинете. Наседающие со всех сторон войска противника ежедневно ставили перед ним новые задачи, а тут еще непрекращающиеся требования Рейхсканцелярии ускориться с рассмотрением дел июльских заговорщиков, с которыми он и так особо не церемонился. Только сегодня в Плётцензее повесили Хельмута фон Мольтке, между прочим, правнучатого племянника автора теории блицкрига, победителя трех войн и одного из основателей Германской империи, что дало повод для заступничества со стороны некоторых влиятельных особ, тем более что и обвинение против тридцатисемилетнего юриста не содержало инвектив, угрожающих смертной казнью. Однако председатель Народной судебной палаты Фрейслер рассудил иначе. Накануне, когда Мюллер садился в автомобиль, его остановила жена осужденного, статная, аристократичная графиня Фрея фон Мольтке. Она унизительно рыдала и умоляла спасти мужа. Но что мог сделать шеф гестапо? Проникнувшись сочувствием, Мюллер распорядился использовать при казни не рояльную струну, как это было принято в отношении заговорщиков 20 июля, а обычную веревку и мыло.

Многозначительная пауза несколько затянулась.

—Так что будем делать с Хартманом? — спросил Шольц, желая вернуть беседу в деловое русло.

—Ищи его, Кристиан, ищи. Но — тихо. И помни: если не знаешь, как поступать в создавшейся ситуации, выбирай так- тику выжидания, а такая тактика требует либо замереть и не предпринимать ничего, либо подстраховаться. Я ясно изложил, Кристиан?

—Вполне.

—Вот и действуй. — Мюллер ловко свернул из бумажного листа фунтик и сплюнул в него. — И держи в голове вопрос: что на всё это сказал бы Каммлер? Каммлер — значит Борман. Борман — значит преуспеть в карьере выжившего. Или отправиться на виселицу. Просто будь внимателен, Кристиан. Оступишься — ко мне не приходи. Сорвешь банк — поговорим.

Поняв, что разговору конец и что он на свою голову перенял дело эмиссара Даллеса, Шольц поднялся, кивнул и пошел к вы- ходу. В дверях его остановил голос Мюллера:

—Если найдешь его, я бы хотел с ним встретиться.

Швейцария, Венген, 23 января

Горы Чуешев не любил. Выросший в российской глубинке, среди кустистых полей Орловщины, он, бывая на Кавказе, через какое-то время начинал тяготиться ограниченностью пространства. Среди гор ему не хватало неба, глаза невольно искали горизонт. Однако приехав в высокогорную деревню Венген, рассыпанную в узкой долине Бернских Альп, он был ошеломлен живописностью обледенелых исполинов Эйгер, Мёнх, Юнгфрау, словно суровые часовые, обступивших ее со всех сторон.

По дороге в Венген их накрыла метель. Хаотично несущиеся со всех сторон хлопья снега мгновенно залепляли лобовое стекло, дворники едва успевали их смахивать. Машина медленным шагом преодолевала сопротивление стихии по петляющей, узкой, разбитой дороге, не предназначенной для автомобилей. Когда наконец они добрались до маленькой, зацепившейся за склон гостиницы под названием «Эдельвейс», стояла непроглядная ночь. Чуешев взял ключ у заспанной хозяйки, записал номер на имя Франса Хартмана с дамой (хозяйка уверяла, что это не обязательно, но Чуешев настоял), после чего подхватил чемодан, и они поднялись этажом выше. Там, едва добравшись до постели, они в изнеможении свалились в беспробудный сон.

Утром он проснулся ровно в семь: никакая усталость не могла заставить его встать позже раз и навсегда установленного срока. Он повернулся на бок и целый час смотрел на ее лицо, во сне обретавшее детскую чистоту: все наслоения возраста словно слетали с него, озаряя каждую черточку светом безмятежности. Еле заметная родинка на переносице, припухшие губы, светлая прядь на распаренном румянце щеки, маленький, изящный подбородок — он мог смотреть на нее бесконечно. Короткий вдох, дрогнули и мелко задрожали веки, она открыла глаза. Секунда — на губах мягко проступила приветливая улыбка.

—Привет.

—Привет.

—Ты не спишь?

—Нет.

—Чем занят?

—Смотрю на тебя.

—И как?

—Здо́рово.

Комната была просторная, по-деревенски уютная, с низким, пересеченным массивными балками потолком. В углу стоял таз и кувшин с водой для умывания. Маленькие окна закрыты шторками с витиеватым орнаментом. На грубо оштукатуренных стенах висели тусклые офорты с испанскими пейзажами. Пузатый дубовый комод, изразцовая печка, покрытые козьими шкурами кресла.

Накинув на плечи теплый овчинный плед, они вышли на бал- кон. Еще не все звезды исчезли в светлеющем небе. Еще ночная тьма цеплялась за синие подошвы гор. Но всё вокруг уже дышало пронзительной свежестью. Кружащий голову воздух был легкий и ломкий, как лед. Вот первый луч робко протиснулся в расщелину между скал, окрасив крыши искрящимся ультрамарином. Минута, другая — и широкий поток солнечного света, словно вода, прорвавшая плотину, неудержимо хлынул в оживающую долину.

Чуешев обнял Элен, прижался щекой к ее мягким волосам. Просто не верилось, что это происходит с ними сейчас, в эту ми- нуту, так бесконечно далеко от городов и войны.

Дни полетели, как во сне. Утром хозяйка накрывала стол с двумя разновидностями безымянного сыра («его делает старый Клаус с дочками, там, ближе к Лаутербруннену»), прозрачными ломтиками вяленого на воздухе мяса («наш мясник Кристиан, бирюк, у него луга на левом склоне; с солью перебрал, не находите?»), вареным картофелем и кусочком орехового пирога, который она сама выпекала затемно («всё свое, всё свое»). Кофе не было, пили горячий травяной чай с медом.

Потом шли гулять. Как ни странно, в деревне и окрестностях было людно. Дело в том, что сюда были интернированы некоторые военнопленные. Английские и американские летчики маялись от безделья, играли в футбол, раздевшись до пояса, гоняли на лыжах; американцы пытались приобщить товарищей по не- счастью к бейсболу, но безрезультатно, игра никого, кроме них, не захватывала. Встречались и польские военные. Они ходили группами, приставали к женщинам, надирались в харчевнях, орали песни и ругались с англичанами, считая, что те их предали, не вступив вовремя в войну и не защитив их теперь от Сталина.

Как-то Чуешев зашел в хлебную лавку, чтобы купить пирожков к ужину. Когда он вышел, то увидел, как двое подвыпивших поляков в заношенной до сальных пятен форме пристают к Элен. Он попытался увести девушку, но его грубо отпихнули, пригрозив отверткой. Один из поляков смачно хлопнул Элен по ягодице, приглашая прогуляться. Сергей оглянулся по сторонам — пусто, никого рядом не было; тогда он сунул кулек с пирожками в руки Элен, и двумя короткими ударами в челюсть отправил назойливых ухажеров в ближайшие сугробы. Онемевшая Элен в восхищении уставилась на него.

—Ничего особенного, — смущенно пояснил он. — Просто брал уроки бокса. Забудь.

Чуешев совсем не умел стоять на лыжах, но опытная Элен за пару дней научила его более-менее сносно управляться с лыжным снаряжением; а когда он падал, она с хохотом засыпала его снегом, пока он не притягивал ее к себе, чтобы поцеловать в смеющиеся губы. Обедать почти никогда не удавалось, зато к ужину они являлись голодные, как волки в бескормицу, и жадно ели все, что могли предложить в харчевне, не задумываясь о вкусе, большими глотками запивая еду теплым красным вином. Помимо них в гостинице проживала только престарелая пара из Лозанны. Вечером все усаживались перед камином, лениво болтали о пустяках, читали книги.

Они много разговаривали, все больше узнавая друг друга. Так много разговаривать им еще не приходилось. Княжна рассказывала о своей семье, о покинутом после октябрьского переворота доме в Ораниенбауме, о матери, погибшей в автомобильной катастрофе, об отце, не смирившемся с потерей Родины и помогавшем Белому движению до тех пор, пока оно не сошло на нет. Сама Элен не помнила Россию, но отношение к ней претерпело у нее эволюцию от полного неприятия советского режима до сочувствия в период военного столкновения, что стало причиной глубинного конфликта с отцом, который замкнулся, стал вести себя отчужденно, но при этом страдал от недопонимания с дочерью, ибо души́ в ней не чаял.

Тогда же они поднялись на так называемую Вершину Европы — обледенелый перевал Юнгфрауйох, соединяющий два пика Бернских Альп — Юнгфрау и Мёнх. Около полутора часов маленький поезд, состоящий из двух вагонов, полз, погромыхивая, по зубчатой железной дороге вверх, через туннель, по снежным хребтам горных пород, до самой седловины, покрытой фирном и льдом, а далее — пешком к примостившейся на краю ледника Алеч высокогорной обсерватории с туманным названием «Сфинкс». Отсюда открывалась «панорама Вселенной», как восхищенно сказала Элен. С левой стороны словно чья-то могучая рука небрежно бросила на подножие серых скал испещренное натянутыми складками бело- снежное покрывало, с другой — ледник утекал в облачную дымку небес огромным пространством безупречной белизны и покоя.

—Бог мой, — прошептала Элен, растерянно глядя вдаль, — какие мы маленькие.

Накатавшись на собачьих упряжках по голубым полям Алеча, заглянув в телескоп обсерватории, да так и не разгадав загадку «Сфинкса», пропустив напоследок по рюмке местной вишневой самогонки, они возвращались тем же поездом, усталые и довольные, хрустели купленными в продовольственной лавке тминными сухариками и разглядывали панорамы величественных склонов, не переставая восхищаться их красотой.

Сергей смотрел и смотрел на нее. Он мог смотреть на нее бесконечно.

Вечером под тихое потрескивание дров в камине пили глинтвейн с корицей, кардамоном и имбирем. По швейцарскому рецепту полагался еще апельсин, но апельсинов давно не видели — ни свежих, ни сушеных. Мерно тикали ходики на стене; пристроившись в ногах, мурлыкал кот.

—По тому, как ноют мои ноги, могу предсказать, что завтра будет метель, — сказал месье Жофруа и выжидательно посмотрел на свою жену Сюзи, которая разглядывала старый женский журнал. — У меня на этот счет надежный барометр — ревматизм.

—Ах, дорогой, ты чересчур часто говоришь о своем ревматизме. — Супруга сняла с носа очки. — Если ты про него забудешь, он пройдет сам. Вот недавно у меня был насморк. Я ему сказала, строго сказала: не буду тебя замечать! И забыла о нем. Так что вы думаете? На другой день его и след простыл! Кажется, доктор Фрейд писал: все болезни от самовнушения.

— Доктор Фрейд, дорогая, занимался другими вопросами, — поджал губы Жофруа. — Не очень приличными, насколько я помню.

На губах Элен блуждала снисходительная улыбка.

—Ну, значит, кто-то другой, какая разница? — отмахнулась Сюзи. — Мне рассказывали про одну женщину: у нее пропал слух. Так вот она внушила себе, что обязательно будет слышать, обязательно. Просто думала об этом все время. И voilà — слух к ней вернулся сам по себе… Хоть вы мне верите, Макс?

—Разумеется. — Чуешев повернул к ней абсолютно серьезное лицо. — Может, я и не поверил бы вам, мадам Жофруа, если бы сам не слышал историю про одного солдата. На войне у него оторвало палец. Вот этот, мизинец. Ему он очень был нужен, так как в обычной жизни солдат играл на скрипке. Как быть? Вот ровно таким же образом, как в вашем рассказе, он решил не смиряться и стал думать, что палец у него по-прежнему есть. Назло всему! Невероятно, но однажды ночью, когда солдат спал, мизинец у него вырос до своего обычного размера единственно усилием мысли, как хвост у ящерицы… Правда, плохо сгибался.

Элен не сдержалась и прыснула от смеха.

—И зря ты, Элен, так реагируешь, — с упреком обратился он к ней. — Сама-то подумай!

Тут уже расхохотались все, а мадам Сюзи — задорнее других.

—Ах, какой же вы шутник, Макс! — обмахивала она ладонями раскрасневшиеся щеки. — Не буду больше вам ничего рассказывать. Никогда. И не просите.

Когда все отсмеялись, Сюзи предложила:

—Сейчас я приготовлю чай, и давайте будем играть в гуся.

Элен с Сергеем вышли на террасу. Он закурил. Черные глыбы гор, украшенные синей пеной снегов, казалось вот-вот сдвинутся с места. Из-за маковки Мёнха золотым нимбом выплывала полная луна. Элен мягко скрестила на груди руки, задумчиво глядя куда-то вдаль. Потом тихо, как будто про себя, на чистом русском языке произнесла:

Неожиданно стоявший позади нее Чуешев также на русском продолжил:

В изумлении Элен резко повернулась к нему. В огромных блестящих глазах ее заметался немой, взволнованный вопрос.

