Черная смерть

Пролог. Рейс 815

В салоне огромного «Боинга», разрезающего ночное небо на высоте десяти тысяч метров над чернильной бездной Тихого океана, царила та особенная, убаюкивающая атмосфера дальнего перелета, когда монотонный, низкий гул турбин превращается в успокаивающий белый шум, а специфический запах разогретого самолетного кофе причудливо смешивается с ароматом дорогого парфюма стюардесс. Большинство пассажиров уже погрузилось в сон, накрывшись тонкими флисовыми пледами, но пятеро мужчин, занимавших центральные места в бизнес-классе, выделялись на этом сонном фоне странным, почти лихорадочным оживлением. Это была разношерстная международная компания, объединенная одной всепоглощающей, фанатичной страстью — военной историей. Курс лайнера лежал в Калифорнию, на «Living History» — самый масштабный фестиваль реконструкции десятилетия, где каждому из них предстояло на три дня исчезнуть из сытой современности и прожить их в шкуре солдата своей страны эпохи Великой войны.

Джон Макклейн, бывший полицейский из Оклахомы, человек-гора с широкой, ослепительно белой американской улыбкой, хлопнул по плечу своего соседа, едва не опрокинув пластиковый стаканчик с томатным соком на откидной столик.

— Витя, ты все-таки маньяк. В хорошем смысле этого слова, но абсолютный, законченный маньяк, — пробасил он, выразительно кивая на огромный, туго набитый прорезиненный мешок, что покоился в ногах у Виктора Волкова, занимая все свободное пространство и мешая вытянуть ноги. — Тащить с собой полный комплект советской морской пехоты образца сорок первого года? В ручной клади? Как таможня вообще пропустила этот арсенал через сканеры, учитывая нынешнюю паранойю безопасности?

Виктор лишь усмехнулся уголками губ, любовно поглаживая шершавый бок гермомешка, который, повинуясь профессиональной привычке держать все ценное при себе, не был сдан в багаж. Внутри лежала его гордость, результат годов поиска и трат — идеально подобранная, аутентичная до последней пуговицы и шва форма, и, конечно, макет винтовки СВТ-40.

— Харизма, Джонни. И удостоверение инструктора ДОСААФ, которое иногда работает лучше дипломатического паспорта. К тому же, это не оружие, а ММГ — макет массо-габаритный. Ствол пропилен в трех местах, затвор намертво заварен сваркой, боек спилен под корень. Просто красивая, тяжелая железяка, кусок истории, без которой образ будет неполным, кастрированным. Появиться на утреннем построении без личного оружия? Как тыловик или штабная крыса? Не бывать этому, пока я жив.

Рядом, уткнувшись в планшет, что-то сосредоточенно чертил стилусом Клаус — педантичный инженер из Мюнхена, везущий с собой безупречную, пошитую на заказ в лучшем ателье форму гауптмана Вермахта. Через проход, небрежно закинув ноги в дорогих кроссовках на соседнее кресло, безмятежно спал Артур, британский пилот-любитель, а у иллюминатора застыл в медитации Кенджи, японский стрелок, похожий на каменную статую самурая. Эта пятерка провела вместе сотни часов в онлайн-симуляторах и на полигонах разных стран, до хрипоты споря о тактике, баллистике и исторической правде, но никто из них, даже в самых смелых, сюрреалистичных фантазиях, не мог предположить, что очередной жаркий спор о преимуществах «Томпсона» перед ППШ станет последним разговором в их привычной, безопасной реальности.

Характерный щелчок расстегиваемого ремня безопасности прозвучал как спусковой крючок. Виктору нужно было размяться, разогнать застоявшуюся кровь. Гермомешок, естественно, отправился следом — привычка держать снаряжение при себе, выработанная годами службы в горячих точках и инструкторской работы, въелась в подкорку намертво, став второй натурой. Едва нога ступила в проход, лайнер тряхнуло. Не так, как при обычной турбулентности, когда самолет проваливается в воздушную яму, вызывая лишь легкий испуг, а так, словно невидимый титан нанес сокрушительный апперкот по фюзеляжу снизу. Свет мигнул и погас, мгновенно сменившись тревожным, пульсирующим красным мерцанием аварийных ламп. Голос командира корабля в динамиках, начавший было стандартную успокаивающую фразу, сорвался на высокий, пронзительный визг, полный животного ужаса.

За иллюминатором полыхнуло. Это была не молния. Тошнотворно-яркий, ядовито-зеленый свет, похожий на радиационное свечение расплавленного урана, залил салон, искажая лица пассажиров, превращая их в застывшие маски первобытного ужаса. Гул турбин сменился воем, от которого, казалось, лопались барабанные перепонки и вибрировали зубы. Виктор увидел, как обшивка над головой пошла змеящимися трещинами, словно яичная скорлупа под ударом ложки. Пол ушел из-под ног, гравитация исчезла на долю секунды, чтобы вернуться с десятикратной силой, вдавливающей внутренности в позвоночник. Волкова швырнуло в сторону хвостового отсека, как куклу, и последнее, что зафиксировало его угасающее сознание перед ударом и наступившей темнотой, — это шквальный ветер, ворвавшийся в разломленный салон, и взгляд Клауса, полный немого, запредельного понимания конца.