—Гёте, — сказал Сергей.

Помолчав, она неуверенно поправила:

—Лермонтов.

Долгое время никто не произнес ни слова. Наконец, Элен чуть слышно спросила:

—Так, значит, ты оттуда?

Еле заметно он кивнул. Затянулся, выпустил в сторону дым. Потом произнес:

—Война, любимая. Война…

Элен закрыла глаза, прижав пальцы к переносице, медленно отошла к краю террасы, оперлась о перила. Сокрушенно пока- чала головой.

—Какой ужас, — тихо всхлипнула она. — Ужас. Будет метель.

Через два дня их отдых заканчивался.

Берлин, сад Бланкенфельде, 23 января

К трем уже опустились первые сумерки. Сев в поезд на «Кайзерхоф», Гесслиц спустя двадцать минут вышел на конечной станции красной линии подземки «Винеташтрассе — Панков». Следивший за ним из соседнего вагона тип задержался на выходе и, выждав немного, пошел следом. На Мюленштрассе Гесслиц сел в трамвай, идущий в Нидершёнхаузен. Далее он внезапно спрыгнул с подножки на Кастаниналлее и скрылся в черной арке доходного дома. Гесслиц знал Берлин, а вот его «хвост» явно не мог этим похвастаться: двор оказался проходным, и пока преследователь искал в темноте выход, Гесслиц обогнул здание снаружи и успел заскочить в трамвай с указателем маршрута на Бланкенфельде.

Голубая свастика на фонарном столбе означала Бланкенфельде. Вернее, школьный сад Бланкенфельде в северной части города. В годы войны громадная территория ботанического комплекса использовалась для снабжения берлинцев сельхозпродукцией. Здесь, в дубовой рощице вокруг геологи- ческой стены, с четырех часов вечера до четырех сорока назначались встречи с Хартманом, однако с августа 43-го года свастика на столбе больше не появлялась, и постепенно Гесслиц забыл о ней.

В саду сумерки сгустились, но не настолько, чтобы пасмурный вечер размыл очертания окружающего мира. Гесслиц не мог сдержать себя: он почти бежал по заснеженной дорожке, хромая сильнее обычного. Сердце его взволнованно колотилось в груди, когда он тяжело шагал вдоль чередующихся слоев горной породы, из которых была сложена построенная школьным учителем Заче двухметровая геологическая стена.

Внезапно, не дойдя до ее окончания, он остановился, заметив, что с противоположной стороны поднимается облачко табачного дыма. До слуха донесся удивительно ровный, тихий свист, в котором угадывалась мелодия «Лили Марлен».

Гесслиц прижался спиной к стене, пытаясь восстановить дыхание. Сдернул с головы берет и протер им взмокшее лицо.

Свист оборвался, и до боли знакомый голос произнес:

—А говорят, медведей в Берлине лет сто как извели. Один, кажется, выжил, судя по топоту.

Грубой лепки лицо Гесслица неудержимо расплылось в улыбке:

—Так это, скользко же. Того и гляди, шмякнешься… Кое-кого, кстати, легко распознать по запаху солдатского табака «Экштайн».

—Недаром, ох, недаром приснились мне сегодня чьи-то мощные брыли.

—Это мои, Франс. Это мои.

Стараясь не торопиться, Гесслиц обошел стену, и глаза его просияли: перед ним с зажатой в белоснежных зубах сигаретой стоял, раскинув руки, Франс Хартман.

Не сказав ни слова, они обнялись.

—А ты неплохо отъелся на казенных харчах, старый бегемот, — окидывая друга веселым взглядом, рассмеялся Хартман. — Или мне кажется? Или ты так маскируешься? Как ты, Вилли, дружище? Что у тебя?

—В двух словах не скажешь… Франс, Франс, ты ли это? Расскажи лучше про себя.

—Позже. Позже поговорим. Сейчас не время.

Гесслиц попросту растерялся от нахлынувших чувств.

—Как же это?.. как ты?.. откуда?.. как ты здесь оказался? — бормотал он, силясь выразить свою озабоченность и одновременно еле сдерживая радость от встречи. Он то прихватывал Хартмана за локоть, то обнимал за плечо, то слегка похлопывал по спине, словно хотел убедиться, что это не сон, что Франс — вот он, здесь, живой и здоровый.

Хартман достал пачку сигарет «Экштайн». Закурили. И долго курили молча. Что можно рассказать в двух словах? Что может рассказать о себе разведчик?

—Да вот, как видишь, пришлось, — неопределенно ответил Хартман. — В Цюрихе как-то, черт побери, скучновато.

—Но гестапо, Франс. Ты думаешь, про тебя забыли? В каждом отделении орпо твоя фотография. Я сам видел. Они тебя ищут. Что-что, а искать они умеют.

— В каждом отделении, говоришь? — Он на секунду умолк. — С чего бы это?

—Я еще удивился: чего ради они вдруг засуетились по твою душу?

Хартман задумчиво затянулся дымом:

—В том-то и дело, Вилли. Я бы не стал тебя впутывать… я не стал бы тебя впутывать в эту историю. Но иного выхода, похоже, нет.

—Всё, что скажешь.

—Тогда слушай внимательно. Я не сумасшедший, я понимаю, куда сунулся, но мне пришлось приехать. Так пожелал наш старый приятель. — Он сделал паузу и цокнул языком: — Шелленберг. Надеюсь, ты помнишь предмет наших с ним игр. Сам он не может выехать в Цюрих по понятным причинам, а общаться готов только со мной, потому что он меня знает. Словом, выбора не было, и говорить об этом бессмысленно. — Хартман поднял с земли палку и сбил ею снег с еловой лапы. — Вчера мы должны были встретиться. Он не пришел. Это невозможно, он должен, обязан был прийти. Что-то его испугало. Насторожило. Возможно, эти розыски… Вилли, — Хартман повернулся к Гесслицу и глянул ему в глаза, — мне надо — понимаешь? — необходимо с ним встретиться.

Гесслиц нахмурился, стараясь уловить смысл сказанного.

—Что зависит от меня? — спросил он.

—От тебя зависит всё, — отчетливо, по слогам, произнес Хартман. — Тот самый случай, когда — только ты.

—Ну, говори.

—Ты единственный человек из наших, кто имеет пропуск в РСХА. То есть только у тебя есть шанс добраться до Шелленберга. Не знаю как… Как-то!.. Найди возможность… чтобы он понял, что я здесь, я действую, что его риск минимальный… найди возможность передать ему: завтра и послезавтра я буду ждать его на той же улице, но двумя кварталами выше. Время — то же. Пусть будет на машине. Я сяду к нему в машину. Завтра и послезавтра, Вилли. Потом он куда-то уедет.

—Выходит, я должен сделать это завтра.

—Да. Желательно в первой половине дня. Сам решай, как лучше. Если будешь писать письмо, не забудь вставить в него слово «метель». Это сигнал.

Гесслиц задумчиво почесал подбородок:

—Ну, что ж, обмозгую это дело.

—Обмозгуй. И вот еще: боюсь, Шелленбергу будет недостаточно получить письмо. Боюсь, с ним нужно говорить. Он явно осторожничает. Если что, на него спустят всех собак. Он в смятении. Нужно его успокоить. Понимаешь? Успокоить.

Хартман понимал, риск, которому он подвергает Вилли, смертельно опасный. Но если Шелленберг поверит, то Гесслиц, хоть и обнаружит себя перед ним, будет вне угрозы, поскольку тогда уже Шелленберг окажется заложником ситуации. Конечно, сохраняется вариант, что он попросту ликвидирует Гесслица, но тогда доверие между СС и Даллесом будет подорвано, а это не в интересах Гиммлера. Так рассуждал Хартман.

—Ты где остановился? — поинтересовался Гесслиц.

—Есть одно лежбище.

—Если что…

—Я знаю.

—А как я с тобой свяжусь?

—Я сам, Вилли… И вот еще: сообщи в Центр, что здесь о моем визите знали.

—Сделаю… Когда же мы посидим, поговорим, выпьем?

—Посидим, Вилли. Выпьем. — Хартман улыбнулся. — Потом, друг. Позже.

Берлин, Шмаргендорф, Беркаэрштрассе, 12, VI Управление PСXА, СД, 24 января

Каких-либо вариантов у Гесслица, по сути дела, не было. От идеи письма он сразу отказался: письмо можно было на- писать, но иметь его на руках при личной встрече — неоправданный риск; отделаться же просто отправкой анонимного послания не представлялось достаточным, поскольку у Шелленберга могли возникнуть вопросы.

Утром, прежде чем закрыть за собой дверь, Гесслиц долго смотрел на спящую Сенту. Его завораживала и удивляла светлая безмятежность ребенка, всецело отрешённого от свинцового бремени повседневности, в то время, когда взрослые только тем и занимались, чтобы сделать это бремя еще более невыносимым друг для друга. Через сорок пять минут сюда придет фрау Зукер, и мир маленькой девочки наполнится многообещающими событиями, постичь которые Гесслицу было не дано. «Но где сейчас безопасно?» — спросил он себя в ответ на возникшую мысль о том, что неплохо бы отправить Сенту куда-нибудь подальше от Берлина. Гесслиц поправил сползшее одеяло и, стараясь не скрипеть половицами, вышел из спальни.

Ведомство Шелленберга отличалось от ведомства Мюллера примерно так же, как довоенная Потсдамер-платц с ее раскрепощенной суетой отличалась от деловой чопорности какой-нибудь Адольф-Гитлер-платц. Шелленберг держал своих подчиненных в кулаке, но кулак, если можно так выразиться, был в лайковой перчатке, что давало им волю ощущать себя «белой костью» в иерархической системе РСХА. В глаза бросалась некоторая развязность обитателей Беркаэрштрассе, 12, при соблюдении, разумеется, назначенной каждому звену аппарата СД субординации; это раздражало и вызывало скрытую зависть у сотрудников других управлений «конюшни» Гиммлера.

Сославшись на необходимость встретиться с осведомителем, Гесслиц взял служебную машину и, попетляв по городу, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста», припарковал свой «опель» на параллельной Беркаэрштрассе улице.

Настроение Шелленберга оставляло желать лучшего. В последнее время он часто бывал не в духе, чему способствовало каждодневное знакомство с засекреченными оперативными сводками с Восточного фронта. Как никто другой, он понимал, что время работает против Германии, а значит, и против него персонально. Ему приходилось мириться с мыслью, что феерической карьере шефа внешней разведки самой могущественной страны Европы со всеми ее грандиозными перспективами неуклонно наступает преждевременный финал. Бригадефюрер, генерал-майор полиции, генерал-майор войск СС. Неделю назад ему исполнилось тридцать пять лет. Он только что возглавил Военный отдел РСХА. Его поздравил фюрер… Какая злая ирония судьбы!

Обзорное совещание при участии трех рефератов группы VI D, отвечавших за разведку в зоне влияния США и Великобритании, по сути, не дало никакого импульса к действию. Утраченными оказались многие связи, контакты с целым рядом ключевых агентов в Британии и странах скандинавского региона «провисли» из-за изменившейся внутриполитической ситуации. Ничего неожиданного здесь не было, крысы всегда бегут с тонущего корабля. Целая сеть в Северной Ирландии перешла под контроль Белфаста и ввязалась в контригру с Берлином, но их быстро раскусили специалисты группы VI F, курирующие технические средства зарубежной разведки. Шелленберг всегда требовал от подчиненных не замыливать истинное положение вещей, однако сейчас ему было кисло от их докладов.

После очередной реорганизации (дело, типичное для разведслужбы) то, что раньше выглядело бесспорным успехом, а именно — включение отдела заграничной контрразведки Верховного командования вермахта в структуру VI Управления, — обернулось головной болью: агентурная сеть абвера «посыпалась» на фоне судилищ и казней людей Канариса, вовлеченных в заговор 20 июля. Теперь это стало зоной ответственности Шелленберга. Но Гитлера в последнее время, по счастью, занимали преимущественно диверсии, что позволяло переключать его внимание на секретную службу Отто Скорцени, которая хоть и была частью VI Управления, но действовала независимо с негласного одобрения Шелленберга, который терпеть не мог грубые методы подобной деятельности, — тем более и сам Скор- цени со своими истребительными батальонами с недавних пор безотлучно пропадал на фронте.

Наконец, очередь дошла до гауптштурмфюрера Рёпке, возглавлявшего реферат D3, Скандинавия. К этому моменту Шелленберг слушал вполуха. Рёпке не отличался какими-то выдающимися способностями, но он хорошо прикрывал тыл, безропотно выполняя то, что ему скажут, и выгодно оттеняя фигуру своего руководителя, чем, собственно, бывают полезны серые, неприметные функционеры. Как всегда, основательно подготовленный, он монотонным голосом зачитывал доклад по текущей ситуации, на сей раз дольше обычного: Рёпке разбил очки, а сделать новые в Берлине оказалось проблематично, от- того он то и дело замолкал, с мучительной гримасой то приближая, то отодвигая текст от прищуренных глаз.

Мысли Шелленберга были заняты семьей. Жена Ирене только что сообщила ему о беременности, уже четвертой со дня их женитьбы в октябре 40-го. Эта новость несколько обескуражила его, если не сказать больше. Кто бы мог подумать, что соответствие норме, утвержденной рейхсфюрером, — не менее четырех детей в каждой семье, — вдруг сделается обузой? Шелленберг голову сломал, куда вывезти жену и троих малолетних детей из загородного поместья в Далеме, которое того и гляди накроют английские бомбы. К тому же полуторагодовалая Сибилла, похоже, заболела краснухой. Лучшие врачи «Шарите» успокаивали Ирене, но она только взвинчивала себя до истерических припадков, так что спать получалось лишь урывками.

—Подождите, Рёпке, — прервал Шелленберг гауптштурмфюрера, — этот ваш сто сорок третий, он относится к категории V?

Категория V в системе маркировки источников внешней разведки означала «лицо, пользующееся доверием», то есть персону за рубежом, осознанно взаимодействующую с германской секретной службой.

Тусклый взгляд Рёпке оторвался от бумаги и уставился на Шелленберга:

—Так точно, бригадефюрер, это лицо, близкое к шведской службе безопасности.

—Когда вы получили эту информацию?

—Вчера вечером. Если быть точным, в двадцать сорок восемь.

Шелленберг задумался. Потёр переносицу. Пригладил волосы. Потом сказал:

—Еще раз, Рёпке. Повторите еще раз.

—Источник под номером сто сорок три сообщает, что кто-то из цюрихского бюро шведской службы безопасности, взаимодействующего с британской Интеллидженс сервис, без санкции руководства вышел на контакт с представителем резидента Управления стратегических служб США Аллена Даллеса.

—Это всё?

—Всё, бригадефюрер.

Шелленберг резко поднялся. Следом вскочили все присутствующие.

—Благодарю всех, — сказал он. — Можете быть свободны. Рёпке, попросите ваш источник дать более развернутую информацию. Имя. Кто это? Имя того, кто вышел на УСС.

—Слушаюсь, бригадефюрер.

Когда все удалились, Шелленберг вызвал секретаря. Не успел повесить трубку, как тот уже стоял перед ним. Шелленберг окинул его хмурым взглядом снизу вверх.

—Где вы стрижетесь, Краузе? — спросил он. — Вашей при- ческе завидует всё Управление.

Краузе не удивился вопросу, только слегка пожал плечами:

—Я сам, бригадефюрер. Перед зеркалом.

—Невероятно.

—Упражнением можно добиться любых результатов.

—Да, тут вы, пожалуй, правы. — Шелленберг распахнул шкаф и быстрым движением накинул на плечи пальто. — В четыре тридцать пригласите ко мне начальника реферата D4.

—Ванека? Греция?

Шелленберг замер на месте:

—Я все-таки отправлю вас в дивизию «Бранденбург» стажироваться. Там вам быстро вправят мозги. D4 — это Гайвиц! Южная Америка! Боже, с кем я работаю! — всплеснул он руками, закатив глаза.

—Прошу простить. — Секретарь с невозмутимым видом чуть склонил глянцево блестевшую от бриолина голову.

Шелленберг натянул перчатки и надел фуражку. В дверях обернулся:

—Скажите, Краузе, вы в детстве болели краснухой?

—Не думаю. Скорее всего, нет.

—Жаль, Краузе. Очень жаль. Это несправедливо.

Легким полубе́гом, с развевающимися фалдами серого генеральского пальто, подбитого белой подкладкой, Шелленберг нёсся по коридорам Управления, не обращая внимания на зигующих сотрудников.

В приемной Шелленберга Гесслицу сказали, что бригадефюрер не сможет его принять, поскольку через полчаса он уезжает. Впрочем, Гесслицу достаточно было знать, что шеф СД на месте; меньше всего он хотел очутиться у него в кабинете. Ничего другого не оставалось, кроме как маячить где-то на линии, ведущей к выходу.

—Бригадефюрер!

Решительный голос заставил Шелленберга остановиться. Он удивленно посмотрел на шагнувшего к нему грузного мужчину в форме криминальрата с четырьмя звездочками на правой петлице и погонами в виде серебристой шелковой «гусеницы».

—Что такое? — не сразу нашелся, как отреагировать, Шелленберг.

—Прошу простить, бригадефюрер, но меня просили передать: человек, которого вы ждете, в Берлине.

—Не понимаю.

—Он обеспокоен, что не встретился с вами. Он будет ждать вас сегодня и завтра в то же время двумя кварталами выше… ну, то есть выше места, которое вам известно.

—Что за ерунда, — фыркнул Шелленберг. — Вы бредите?

—Пожалуйста, будьте на машине. Он сядет к вам в машину… — Выждав пару секунд, Гесслиц добавил: — Да, вот еще: когда мы говорили, была сильная метель.

Голубые глаза Шелленберга слегка сузились, придав ему сходство с готовой наброситься рысью. Тихим голосом он отчетливо произнес:

—Не понимаю, о чем вы, криминальрат. Вам, видно, приснился дурной сон. Благодарите Бога, что я не вызвал охрану. И чтобы я вас больше не видел.

Он подтянул перчатку на руке и быстро удалился. Только тогда Гесслиц заметил в глубине коридора коренастую фигуру престарелого штурмбаннфюрера Шлихта, смотревшего в его сторону. Он помнил, что этот Шлихт, известный своей склонностью к наушничеству, несмотря на равные воинские звания, находится в прямом подчинении инспектору гестапо Шольцу.

Берлин, Шëнеберг, 24 января

Шелленберг долго думал, не является ли этот криминальрат частью провокации гестапо. Действительно, узнав о том, что люди Мюллера ждут эмиссара Даллеса, он решил, что Хартман «засветился» и теперь его ждет провал. После ему стало известно, что никого на вокзале не взяли, и выдохнул с облегчением, ибо, окажись Хартман в подвалах Принц-Альбрехт-штрассе, 8, Шелленбергу пришлось бы отвечать на ряд неприятных вопросов, к которым он не то чтобы не был готов, а испытывал осторожное отвращение. Тем не менее от запланированной встречи он посчитал разумным отказаться, предо- ставив Хартману одному выпутываться из сложившейся ситуации. Если бы всё это оказалось спектаклем, думал Шелленберг, то рейхсфюрер непременно его бы предупредил. Или, что более вероятно, он бы уже был трупом под каким-нибудь благовидным предлогом вроде инфаркта или автомобильной аварии.

Предположим, размышлял Шелленберг, гестапо станет известно, что он встретился с человеком Даллеса. И что? Во-первых, для начала надо арестовать этого человека, заставить его действовать в своих интересах, подготовить, придумать легенду — и скрыть это от Гиммлера, рискуя собственной шкурой. А во-вторых, всегда можно подать такое дело как хитрый план СД по выявлению каналов связи с врагом. Но это крайний случай. Вероятнее всего Хартману удалось сохранить инкогнито. И тогда упустить шанс наладить прямой контакт с американской разведкой было бы роковой глупостью. Даллес всегда уклонялся от подобных связей, предпочитая иметь дело с политиками, бизнесменами, военными, на крайний случай, с международными аферистами, которых после легко убрать. От СС он шарахался, как кот от запаха уксуса, хотя поначалу, года два назад, весьма благоволил к ведомству Гиммлера. Од- ним словом, игра стоила свеч.

В тот же день в 16.15 «вандерер 21» Шелленберга выехал с Беркаэрштрассе в юго-западном направлении. За рулем был его постоянный водитель, что интересно, немой. Он отлично знал свое дело и всегда, без лишних напоминаний, следил, чтобы за машиной не было «хвоста». Выйдя на Барбаросса-штрассе со стороны Шёнеберга, автомобиль поднялся до Ландсхютерш- трассе и там остановился, погасив фары.

Ждать долго не пришлось. Из темноты разбитого подъезда выступила фигура человека в кожаном пальто с меховым воротом и быстрым шагом направилась к «вандереру». Шелленберг провернул несколько раз ручку, чтобы поднять стекло, изолирующее задние кресла от водительских.

Они не стали пожимать друг другу руки, но вежливую приветливость при встрече старых знакомых изобразили оба.

—А вы молодцом, — отметил Шелленберг. — Посмотришь, так ранение пошло вам на пользу. Сейчас не время хорошо выглядеть. Это вызывает подозрение.

—Я бы вернул вам ваш комплимент, если бы мы были барышнями бальзаковского возраста, — парировал Хартман. — Впрочем, подозревать вас — себе дороже.

Губы Шелленберга сложились в довольную полуулыбку — он оценил изящность лести.

—Как там Цюрих? Я слышал, швейцарцы уже учатся танцевать гопак.

—Не видел. Но они, кажется, разлюбили шуплаттлер.

—Вот как? Неблагодарные. Мы не тронули их независимость, а они перестали плясать под нашу дудку. Этим всегда оборачивается недальновидный гуманизм. Сколько же мы не виделись?

—Полтора года. Вы были тогда еще в чине штандартенфюрера.

—А вы подполковника. Впрочем, вы и сейчас подполковник, судя по форме, только вермахта. Завидное постоянство. Как бежит время! Боюсь, что скоро все эти наши звания перестанут ласкать самолюбие.

Обмениваясь ничего не значащими фразами, Хартман тянул, чтобы Шелленберг заговорил о деле первым.

—У Януса было два лица, у Шивы — четыре. Знаете, Хартман, мне не хватает воображения представить, сколько лиц у вас? СД считало вас своим, но вы пришли ко мне как агент Интеллидженс сервис. Вас разоблачили как русского шпиона, но вы бежали при помощи шведской службы безопасности. А теперь я встречаюсь с вами как с эмиссаром господина Даллеса. От этого голова идет кру́гом. Помогите выбраться хотя бы на маленький островок доверия, чтобы почувствовать твердую почву под ногами.

—Что касается Шивы, — заметил Хартман, — то лиц у него было не четыре, а пять, соответственно пяти божественным ипостасям: дай бог памяти — создание, растворение, поддержка, сокрытие и дарование благодати. Раз уж прибегли к та- кому сравнению, выбирайте любую.

Выражение лица Шелленберга слегка одервенело. В голосе повеяло холодком:

—У вас такие глубокие познания в индуизме? Замечательно. Но нет времени разгадывать шарады. Давайте по существу.

Хартман выдержал паузу, чтобы обозначить переход к деловому разговору.

—По существу, — сказал он, — моя миссия вам известна.

—А почему вы решили, что я не могу справиться с этим вопросом без вашего участия?

—Потому, что вы не справились с ним до сих пор.

—Это не аргумент. Германия может сопротивляться еще очень долгое время.

—Бросьте. Кому-кому, а вам уж точно не подходит задорный оптимизм Фриче. Вы отлично понимаете разницу между сопротивлением и агонией.

—Хорошо. Допустим. — Шелленберг вздохнул, собираясь с мыслями. — Раз вы приехали сюда, значит, и вам припекает. Допустим, у вас в кармане лежит ключ. Убедите меня в том, что я должен вам поверить. Или покажите его мне.

—Надеюсь, вы не видите во мне альтруиста?

—Боже упаси.

—В таком случае для вас не является секретом, что сегодня выдавать гарантии способен только идиот. Или шулер. Рушится мир. Образ будущего теряется в тумане. В такое время лучше держаться той силы, от которой всё и зависит. А это либо русские, либо американцы.

—То есть теперь вы с американцами.

—Почему нет? Американский доллар конвертируется не хуже швейцарского франка. Будь у рубля такой же вес, не вижу оснований, чтобы не говорить с русскими. — Хартман выдержал паузу и сухо сказал: — Я никого не предавал, бригадефюрер. Никого, включая вас. Наши интересы совпадают. Мы должны хорошо понимать друг друга.

—По́лно, Хартман, давайте избежим мелодраматизма. Будем считать, что мы обменялись любезностями. Я бы не стал с вами встречаться, если бы не доверял. Это, надеюсь, вы понимаете?

Шелленберг немного опустил стекло и постучал по нему костяшкой пальца. Водитель обернулся.

—Поехали, Курт. — Шелленберг махнул рукой. — Поката- емся немного.

Водитель кивнул, включил зажигание и вырулил на Барбаросса-штрассе. Шелленберг опять поднял стекло и спросил:

—Меня интересует, насколько глубоки ваши полномочия?

—Не ошибусь, если скажу, что мои полномочия зависят от степени вашего доверия.

—Что вы имеете в виду?

—Вы же понимаете, Даллес начнет разговор только при наличии полномочий. Я готов действовать в ваших интересах, господин Шелленберг, независимо от того, в чьих интересах действуете вы. Но я хочу быть уверен, что не стану лишним звеном в вашей комбинации, когда игра пойдет ва-банк.

—Хм… Вы же сами говорили, что сегодня гарантии дают либо идиоты, либо жулики, — усмехнулся Шелленберг.

—Бригадефюрер, у меня язык бы не повернулся наградить вас такими эпитетами.

Шелленберг тихо хмыкнул и покачал головой:

—Мда-а, Хартман, не сел бы я играть с вами в покер.

—И не надо. Тем более я предпочитаю преферанс. Но помню, что с волками надо выть по-волчьи.

—Думаю, что ваши основания для беспокойства неоправданны. Каждый полезен в той мере, в какой он полезен. Вы мне полезны. Как ни крутите, но я завербовал вас полтора года назад, и до сих пор мы благополучно сотрудничаем. Не много у меня людей на той стороне, которым верят наши враги.

Тот факт, что в 43-м Хартман сдал СД английскую сеть в Берлине, казался достаточным аргументом, чтобы держать его в узде, а значит — доверять.

Машина Шелленберга медленно ехала по улицам Шёнеберга. Увидев генеральский вымпел с орлом и желтой свастикой на правом бампере, патрули останавливались и вытягивали руки в нацистском приветствии, которое после покушения на Гитлера стало в вермахте обязательным.

—А что же СИС? — в обычной своей манере неожиданно менять тему беседы спросил Шелленберг. — Что делать с СИС? И, вероятно, в какой-то мере с вашими шведскими друзьями?

Хартман ждал этого вопроса. Интеллидженс сервис являлась для него страховым полисом в игре с Гиммлером. Не делая паузы, он сказал, проигнорировав тему шведов:

—Ничего. Нужно продолжать. Конечно, возможности Лондона сильно отличаются от возможностей Вашингтона, но ведь ровно так же различаются их интересы в обретении атомного вооружения. Тут каждый за себя. Имея доступ к разным центрам силы, было бы логично распределить усилия таким образом, чтобы, чувствуя баланс, в нужный момент либо отдать предпочтение кому-то одному, либо, что, на мой взгляд, более разумно, поиграть на противоречиях, получив максимальные гарантии в обеспечении своего будущего с обеих сторон.

Именно здесь, в этой позиции, Хартман видел точку опоры, обеспечивающую его незаменимость для Шелленберга. Тот коротко рассмеялся:

—Я посчитал бы вас авантюристом высокой пробы, господин Хартман, если бы не ваш профессионализм. Знать бы еще, в какую игру вы играете.

—Не обязательно обладать предвидением Хануссена, чтобы увидеть параметры будущей склоки вокруг бомбы. Даже не самой бомбы, а идеи. Понимаете? Идеи бомбы. Вот на этом поле сейчас и разворачивается грязная драка. Вы можете стать рефери, а не участником. Моя игра в том, чтобы быть вместе с рефери, который вбрасывает мяч.

—Что ж, вы угадали, примерно так я и думал. Мы ни в коем случае не сбрасываем со счетов Винни. У британцев сильная школа ядерщиков. Так что переговоры с ними продолжим. Был бы толк. Последний год я ничего не слышал про их достижения, поскольку лучшие физики перебрались в Америку, в Лос-Аламос. Не слышали?

—Нет.

—Американцы не дадут им развернуться.

—Но вам же понадобится политическая поддержка?

—Политическая поддержка — мыльный пузырь с радужными боками. Ее легко обещают, так же легко оказывают и с чистой совестью забывают о ней, в критическую минуту оставляя вас в окружении гиен. Однако британцы в игре — это важно. Пока важно… Но почему вы считаете, что ваш путь самый короткий?

—Я так не считаю. Я предполагаю. Ваши эмиссары — Бернадот, Гогенлоэ — крепко засвечены. Можно назвать еще пять- шесть фамилий. Их знают. И знают, чей они рупор. В известной степени через них могут вестись переговоры об освобождении норвежцев, голландцев, евреев. Но всё остальное — табу. Русские не допустят.

—Вы считаете? — Шелленберг проводил глазами стоящего на перекрестке инвалида на костылях. — У вас есть предложения?

—Необходимо прикрытие. Даллес так заботится о конспирации, что рано или поздно все его контакты вылезают наружу. Он ведет себя как уверенный в своей силе медведь. У него нет большого опыта. Вам следует подумать о прикрытии. Пусть все знают что-то. Что-то вынюхивают. О чем-то гадают. Пусть это станет известно Сталину. Пусть Сталин выдвигает претензии Рузвельту. Чем больше шума, тем лучше. Главное, чтобы никто не догадывался о переговорах, связанных с бомбой. Не догадывался — и не мешал.

—Manœuvre de diversion[2], — задумчиво произнес Шелленберг, подтягивая перчатки на руках. — Мы подумаем об этом. Где вы остановились?

—Вы смеетесь?

—Нет. Сейчас это вопрос не только вашей безопасности. Вас ждали и теперь ищут.

—Да, мне известно.

—Если хотите…

—Я справлюсь.

—Хорошо. — Шелленберг уселся поглубже в кресло, сунул кисти рук под мышки: он никак не мог согреться. — Вы продумали, как будете возвращаться в Швейцарию?

—Разумеется. Вы сделаете мне проездные документы или выведете меня через ваше окно.

—Хорошо, — кивнул Шелленберг. — Теперь поговорим о Даллесе.

Базель, Штерненгассе, 3, 25 января

В просторной библиотеке, украшенной рядами сверкающих золотом нетронутых фолиантов, два элегантно одетых господина вели тихую, неторопливую беседу. Один был немец, другой — француз, бегло говорящий по-немецки с незначительным акцентом. Первого звали Аксель фон Троттов, он возглавлял некую невнятную финансовую структуру, тесно связанную с деловыми кругами рейха, в первую очередь с оберстгруппенфюрером Францем Шварцем, казначеем НСДАП по прозвищу «Скряга». Второй был доверенным лицом управляющего базельского Банка торговых коммуникаций и одновременно входил в состав акционеров Всеобщей клиринговой компании, кооперированной с пресловутым Банком международных расчетов, шикарная штаб-квартира которого разместилась совсем близко, в бывшем отеле на перпендикулярной улице. Его имя — Реми Кампредон — было хорошо известно в финансовых кругах и не только Швейцарии. Оба господина не любили публичности, предпочитая ходить по теневой стороне улицы. Оба любили сигары Cabanas и коньяк Martell Cohiba. Оба знали друг друга настолько давно, что по движениям мимики могли угадать, что будет сказано в следующую минуту.

—Нет, дорогой Аксель, на мой непросвещенный взгляд, всякая перспектива сейчас размыта. Маккитрик… э-э… пытается удержать крышу, в то время как под ногами рушится фундамент. Но это не значит, что надо сидеть сложа руки и скорбно наблюдать … э-э… за происходящим. — Этим задумчивым «э-э» Кампредон как бы усиливал значимость своих слов, которыми он распоряжался скупо, обстоятельно и неторопливо. — В сегодняшней «Тагес Анцайгер» любопытная заметка с фрагментом интервью Монтегю. Читали? Он полон оптимизма. Старик считает, что будущая конфигурация… э-э… приоритетов складывается как раз именно сейчас. Он не видит проблем с войной. Вернее, война разрешит все проблемы, так он считает.

—Читать надо не газеты, а биржевые сводки. Там всё четко, коротко и без воды. — Густому баритону фон Троттова мог позавидовать оперный премьер. Он медленно отпил коньяк, прополоскал им горло и проглотил. — Оптимизм Монтегю — у него в голове. Когда человека убирают в отставку, ему остается только фантазировать, то есть быть экспертом. Промышленный индекс Доу Джонса показывает рост, но не выше тридцать седьмого года. А в тридцать седьмом — что? Спад, рецессия. Если бы не война, где были бы Штаты? Нет, читать надо сводки. В крайнем случае, «Таймс».

—Но война идет к концу, — внушительно заметил Кампредон. — Если Сталин не поглотит Европу, США обернут ее в свою провинцию. Или в вас еще живут надежды?

В лице фон Троттова не дрогнул ни один мускул. Он выпустил дым из ноздрей и сухо ответил:

—Me quoque fata regunt[3].

—Повинуетесь року? Не узнаю вас, Аксель. Будете сидеть с удочкой на берегу реки, пока мимо не проплывет труп Германии?

—Не думаю, что такая судьба уготована Германии.

—Это решат победители, исходя из своих интересов. Вы, конечно, знакомы с планом Моргентау?

—Его отвергли.

—Да. — Кампредон снял пенсне в золотой оправе и тщательно протер его фетровым платком. — Потому что он слишком прямолинеен: уничтожить промышленность, сделать Германию аграрной страной. Но помяните мое слово, дорогой друг: как только будет подписана капитуляция, англосаксы… э-э… немедленно раздробят вашу банковскую систему, развалят единый производственный организм и закупорят вас запретом любых экспортно-импортных операций. Они сделают это мягко, под видом экстренной экономической поддержки. Они всегда так делают. Уж я знаю, что говорю.

—Интересно, а что сделают русские?

—Советы не играют на бирже, вот в чем беда. Они любят свою страну, но… э-э… безразличны к людям, ее населяющим. Вашу страну они к тому же еще и не любят, мягко говоря. Так что старина Доу Джонс нам тут никакого прогноза не даст.

—Хорошо. Стану читать «Тагес Анцайгер».

—Ну, это для тех, кто планирует тихую, спокойную жизнь вдали от политических бурь. Мне тут в руки попалась газета со странным названием «Информация для немецких предпринимателей». В ней красной нитью проходит мысль, что немецкому бизнесу нужно начинать сотрудничать сейчас, чтобы потом не упустить свою выгоду.

—Кто издает?

—Не знаю. Кто-то в Стокгольме. Да вот я вам сейчас ее покажу.

Кампредон взял стоявший на журнальном столике колокольчик и позвонил в него. Фон Троттов усмехнулся:

—Реми, хочу вас удивить: вот уж несколько десятилетий, как изобрели телефонный коммутатор. Это очень удобно: нажал кнопку — и говоришь с секретарем.

—Я старомоден, — лучезарной улыбкой парировал Кампредон.

В дверях бесшумно возник слуга.

—Газету, — не оборачиваясь, приказал Кампредон. — Там, в бюро.

Слуга поклонился, исчез и через несколько секунд положил на столик газету. Фон Троттов быстро пролистал ее, задержавшись на двух-трех абзацах, отложил в сторону.

—Да, — сказал он, — любопытно.

Он знал эту газету, знал, что издают ее люди из УСС Даллеса в рамках операции по подрыву доверия немецких предпринимателей к режиму нацистов. Но не стал говорить об этом Кампредону, ибо известно, что хоть и невинное, но лишнее слово может обернуться внезапной проблемой. Кампредон тоже знал об этом и тоже смолчал.

—Пишут обо всем. Кроме денег, — сказал фон Троттов, вытягивая затекшие ноги. — А писать надо о деньгах. Всё остальное вторично. Капитал, его движение, осмотрительная деятельность банков — только это дает смысл политической игре. — Он достал из кармана часы на тонкой цепочке и взглянул на циферблат. Затем продолжил: — Купюра, на крючке должна болтаться купюра. Чем крупнее, тем лучше. А они давят на мораль. Да и какая тут, к чертовой матери, мораль? Гитлер ничем не отличается от англосаксов. Он существует в системе ценностей западного мира без каких-либо отклонений и не сделал ничего, что отделяло бы его от них.

В голосе его прозвучало раздражение. Кампредон изучающе посмотрел ему в лицо.

—Что вас тревожит, Аксель? — спросил он. — До сего момента мы с вами работали без проволочек. Ничего же не изменилось. Господин Эмиль Пуль, который, хочу заметить, служит не где-нибудь, а в Рейхсбанке, и не кем-нибудь, а вице-президентом, по-прежнему директор Банка международных расчетов. И я не слышал, чтобы кто-нибудь усомнился в его полномочиях. И господин Шелленберг, и фон Шрёдер, что бы там ни было, остаются директорами известной вам «Интернэшнл телефон энд телеграф». ИТТ у нас на обслуживании, и мы не видим причин рвать с ними отношения. Война войной, а дело делом. У нас с вами всегда было полное взаимопонимание.

Фон Троттен плеснул в бокал коньяку.

—Да нет, Реми, всё в порядке. Просто усталость. Очень много работы.

—А поедемте в горы. В моем шале всегда горит очаг. Проветритесь, отвлечетесь от забот. Скажем, в субботу. Что?

—Да, да, хорошая идея… Но сперва надо кое с чем разобраться.

—Ладно. Давайте. Не просто так вы приехали из Берна.

Фон Троттен помолчал, нахмурив брови. Положил ногу на ногу. Пригубил коньяк. Потом сказал:

—Архивы, Реми. Архивы.

Кампредон даже не удивился.

—Я так и подумал, — медленно произнес он. — Немного неожиданно, но логично.

—У меня нет другого выхода.

—Понимаю… А если — нет?

—Рейхсбанк, он тоже располагает архивом. Пока его не разбомбили, он цел.

—И кто за это возьмется?

—Гестапо. Гестапо, Реми. Только они.

—А вы не торопитесь?

—В самый раз.

—Как скоро?

—Скоро, мой друг, скоро.

—Это серьезно, это очень… э-э… серьезно… — Кампредон опять снял пенсне и принялся его протирать. — Но вы же понимаете, что отделить американские интересы не представляется возможным.

Фон Троттен молча развел руками.

—Кофе остыл, — кивнул на столик Кампредон и, помолчав, спросил: — Вы вернетесь в Германию?

—Вероятно… — Взгляд фон Троттена остекленел. — Когда всё закончится.

Спустя час Кампредон вышел на Штерненгассе, огляделся, поднял меховой воротник и споро засеменил в сторону перпендикулярной улицы, стараясь не поскользнуться на льду. Он за- шел в директорскую дверь Банка международных расчетов и на лифте поднялся на верхний этаж. Там он сбросил пальто, снял шляпу, пригладил волосы и по мягкому ковру прошел в президентское крыло. Молча отстранил вскочившего навстречу секретаря и дернул на себя дверь кабинета.

Томас Маккитрик поднял от стола седовласую голову.

—В чем дело, Реми? — тонким тенором спросил он.

Кампредон плюхнулся в кресло, выдохнул и только потом сказал:

—Мне неприятно об этом говорить, Томас, но немцы… э-э… они желают забрать… э-э… да, забрать… изъять часть архива, которая касается их сотрудничества с нами.

Золотой «паркер» Маккитрика грузно покатился по столу.

—Зачем им?

—Они намереваются его уничтожить. Да… э-э… им кажется, что пришло время его уничтожить. Избавиться, сжечь… Они готовятся к разгрому. Пора подтирать следы.

—Архив — сильный аргумент для шантажа.

—Без сомнения… — Кампредон пожал плечами. — Они предоставят гарантии.

—Но мы можем не отдавать.

—Боюсь, не можем, — покачал головой Кампредон. — Это как две половины одной купюры. Одна — здесь. Другая находится в Рейхсбанке. Придется идти на обмен. Нам ведь тоже не нужны лишние вопросы и сомнительные следы.

Об угрозе американским интересам Кампредон говорить не стал. Маккитрик мог бы и сам догадаться, будучи гражданином США. А мог и не догадаться. Как бы то ни было, француз решил: не буди лихо, пока оно тихо. Настало время подумать о собственной репутации. А раз так, то, исходя из личных интересов Реми Кампредона, архив лучше было сдать. И побыстрее.

Берлин, 25 января

В заснеженном лесу было сыро. Стволы деревьев отсвечивали пасмурным блеском. Время от времени откуда-то с вышины долетали тихие стоны сосен да дробный перестук невидимой птицы. В рыжих проталинах чернели клочья влажной, пожухлой травы.

Старый, довоенной сборки БМВ-321 стоял на краю опушки с выключенным двигателем, скрытый от глаз разлапистой елью.

Хартман подошел к машине сбоку, со стороны леса, откуда не ждали. Его заметили не сразу, а как заметили, из БМВ выскочил крепкий парень в кожаном пальто и, держа в отведенной руке «парабеллум», двинулся наперерез, угрожающе выставив вперед другую руку. Не останавливаясь, Хартман выдернул из кобуры пистолет и выстрелил парню под ноги. Вскрикнув, тот отскочил в сторону. Хартман рванул на себя дверцу машины — оттуда на него глянуло дуло тринадцатизарядного «браунинга хай пауэр». Недолго думая, он грубо отпихнул оружие и сел в автомобиль.

—О чем вы думали, Жан? — тихим голосом, практически безэмоционально произнес Хартман. — О чем вы, черт вас возьми, думали?

По широкому, покрытому куперозной сеткой лицу американца пронеслись оттенки удивления, встревоженности, опасения, собранности. В углу рта тлел окурок сигары.

—Я тоже очень рад вас видеть, Иван, живым и здоровым, — стараясь выдерживать легкую тональность, сказал он. — Вероятно, Берлин произвел на вас тягостное впечатление.

Хартман пропустил его слова мимо ушей.

—Говорят, существует вирус, поражающий головной мозг, — продолжил он. — Человеку кажется, что он дело делает, а в нем тем временем расцветает орхидея безупречного цинизма. Я вот сейчас всажу вам пулю в бедро, и вы умрете от потери крови. Прямо здесь. Вам надо убедить меня не делать этого.

Жан сделал своему провожатому знак остаться снаружи и недоуменно спросил:

—О чем вы? Какая муха вас укусила?

—Вы наломали дров, Жан или как вас там. Вам предстоит объясниться. Но, боюсь, этого будет мало. Глупость не так безобидна, как кажется.

—По-моему, вами овладели какие-то химеры, суеверия. Знаете, отчего на самом деле погибли Помпеи? Не город — жители. Они могли уйти, но поверили, что земля дрожит от поступи великанов. Остались в городе — и вот результат. Будем прагматичны…

—Хватит умничать, — перебил его Хартман. — То, что в сорок третьем вы повесили Маре, — это полбеды и, в конце концов, ваше дело. Но Леве — это дело моё. Вам не следовало проявлять инициативу. Такими ковбойскими методами вы распугаете всю агентуру.

—Не знаю, о чем вы говорите, но у каждого курятника, как известно, есть свой хозяин.

Хартман невесело усмехнулся:

—Ну, что ж, будем считать, что вы уболтали меня пока оставить вас в живых.

Он убрал свой «вальтер» в кобуру.

—Пока? — удивился Жан.

—Пока не разберемся окончательно.

Глаза Жана сузились. Он вынул изо рта погасший окурок сигары.

—Чего вы хотите, Иван? — тихо спросил он.

—Об этом будет отдельный разговор. — Хартман осторожно вынул из пальцев Жана окурок, опустил стекло и вы- бросил его в окно. — Если, конечно, ваш идиотский апломб не доведет вас до цугундера. И забудьте про Ивана. Для вас я Георг.

Пару секунд американец напряженно сопел, обдумывая не столько слова Хартмана, сколько тон, каким они были сказаны. Потом, решившись, спросил:

—Хотите, чтобы мы кого-то сдали?

—Оставьте ваши фантазии при себе.

—Тогда какие у вас планы?

—О моих планах узнаете от своего начальства, — бросил Хартман и быстро вылез из машины.

Прежде чем захлопнуть дверцу, он нагнулся и насмешливо заметил:

—Вы плохо красите свои усы. Этот цвет вас слишком молодит.

«Ну, всё, — думал он, выбираясь из леса на дорогу, где его ждал автомобиль, — сейчас он свяжется со своими и перескажет наш разговор. Они не сказали мне про Леве, а я не спросил. Очень хорошо. Пусть прилетит снизу, так лучше. Пусть поймут, что я знаю, с кем имею дело. Знаю — и помалкиваю. Пусть помнят, что я не простил им Леве. Чувство вины — хороший клей для отношений, когда доверие — величина математическая»…

Наблюдение за Гесслицем ничего не дало — он умело «сбрасывал хвост», дразняще демонстрируя гестапо, что не даром ест свой хлеб. По большому счету, слежка за ним была замотивирована слабо и «светила» служебной претензией в распылении сил.

Рано утром на подходе к станции «Кройцберг» возле Гесслица затормозил черного цвета «опель» с характерными для гестапо руническими буквами СС на номерных знаках. Из него бодро выскочил Шольц, одетый в гражданское, в теплом берете на голове.

—Господин Гесслиц! — воскликнул он, кутаясь в пальто на ветру. — А я гляжу — вы, не вы! Какая неожиданная встреча!

Гесслиц переместил папиросу в угол рта и сухо отреагировал:

—О да, более чем неожиданная.

—Вы легко одеты. А я, знаете, мерзну, как цуцик, всю зиму. И даже весной дрожу от холода. Да и то, по правде сказать, нынешний январь какой-то особенно студеный, как будто это русские притащили нам его из своих степей. Не находите? Смотрите, какой пар изо рта! — Шольц несколько раз выдохнул, чтобы проиллюстрировать сказанное. — Старина Николаус мог бы нам подыграть и убраться в свою деревню пораньше. Что скажете? — Он добродушно рассмеялся. — Сколько же мы с вами не виделись? Будто целую вечность. Мир успел измениться! Как бежит время! А я вас вспоминал, да-да, вспоминал. Даже интересовался: как вы там?

—Тронут вашей заботой, — проворчал Гесслиц, вырази- тельно оглянувшись на тщедушного субъекта в поношенной куртке и надвинутой на глаза кожаной шляпе, который нервно курил, глядя на закрытые ставни продовольственной лавки.

Шольц понимающе кивнул:

—Мда-а уж, что поделаешь, квалификация упала. А чего вы хотите? Лучшие кадры забрали на фронт. Остались одни инвалиды.

—А вы хотя бы научите их работать «цепочкой». И переоденьте, а то все, как из одного хореографического ансамбля.

—Ценю ваш юмор. Да только где же найти таких, чтобы «цепочкой», к тому же еще, может, и «с подключением»? Времена нынче тяжелые. — Шольц посмотрел на Гесслица с укором: — А вам грех их за нос водить. Вот вы развлекаетесь, а им — штрафы, порицания. У них ведь жалованье и без того мизерное. Легко вам дурить наших простачков. Ай-яй-яй, нехорошо.

Безнадежным взмахом руки Шольц отпустил соглядатая, и тот с явным облегчением торопливо зашагал в противоположную сторону.

—Вы меня «пасете» с какой целью? — поинтересовался Гесслиц.

—Не берите в голову, — с беспечным видом посоветовал Шольц. — Кого у нас только не «пасут»! Всех и каждого. Меня, кстати, тоже «просвечивают». Тут ведь какое дело: внешний кон- тур сужается — успехов все меньше. Чем, скажите на милость, как не поиском внутреннего врага, компенсировать падающую отчетность? Вот и трясут всех по очереди… Иди, голубчик, иди! — предостерегающим жестом упредил он направившегося к ним грязного одноногого ветерана с костылем и таким же чумазым мальчонкой, уцепившимся за его шинель.

Ветеран грязно выругался и покорно вернулся на место, где просил подаяния.

—Быть может, вас подвезти? — предложил Шольц.

—Спасибо, — сказал Гесслиц. — Подземкой я буду ехать ровно столько, чтобы в семь быть на работе. А на машине при- еду на двадцать минут раньше. Нет смысла.

—Ну, как хотите.

Шольц пошел было к своему «опелю», но на полпути обернулся.

—А ведь у меня к вам просьба, — сказал он.

—Кто бы сомневался, — буркнул себе под нос Гесслиц.

— Можете никак на нее не реагировать, — продолжил Шольц, — но постарайтесь исполнить в точности.

—Слушаю вас, штурмбаннфюрер.

—Вы, старина, вот что, вы передайте вашему товарищу, чтобы он связался со мной, и как можно скорее. Если его задержат — а задержат его всенепременно, — я уже не смогу ничем помочь. Берлин заблокирован, повсюду его фото. Да вы сами видели наверняка. Я буду по телефону — восемьдесят четыре- тринадцать-двадцать три. Номер защищен от прослушки. Передайте, что мне необходимо с ним встретиться. И пожалуйста, поторопитесь.

—Позвольте уточнить, о ком речь?

Губы Шольца скривились в пресной улыбке:

—Перестаньте. Не надо оскорблять меня излишним лице- действом. И постарайтесь не делать глупостей.

—Не понимаю, о чем вы.

—Ну-ну. — Улыбка Шольца стала ласковой.

Он запрыгнул в машину. «Опель» сорвался с места. Гесслиц огляделся: «хвоста» за ним не было.

Вечером Гесслиц вернулся домой затемно. Он заметил, что возле соседнего парадного стоит «мерседес-бенц» с потушенными фарами, а по двору в сгущающихся сумерках бродит, переваливаясь с боку на бок, темная фигура. На пороге его встретила испуганная, растерянная фрау Зукер. Глаза ее опухли от слез. Под левым глазом синел кровоподтек.

—Боже мой, Вилли! Боже мой! — горячим шепотом за- причитала она, заламывая руки. — Они забрали нашу девочку! Двое! В черных плащах! Я говорила им, я умоляла! Они вырвали ее у меня! Вилли, вы же работаете в полиции! Зачем она им? Она ведь ребенок, Вилли! У девочки и без того травма, она только начала приходить в себя! Я ничего не понимаю, при чем тут маленький ребенок? Боже мой! Боже мой! Сейчас я оденусь. Надо куда-то бежать, жаловаться!

Она расплакалась. Своей широкой ладонью Гесслиц пригладил растрепавшиеся волосы старой женщины, провел ею по ее щеке. Он ничего не сказал. На него страшно было смотреть.

Он спустился вниз, вышел на улицу. Он сразу подумал, что это может быть Шлихт, как только увидел в темноте скособоченную фигуру в полупальто.

Гесслиц подошел к нему. Вблизи можно было разглядеть его лицо — лицо завсегдатая пивной норы. Шлихт повернул похожую на картофелину голову и ухмыльнулся:

—Что, инспектор, потеряли кого или так, подышать свежим воздухом?

—Где девочка? — хрипло спросил Гесслиц.

—Девочка? Где девочка? — кривляясь, повторил Шлихт. — Какая вам разница? Это не ваш ребенок. Вы ее присвоили, украли. Рейх позаботится о ней. Может, отдаст в «Лебенсборн», но там, говорят, переполнено. А может, отправит в лагерь. Сейчас есть такие — для детишек. Мы же не знаем, что это за девочка. А вдруг она не арийка? Или того хуже — еврейка? Там есть специалисты, они разберутся.

—Шольц? — спросил Гесслиц.

—Мой вам совет, криминальрат: будьте разумны. Вам надо прислушаться к мнению начальства.

—Шольц, — констатировал Гесслиц и после небольшой паузы сказал: — Тогда передайте ему, что я согласен.

Он пошел к подъезду, но неожиданно остановился, почесал в затылке, сокрушенно выдохнул, затем, хромая, вернулся назад и мощным рывком впечатал свой кованый сапог Шлихту в пах. Со сдавленным визгом тот повалился на землю. Гесслиц схватил его за ворот, дотащил до «мерседеса», который включил фары, и швырнул скрючившееся тело на капот. Из машины наполовину вылез водитель, правая рука была за пазухой.

—Вот, — рявкнул Гесслиц, — передай это штурмбаннфюреру Шольцу! Скажешь — в довесок!

Берлин, Веддинг, Тегелерштрассе, 26 января

– Восемьдесят четыре-тринадцать-двадцать три.

— Слушаю вас.

- Шольца, пожалуйста.

—Одну минуту.

—Здесь Шольц.

—Вы просили позвонить.

—Да. Я понял.

—Слушаю.

—Сегодня. В семнадцать. Веддинг, Тегелерштрассе. Картонная фабрика Хэнеля. Не опаздывайте. Жду не дольше десяти минут.

Правда была в том, что Хартмана разыскивали — и разыскивали пристрастно. Предполагалось, что он будет в форме майора. Но это только предполагалось. Его фотографией были обклеены все станции подземки, она присутствовала в планшетах каждого уличного патруля — обнадеживало лишь то, что фото было давнее: с тех пор он все-таки изменился, да и усы предусмотрительно сбрил. Чтобы исказить внешность еще больше или хотя бы сбить проверяющих с толку, на голову ему наложили бинтовую повязку, прикрывавшую левый глаз. Дальвиг внес в зольдбух запись о пребывании в лазарете, на данный момент ликвидированном в ходе наступления русских, а также соорудил поддельные номера на БМВ своего агента Клоса, служившего в гаражном хозяйстве Потсдама, соответствующие автопарку ОКХ — «ССWH-1853766». По мере надобности Клос выступал в качестве водителя оберстлейтенанта Зигфрида Любке, в образе которого и действовал Хартман.

Пару раз его проверили, но он не вышел из автомобиля, а патрульные не решились вытаскивать наружу подполковника, к тому же из ОКХ и очевидно раненого. И еще однажды внимание патруля от него отвлекла дорожная авария: в тот момент, когда трое военных с аксельбантами, указывающими на принадлежность к Армейской патрульной службе, уже направились к нему с явным намерением проверить документы, чей-то зазевавшийся «хорьх» протаранил военный «магирус» с солдатами, одновременно зацепив бампером детскую коляску. Все бросились помогать пострадавшим, и до Хартмана дела уже не было.

В принципе «раствориться» в Берлине было довольно просто — если не попадать в поле зрения полиции. Город производил впечатление разворошенного муравейника: снующие во все стороны воинские подразделения; французы, хорваты, итальянцы, датчане со своим оружием и техникой; беженцы, волокущие за собой спасенные пожитки; мертвые очереди за продуктами, производящие впечатление безнадежности; потерянно бредущие куда-то старики; черная масса военнопленных и рабочих с оккупированных территорий на руинах отмеченных налетами союзной авиации кварталов; нескончаемый топот сапог по лоснящимся мостовым, смешанный с ревом военной техники, перемалывающей асфальт в обледенелую крошку. Неразбериха объяснялась не столько страхом из-за фатальных провалов на фронте, сколько нарастающей разбалансировкой общего управления, когда поток противоречащих друг другу приказов и директив, конфликты вокруг приоритетов в срочности того или иного решения то и дело вгоняли в ступор исполнителей на всех уровнях — и все равно поспеть за событиями не получалось. В тяжелые времена самым негативным образом сказалось вечное проклятье немцев — разросшийся бюрократический аппарат. На каждый сделанный шаг по-прежнему требовалась куча согласований; мелочная опека государственными и политическими органами всех сторон жизни, включая военную, привела к массе ошибочных решений, которые никто не посмел оспорить, в то время как русские и американцы на период войны предельно упростили систему управления хозяйственной жизнью. У берлинского обер-бургомистра Штега руки опускались оттого, что на каждый чих — будь то эвакуация, промпроизводство или ремонт канализационных труб — требовалось получать разрешение гауляйтера Геббельса, для которого, кроме мер по организации обороны города, важных дел в Берлине, похоже, не существовало. Всегда покорный воле партийных бонз, Людвиг Штег готов был «задушить обезьяну», но запала хватало лишь на то, чтобы истощаться в ночных проклятиях по адресу «колченогой дыры в заднице» за бутылкой штайнхагера.

Хартмана удивило, что Шольц назначил встречу в Веддинге — районе, примыкающем к традиционно неблагополучной северной части города Норден, где можно было не только расстаться с бумажником, но и получить в челюсть. Дома здесь казались более серыми и обшарпанными, чем в других районах города, улицы словно пропитались грязными ароматами старых тюфяков и копотью печных труб. Как ни странно, Норден пострадал от бомбежек в наименьшей степени, несмотря на то, что здесь размещались многие заводы, причем некоторые, несмотря на бесконечные перебои в снабжении электроэнергией, кое-как работали до сих пор.

В сгущающихся сумерках Клос вел машину, не включая фары. Люди были похожи на тени, усугубляя атмосферу мрачности, они заныривали в черные дыры пивных, чтобы там пропустить кружку пива или рюмку дрянного коньяка. Проезжая мимо круглого прудика, Хартман задержал взгляд на мальчишках, которые, как на железных коньках, гоняли по светлому от снега льду на подобранных среди отбросов свиных косточках от айсбайна, примотав их шнурками к ботинкам.

Вот и вывеска «Картон. Образцы. Фабрика П. Хэнеля». «Фабрикой» называлась мануфактура, разместившаяся в подворотне нулевого этажа пятиэтажного жилого дома, уже не работающая. В поделённых на маленькие фасеты окнах с повсеместно выбитыми стеклами гуляет ветер, дверь висит на одной петле, но откуда-то из глубины доносятся живые голоса. Улица пуста и безжизненна.

Выждав минуту, Хартман вышел из машины, закурил. На сей раз он не стал накладывать на голову повязку. Из черного зева подворотни выступил сгорбленный тип с круглой, покрытой пылающими фурункулами физиономией. Сунув руки в карманы, он быстрым шажком подлетел к Хартману.

—Девочку господину офицеру? — горячим шепотом предложил он. — Отличный выбор. Есть француженка. Девочка чистая, не сомневайтесь. Исключительно для вас. Парижанка. Говорят, настоящая бестия. Сам я не пробовал, не мой уровень. Но за погляд денег не просят, верно?

Хартман выпустил дым через ноздри, хотел уже послать его в дерьмовую кучу, как в эту минуту прямо из-за угла вынырнул патруль орпо. Шансов избежать встречи не было. А сутенер моментально куда-то исчез.

— Хайль Гитлер, господин оберстлейтенант, — приподняв руку, приветствовал его пожилой гауптман с карабином на плече. — Позвольте посмотреть ваш воинский паспорт. И зольдбух. Уж простите, такой приказ.

—Нет проблем. — Хартман сунул сигарету в зубы и достал из нагрудного кармана документы. — Приказ есть приказ.

—Что вы здесь делаете, позвольте узнать? — спросил гауптман, разглядывая бумаги Хартмана. — Ну-ка, Фриц, посвети мне фонариком. Ничего не видно.

—Да вот, решил посетить заведение, — ответил Хартман с ухмылкой. — Слышал, тут одна потрясающая кокотка. Не знаете?

—Ну что вы, господин оберстлейтенант, в Веддинге самые дешевые шлюхи. Француженки — на Курфюрстендам или Юландштрассе. Там они живут. Откуда прибыли?

—Лученец. Восточный фронт.

—А, вижу. Ранение, госпиталь. Да, вот и отметка. Посвети сюда, Фриц. Скажите, ее вам в Чехословакии ставили?

—Да.

—Странно, господин оберстлейтенант. Очень странно. Там отметки ставят красным штемпелем. Иногда розовым, когда чернила заканчиваются. А у вас, взгляните, почему-то синий. Странно, вы не находите?

Сидевший в машине Клас незаметно снял с предохранителя и выложил на колени «вальтер».

—Оставьте оберстлейтенанта в покое, — послышался голос из-за спин патрульных.

Все обернулись. Перед ними стоял щуплого сложения человек в скромном пальто и шерстяном берете.

—Не понимаю, — сказал гауптман.

Человек в пальто раскрыл перед ним серую книжицу гестапо.

— Верните документы оберстлейтенанту и продолжайте свой обход.

—Слушаюсь, господин Шольц, — неуверенно отреагировал гауптман.

—Штурмбаннфюрер Шольц.

—Так точно, штурмбаннфюрер. Прошу простить, темно, не разглядел.

—А там нет воинского звания. Там написано «Криминальный инспектор».

—Еще раз прошу простить.

Гауптман вернул Хартману документы, выбросил перед собой правую руку, и патруль удалился.

—Ну, вот, Хартман, мы и встретились вновь, — сказал Шольц. — Вы, как фантом, исчезаете, появляетесь всегда неожиданно. А вы изменились. Вы изменились. Хотя без усов все равно смотритесь моложе.

—В темноте мы все выглядим моложе.

Шольц приблизил часы к глазам.

—Как быстро темнеет. Но хотя бы уже не так рано. — вздохнул он. — Хорошо, что вы пунктуальны. Полагаю, мы продолжим разговор позже, в другой обстановке, а сейчас я попрошу вас пройти в третий подъезд. Там вас встретят и проводят.

—Замечательная идея, — с каменным лицом заметил Хартман.

—Не беспокойтесь. Я сяду в вашу машину, вон в ту, с номерами ОКХ, фальшивыми, конечно. Водитель, думаю, вооружен. Я буду с ним до тех пор, пока вы не вернетесь — целый и невредимый. Своего рода гарантия, что с вами ничего не случится. Могу даже проехать с вами пару кварталов после. Оцепления нет.

—Ладно. — Хартман отбросил недокуренную сигарету.

—Да, и помните: у вас ровно двадцать минут, чтобы всё осознать.

Хартман зашел в темное парадное. В неосвещенном вестибюле его встретил широкоплечий верзила. Не проронив ни звука, он включил фонарик и, держа его в одной руке, другой обыскал Хартмана, попутно вынув из его кобуры пистолет. Затем проводил его на второй этаж, постучал в дверь и сразу открыл ее. Хартман зашел внутрь, дверь закрылась, верзила остался снаружи.

Пройдя по коридору, Хартман очутился в просторной столовой. Окна занавешены плотными шторами. На столе и буфете — подсвечники с горящими свечами. Мебель — старая, красного дерева, в популярном в конце прошлого века стиле бидермайер. Очевидно, хозяевам нравилось сочетание простоты и изящества. Однако ощущения, что здесь кто-то живет, не возникало. Хартман провел пальцем по крышке комода.

—Вот именно — пыль. Все уехали.

В дверях появился коренастый человек лет сорока с непропорционально крупной головой и широкими ладонями крестьянина с сильными, короткими пальцами, в мундире группенфюрера, активно вытирающий полотенцем раскрасневшееся лицо и выбритый затылок.

—Вы Хартман, — сказал он. — А я? Кто я, знаете?

—Догадываюсь, — ответил Хартман.

—Удивительно, но здесь есть вода. Если хотите, можете умыться.

—Спасибо. Не стану впустую тратить свои двадцать минут.

—Да, да, уж такой он человек, этот наш Шольц, даже для немца чересчур пунктуален. И ладно бы пруссак, а то ведь самый что ни на есть чистокровный баварец. — Группенфюрер повесил полотенце на спинку стула и устремил на Хартмана пронизывающий взгляд: — Я Мюллер.

Вероятно, он ожидал какой-то впечатляющей реакции со стороны Хартмана, но тот лишь вежливо склонил голову.

—Мы не встречались. Однако давно знакомы, — продолжил Мюллер, усаживаясь в кресло и жестом предложив Хартману занять место напротив. — Времени и правда мало, так что уважим педантизм Шольца, который мерзнет в вашей машине, и будем предельно конкретны.

Хартман молча сел на стул. Мюллер достал платок, высморкался и, не переставая вытирать нос, продолжил:

—Я бы мог вас арестовать. Исполнить, так сказать, служебную обязанность… Что у вас с конспирацией? Расслабились на швейцарском шоколаде? Вас на вокзале чуть не оркестром встречали. — Он лукаво погрозил толстым, как сарделька, пальцем: — Но вы улизнули. Что сказать — молодец. Обставил наших олухов.

Хартман вынул из кармана пачку «Оберста», вопросительно посмотрел на Мюллера. Тот одобрительно кивнул и сказал:

—Одолжите сигарету. Я свои все выкурил.

Хартман протянул ему пачку, затем дал прикурить от своей зажигалки.

—Вы, верно, задаетесь вопросом: чего ему от меня надо, этому Мюллеру? Должно быть, ему нужны связи, явки, шифры, пароли?

—Не думаю, — ответил Хартман, затянувшись табачным дымом. — Об этом я бы говорил не здесь и не с вами.

—Правильно, — кивнул Мюллер. — Вы умный человек, Хартман. Сегодня служить англичанам — не многим разумнее, чем служить нам. Черчилль недалёк. Победив, Сталин получит историческую фору. Американцы получат Англию с ее колониями и наложат лапу на ту Европу, которую не успеет проглотить Сталин. А что получит Черчилль, скажите на милость? Место возле сапога большого хозяина. — Он вскочил и прошелся по комнате взад-вперед. Остановился и покачал головой: — Черчилль не выигрывает, он проигрывает эту войну. Но хочет предстать в лаврах победителя наряду со Сталиным и Рузвельтом. По-человечески это понятно, но в исторической перспективе выглядит, мягко говоря, глупо. Вы сделали верный выбор, Хартман. Держаться надо того, от кого зависит фасон будущего. Интеллидженс сервис — старомодная организация, в ней традиции превалируют над здравым смыслом. А УСС — молодая, она пышет энергией и долларами. Нашему Гитлеру еще поучиться у них цинизму. — Он умолк на минуту. Отмахнулся: — Я не спрашиваю, чем вы очаровали Аллена Даллеса, что он доверил вам столь деликатную миссию. Мне важнее понимать, чем вы очаруете нас?

—Вы желаете вступить в отношения с мистером Даллесом?

—В отношения, дорогой Хартман, вступают с барышнями. И то только тогда, когда они не против. Во всех иных случаях это — изнасилование.

Хартман подумал, что все эти сентенции вполне в духе Мюллера. Когда-то в Мюнхене он ловил бандитов, потом — нацистов, потом — коммунистов, потом — подпольщиков и агентов разведслужб. Полиция всегда кого-то ловит, говорил Мюллер. Она напоминает кота, которому все равно, за кем охотиться: за мышью, мухой или птицей. Отличие лишь в том, что полиция не решает сама, кого ловить, — ей указывают. А коту — нет.

—Какой же формат взаимодействия вас интересует, группенфюрер?

—С вами приятно иметь дело. Вы ловите на лету. Достаточно, если взаимодействие будет между нами. Пока до- статочно. Надеюсь, вам не надо объяснять суть наших гарантий?

—Нет.

—Это не угроза. Обычная ремарка в договоре. — Мюллер пронзил Хартмана своим тяжелым взглядом и сел обратно в кресло. — Тем более что соглашение с нашей организацией, насколько мне известно, никто не отменял.

Брови Хартмана задумчиво приподнялись:

—Слушаю вас, группенфюрер.

—Вот так-то лучше. — Мюллер уселся в кресле поудобнее, отвалившись на спинку и широко расставив ноги. — Итак, первое, оно же главное: о связанных с урановой бомбой переговорах с людьми Даллеса вы будете исправно докладывать моему сотруднику в Цюрихе. Он сам на вас выйдет. И не вздумайте финтить, мы сможем проверить вашу искренность. Второе: меня интересует всё, что связано с вашим контактером здесь, в рейхе. Точнее — информация о гарантиях, полученных им в обмен на, скажем так, лояльность в подходе к вопросам государственной безопасности.

—Вы имеете в виду…

—Пока опустим фамилии. Мы и так понимаем. Могу заверить, что ваша активность никоим образом не будет зафиксирована в делопроизводстве гестапо, а значит, ни к каким последствиям для вас, ни явным, ни скрытым, не приведет. Будем считать, что это личная моя просьба.

—В том-то и сложность, — заметил Хартман. — Подобные услуги часто оканчиваются пулей в висок, как принято у неудачников, внезапно пожелавших расстаться с жизнью.

—Перестаньте, ваша позиция дает вам поле для маневра. Да и какой резон мне разбрасываться такими источниками? Больше всего вы будете нужны, когда всё закончится.

—Я должен поверить вам на слово?

—Вам мало моего слова?

—Простите, но — да.

—Я тоже наглею, когда меня загоняют в угол, — ухмыльнулся Мюллер. — А что вы можете предложить?

—Прямой выход. У меня должен быть прямой выход.

—Каким образом?

—Сами решите.

—Хорошо. Мы об этом подумаем.

Хлопнув себя по коленям, Мюллер поднялся. Следом поднялся и Хартман. Мюллер смерил его недоверчивым взглядом.

—Возможно, вас удивляет позиция начальника гестапо, — сказал он. — Считаю нужным внести ясность напоследок. Полгода назад я арестовал бы вас, не задумываясь. Однако сегодня, тем более после арденнского провала… Впрочем, разве в нем дело? Мы воюем как чиновники, по инструкции, завизированной Кейтелем. А вот русские дерутся по вдохновению, с безумством пьяницы. Нормативы нашего Генерального штаба не предусматривают партизанщины, самоподрыва под танком. Пока мы занимались евреями и сохранением нордической расы, Советы сжимали кулак. Черт дернул Гитлера идти на Восток, когда была Англия — как курочка на насесте, со всеми ее потрохами! Победителей не судят. Они вскроют нашу консервную банку — и ужаснутся. И ужас свой выбьют на скрижалях. При этом свою оставят в неприкосновенности. Но поверьте: содержимое их консервной банки воняет не свежее нашего, а может, еще и похуже. Собственно, я вот о чем — всё забудут. Сейчас в это трудно по- верить, но забудут всё. Фридрих Второй действовал с неимоверной жестокостью. И что? Кто об этом помнит, кроме горстки историков? То же будет и с рейхом. Не завтра, позже, значительно позже. Так же забудут всё: евреев, «Майн кампф», лагеря. Останется только самопожертвование немецкой нации, истощив- шей свои силы в неравной битве с варварами во имя гегемонии европейца. Идеология национал-социализма не переживет себя. Но кто в Европе откажется от факела первенства? Любая национальная история — это история побед. Поражение — лишь передышка перед новыми победами. Вот ради этих будущих побед нужно сохранить тлеющие угли, из которых разгорится новое пламя. Надеюсь, как профессиональному разведчику вам нет надобности разжевывать эти метафоры? Ведь, несмотря на долю испанской крови, вы все-таки немец. — Мюллер взглянул на часы. — Всё, двадцать минут. Хайль Рузвельт.

В парадном охранник вернул ему пистолет. Выйдя наружу, Хартман на минуту задержался на пороге: в темно-синем небе прямо над крышами повисло золотое брюхо луны.

Шольц приоткрыл дверцу автомобиля.

—Мне проехать с вами? — спросил он.

—Не нужно, — ответил Хартман. — Вылезайте.

Когда Шольц намеревался уже уйти, Хартман удержал его за рукав:

—Только учтите, Шольц, контакт с вами я буду держать через криминальрата Гесслица. Это мое условие. С ним не должно…

Шольц успокоительно перебил:

—Не беспокойтесь. С ним ничего не случится. Как ловил жуликов, так будет ловить их и дальше…

—Этого мало.

—Да-да, конечно, — горестно наморщив лоб, понимающе кивнул Шольц, — ему вернут девочку.

Как только машина Хартмана скрылась за поворотом, в дверях парадного появился Мюллер, застегивающий пуговицы на кожаном пальто. Быстрым шагом он пересек улицу, на другой стороне которой стоял его автомобиль, скромный, но надежный «опель кадетт»: шеф гестапо предпочитал не- броскую модель, в отличие от многих бонз, до сих пор катающихся на «мерседесах» и «майбахах». Движением головы указал Шольцу на место возле себя. Когда машина тронулась, Мюллер произнес:

—А он не промах, этот парень.

—Да, — подтвердил Шольц, — у него есть выправка.

—Решил, кого пошлешь в Швейцарию?

—Шлихт.

—Из Е-1? Которому твой Гесслиц отбил яйца?

—Мозги-то на месте.

—У многих мозги как раз там и… в яйцах. К тому же — старик. Мог бы найти помоложе. У него будет шанс выжить.

—Вы же знаете, с кадрами сейчас туго.

—Стучит много.

— Все стучат. Зато исполнительный, неглупый, смотрит в рот. Три языка все-таки. Такой там и нужен.

—Хорошо. Не говори ему всего. Я не рассчитываю на рукопожатия. Пусть получит неоспоримые доказательства факта переговоров и их содержание. Этого будет достаточно.

—И вот еще Гесслиц…

—Что Гесслиц? По сути, он завербован. Как объект дезинформации может быть интересен. Если не пропадет, значит, они решили начать с нами игру. Ребенка, пожалуй, верни, но помни, что девчонка — гарантия лояльности этого типа. Смотри, чтобы он ее куда-нибудь не припрятал. Что до Хартмана… — Мюллер на минуту смолк: — Надо будет вовремя от него избавиться.

—Вовремя — это когда? — спросил Шольц.

—Когда свинья в хлеву пёрнет, — бросил Мюллер в манере баварского простолюдина. — Если бы я мог ответить на этот вопрос, Хартман бы не понадобился.

Ватикан, пролив Каттегат, Берн, 27 января

Хартман бы удивился, когда бы знал, какой переполох вызвал его отъезд в Берлин. Точно круги по воде, во все стороны понеслись слухи, догадки и указания, ибо даже в само́м упоминании атомного боеприпаса содержалась взрывная сила.

Дело в том, что германская программа по разработке урановой бомбы была рассеяна по территории рейха и, по сути, не имела единого центра. Объединенные главной задачей, разные группы физиков, возглавляемые крупными учеными, занимались своими комплексами проблем. Все, что относилось к фундаментальной науке и к смежным направлениям, решительно отметалось в пользу ускоренной реализации работ, связанных с оружием массового уничтожения. В условиях острого дефицита времени, дабы не распылять силы, решено было пойти по пути создания урановой бомбы методом центрифугирования, термодиффузирования и электромагнетизма, не заморачиваясь на разработке реактора для производства плутония. С осени 1944 года две программы имели высшую степень срочности: «изотопный шлюз» Багге и производство коррозийностойких урановых пластин. Гейзенберг с его «урановой машиной» скоро почувствовал себя ненужным. Деньги в рамках атомной программы текли в основном в промышленность. Их получали компании «Ауэр» и «Дегусса», изготавливавшие металлический уран, концерн «ИГ Фарбениндустри» с его установками по производству тяжелой воды, фирмы «Хеллиге» и «Аншютц», строившие опытные образцы ультрацентрифуг.

За всем этим зорко следили две властные группировки — Бормана и Гиммлера. Именно последний с его аппаратом гестапо сумел обеспечить беспрецедентный уровень секретности германского уранового проекта, вокруг которого, точно акулы под баркасом с рыбой, безуспешно кружили разведслужбы всех мастей и обличий.

Пожалуй, ни один другой вопрос, включая даже положение на фронтах, по степени важности не мог соперничать с почти уже лихорадочным поиском немедленного решения проблемы атомного боезаряда. Над ней бились лучшие умы ядерщиков американских Ок-Риджа и Лос-Аламоса, советской Лаборатории № 2, японского Хыннамского химзавода, но немецкие ученые, по совокупности являвшие на тот момент цвет мировой ядерной физики, по ряду косвенных признаков, очевидно, со- вершили технологический прорыв и вплотную приблизились к конструированию бомбы. Об этом говорили все, и в первую очередь сами немцы, стараясь таким способом запутать мозги вражеской разведке, которая ловила каждый звук, исходивший из рейха касательно уранового проекта.

Александр Николаевич Евреинов снял роговые очки, откинул с колен подол сутаны, выбрался из низкого вольтеровского (как его называют в России, но более известного как «ушастое» или «дедушкино») кресла с длинным складным сиденьем, позволяющим полулежать в нем, и подошел к окну, которое выходило на ватиканскую площадь Пьяцца-ди-Санта-Марта, с самого утра заполненную пестрой толпой страждущих получить хотя бы какое-то известие о судьбе близких, оказавшихся в германском плену. Очередь в папскую картотеку Бюро по розыску пропавших военных и гражданских лиц росла с каждым годом войны. Под лучами холодного зимнего солнца — всего-то плюс 12 — люди вяло слонялись вокруг фонтана в ожидании открытия приемной.

Высоко в небе рождественской мишурой трепетала стая белых голубей. Это Франческо Фрацци, неуместно жизнелюбивый диакон, больше внимания уделявший голубятне, нежели добросовестной службе, запустил на прогулку своих подопечных.

Евреинов вздохнул, разгладил небольшую, но окладистую на русский манер бороду, поправил висевшую на груди инкрустированную сапфирами массивную панагию. Повернулся к прибывшему ночью из Берна викарию Константину — молодому, худому, как журавль, крайне необщительному сотруднику Бюро информации, которым епископ Александр руководил, будучи одновременно главой русских греко-католиков.

Не будет преувеличением сказать, что Бюро Евреинова с его филиалами в важнейших центрах и особенно в местах, где проходили военные действия, по уровню информированности, пожалуй, не имело себе равных. В рамках помощи военнопленным посланцы Бюро имели доступ в германские концлагеря и лагеря для интернированных, вели работу среди беженцев и эмигрантов, не говоря о католических приходах, рассыпанных по всему миру. Преосвященный Александр Николаевич, лица которого почти никто не знал, распоряжался всем этим богатством с аккуратной рассудительностью часовщика.

—Печально, что многие наши немецкие друзья порвали с истинной верой, — слабым голосом произнес Евреинов. Сжав перед собой руки, он подошел к камину и задержал немигающий взгляд на пляшущем в нем пламени. — Согласие между нами могло иметь более надежные основы. Если бы вместо национал-социалистических митингов они ходили на церковную мессу, возможно, исход был бы не столь угрюм. Господь удержал бы их от необдуманных поступков. Все эти гонения, лагеря… А теперь? Германская нация погибает, а большевики меж тем становятся все сильнее.

Викарий сидел неподвижно, сложив руки на коленях, вытянув шею, и молчал.

—Учтите, преподобный, что Римско-католическая церковь говорит со всеми, — продолжил епископ нравоучительно. — Мы говорим со всеми. Даже с теми, кто заблуждается. В эпоху тягостных годин Его Святейшество поощряет именно такой подход, в том числе к тем, с кем у нас сложились добрые связи. Но надо быть осторожным, чтобы ненароком не подвергнуть церковь напрасным гонениям со стороны экзальтированных персон.

Викарий понимающе склонил голову.

— Этот человек, посланник мистера Даллеса… Ведь у нас сохранилась возможность узнать… так сказать, навести справки?..

—Мы запросили у гестапо его фотографию, — без обиняков ответил викарий, — но они… не отреагировали.

—Вот как? — оторвался от созерцания огня Евреинов.

—Им определенно известна его личность. Я могу спросить еще раз, Ваше Преосвященство.

—Не надо. Еще раз не надо. Хватит и одного, — тем же слабым, бедным на модуляции голосом парировал епископ. — Вероятно, они затеяли с ним свою игру, иначе он был бы арестован. Но я не думаю, что мистер Даллес станет общаться с гестапо. Раз они не хотят о нем говорить, значит, их уши будут торчать из-под каждого ковра. Мы узнали о цели поездки в Берлин этого господина. Почему об этом не мог узнать кто-то еще? Что знают двое, то знает тайная полиция. Они могли его завербовать, чтобы через него участвовать в переговорах. Отсюда и молчание. Мистеру Даллесу предстоит сложная партия.

Лицо викария не выражало ничего, кроме покорного внимания.

— Наша задача, преподобный, просто знать. Слышать и знать. Не вмешиваться. Не участвовать. Но в потоке информации следует с особенной чуткостью вычленять то, что касается германского оружия возмездия. Я имею в виду атомную бомбу. Все сведения по этому вопросу, даже самые мелкие и незначительные, любые формулы, чертежи, записки незамедлительно должны ложиться мне на стол. Вот сюда. — Он слегка похлопал по поверхности своего дубового стола. — Возвращайтесь в Швейцарию. Найдите этого человека. И приложите усилия, чтобы господа из гестапо осознали свою непосредственную зависимость от доброй воли Святого престола. Нам важно знать суть этих переговоров, быть рядом, ничем себя не обнаруживая.

—Должен ли я информировать преподобного отца Морлиона?

—Повременим с этим. Повременим. Сперва разберемся со всем этим самостоятельно. У отца Морлиона и без нас очень много забот.

Бельгийский священник Феликс Морлион возглавлял Ватиканский университет Pro Deo, который тайно финансировался Управлением стратегических служб США Донована. Pro Deo являлся могущественным «троянским конем» в системе Святого престола, о чем епископу Евреинову, разумеется, было известно. Потому он резонно заметил:

—Если мы хотим знать то, что хотят знать наши американские друзья, понимая, что наши американские друзья своим знанием с нами делиться не станут, зачем же нам самим обременять их своими озабоченностями? Тем паче что наше содружество изо дня в день крепнет, и делить нам нечего, кроме желания спасти заблудшие души.

Примерно в это время немецкий паром «Пройссен» в сопровождении эсминца Z14 пересекал пролив Каттегат, чтобы при- швартоваться в гавани датского города Орхус. Организаторы рейса просили добавить в конвой еще миноносец, но получили от кригсмарине решительный отказ. В грузовом отсеке парома разместили машины с боеприпасами и пару десятков мотоциклов; пассажиры в количестве девятисот военнослужащих вермахта и четырех сотен штатских заняли верхнюю палубу. Среди них были два шведа, которые переехали из Стокгольма в норвежский Мосс, откуда через Орхус по железной дороге планировали добраться до Швейцарии. Один — высокий, горбоносый, сутулый, в шотландском макинтоше, с неизменным прищуром близоруких глаз, звали его Арви Франссон. Другим был Юнас Виклунд, одетый, как всегда, с подчеркнутой элегантностью, несколько диссонирующей с окружающими его людьми. Не- смотря на пронизывающий ветер, они вышли на палубу перед капитанской рубкой и разговаривали, стоя под орлом со свастикой и буквами «D» и «R» — «Третий Рейх». Франссон заметно нервничал.

—Да не тряситесь вы так, — с бывалым видом успокаивал его Виклунд. — Еще часок ходу — и мы у цели. Я не стал вас пугать, Арви, но реальная опасность была в Скагерраке, а тут с двух сторон немецкая ПВО. Англичане сюда не сунутся.

Это была первая командировка Франссона. Он должен был заменить в Цюрихе Мари Свенссон, которую месяц назад отозвали в Стокгольм в результате заплечной интриги Виклунда: тот догадался о связи девушки с Франсом Хартманом и не сумел преодолеть в себе завистливой ревности. Мари нравилась ему самому, он имел на нее виды. Не получив желаемого, Виклунд решил убрать Мари с глаз долой, дабы не переживать, а на Хартмана у него вырос зуб.

—Я в порядке, Юнас, — отреагировал Франссон, крепко держась за канат. — Немного укачало — и только. Я, знаете, плохо переношу морские прогулки.

—Свенссон просила что-то передать Хартману? — как бы невзначай поинтересовался Виклунд.

—Мари? Нет, не просила. Она очень расстроена. Не понимает, почему ее убрали из Цюриха. Хочет подать рапорт наверх.

—Вы говорили с ней о подозрениях верхушки насчет кого-то из наших, кто вышел на контакт с УСС?

—Конечно… — Франссон выплюнул намокшую от морской пыли сигарету. — Она говорит, штат в Швейцарии в последнее время сильно вырос. Подозревать можно многих — и не только наших непосредственных сотрудников. Это может быть просто агент. Не факт, что этот человек имеет отношение к Интеллидженс сервис. Он вообще может у нас не работать. И так далее.

Виклунд знал, что одним из заданий Франссона было разобраться с перебежчиком к американцам.

—Как бы там ни было, сейчас разумнее прижать его к сердцу, нежели с ним расправиться, — сказал он. — Американцам грешно́ владеть секретом оружия единолично.

—Лишь бы не сунули свой нос русские.

—А Хартман? — небрежно спросил Виклунд. — Его она не подозревает?

—Полагаю, что нет. Хартман работает давно, у него крепкая репутация.

—Его нет в Цюрихе. Узнали, где он сейчас?

—Разумеется. Взял недельный отпуск. Поехал в Венген, в горы с какой-то девицей.

—Надо проверить… Вы проверили?

—Да, связались с регистрацией отеля, там подтвердили, что Хартман сейчас у них.

—Машина, номера?

—Машина его, Юнас.

—А что за девица? — насторожился Виклунд.

—Вот этого я сказать не могу, — ответил Франссон с кривой усмешкой.

Воздух прорезал прерывистый вой сирены. Паром стал резко сбрасывать ход. Солдаты сгрудились у правого борта. Франссон еще крепче вцепился в канат.

С эсминца матросы из крупнокалиберного пулемета расстреливали Бог знает откуда взявшуюся на пути парома плавающую мину.

Меж тем в Берне в неприметной харчевне на удаленном променаде вдоль Ааре за кружкой пива встретились сотрудник швейцарского «Бюро Ха» Бруль и советник посольства Германии Ребенсмайер, негласно представлявший интересы гестапо. Разговор у них получился короткий, симпатий друг к другу ни тот, ни другой не испытывали, так что пиво осталось стоять на столе нетронутым, и его, как только они ушли, быстро допил, отставив костыль, проходивший мимо одноногий ветеран.

—Удалось узнать что-нибудь о вашем госте? — спросил Бруль.

—О, да, — ответил Ребенсмайер. — Его зовут Хартман. Английский шпион. Вероятно, продался американцам. Если вас интересует его портрет, я вам его предоставлю.

—Было бы любопытно взглянуть.

—Тогда в вашем почтовом ящике. Завтра.

Бруль вынул из внутреннего кармана пиджака серый конверт, положил его на стол и передвинул к Ребенсмайеру. Тот приоткрыл конверт, убедился в наличии в нем купюр, согласно кивнул и, не попрощавшись, удалился.

Вечером этого дня, когда на землю спустились сумерки, через «окно», контролируемое СД Шелленберга, в десяти километрах от Шаффхаузена Хартман беспрепятственно перешел швей- царскую границу. В Шаффхаузене рядом с вокзалом его ждал автомобиль с ключами под сиденьем и необходимыми проездными документами.

Берлин, Кройцберг, 27 января

C утра зарядил дождь, ледяной, изматывающий, то и дело переходящий в мокрый снегопад, отчего вид разрушенного города сделался невыносимо унылым. Воздух пропитался запахом бензина, влажного пепелища, человеческих экскрементов из развороченной бомбежками канализации.

Вот уже полчаса Гесслиц неподвижно стоял на пустынной Браунбергштрассе. Из-за волнения он забыл взять с собой зонт и уже вымок до нитки. За это время по улице не проехал ни один автомобиль. Капли дождя монотонно долбили по железным кровлям сараев, выстроившихся вдоль дороги. Бездомная собака заискивающе обнюхала его ботинки и продолжила свой бесцельный путь. Откуда-то издали донеслись обрывки команд военных.

Гесслиц стоял, пригнув голову, так, чтобы поля шляпы не давали дождю загасить сигарету у него во рту. Окоченевшие руки он засунул в карманы плаща. Покалеченная нога ныла в унисон с непогодой. Он привык не обращать внимания.

Наконец, в дальнем конце улицы послышалось рычание автомобиля. Показался серый «опель», излюбленная марка берлинского гестапо.

Машина затормозила на противоположной стороне улицы. Гесслиц не пошевелился. Внутри обозначилось какое-то движение. Затем хлопнула дверца. «Опель» сдвинулся с места, набрал скорость и исчез за поворотом. На тротуаре в перешитом фрау Зукер пальтишке осталась стоять крошечная фигурка. Съежившись, девочка неотрывно смотрела на Гесслица.

Он отбросил сигарету, сдвинул шляпу на затылок.

—Сента, — тихо позвал он, слегка нагнувшись. — Сента.

И тут, будто кто-то невидимый резко толкнул ее в спину, девочка вскинула руки и, спотыкаясь, бросилась через улицу к нему.

Гесслиц упал на колени. Сента обвила тонкими ручками его могучую шею, прижалась к нему изо всех своих малых силенок, словно боялась, что ее от него оторвут.

Шляпа скатилась на землю. По-медвежьи неумело Гесслиц приобнял своими ручищами ее хрупкие плечи:

—Что ты? Что ты?

И тут с каким-то недетским отчаянием девочка пронзительно, тонко закричала ему в ухо:

—Вилли, миленький, не бросай меня! Вилли, дорогой, не отдавай меня никому! Я хочу быть с тобой! Не отдавай меня! Не отдавай меня, пожалуйста! Я хочу быть с тобой! С тобой! С тобой!

Содрогаясь всем телом, она целовала его в колючую щетину на грубой щеке.

—Нет, нет, — с придыханием бормотал Гесслиц, — не брошу, ни за что, ни за что не брошу, конечно, не брошу, никогда, никогда…

Капли дождя стекали по его лицу, и можно было подумать, что он плачет. Но он не плакал. Он не умел плакать. Сердце его билось, как колокол, взывающий к милосердию.