Черная смерть

Глава 3. Лиман

Солнце, поднявшись в зенит, превратило выжженную сентябрьскую степь в раскаленную сковороду. Воздух дрожал над полынью, искажая очертания горизонта маревом, похожим на жидкое, расплавленное стекло. Жажда, ненадолго утоленная на хуторе ледяной водой из колодца, вернулась с удвоенной, злой силой, от которой язык прилипал к нёбу, а губы трескались до крови, лопаясь при каждой попытке сглотнуть вязкую слюну. Каждый вдох горячего, пыльного воздуха обжигал легкие.

Бег трусцой помогал держать темп и не сбивать дыхание, загоняя усталость вглубь тела. Ритм «вдох-вдох — шаг, выдох-выдох — шаг», вбитый на марафонах и горных тренировках в прошлой жизни, работал безотказно, как швейцарские часы. Но здесь не спортивная трасса с пунктами питания. Здесь на плечах висели килограммы смертоносного железа: тяжелый трофейный MP-40, кожаные подсумки, набитые снаряженными магазинами, бинокль, болтающийся на шее и бьющий по груди при каждом резком движении. И рана. Она начала дергать. Пульсирующая, тупая, горячая боль в левом плече отдавала в шею, словно кто-то невидимый дергал за натянутую струну внутри мышц. Повязка пропиталась кровью, потемнела и подсохла, превратившись в жесткую, царапающую корку, под которой пульсировало воспаление. Мысль о сепсисе холодила затылок. В сорок первом году антибиотиков на фронте нет. Пенициллин — пока лишь лабораторная экзотика где-то в Британии. Надежда только на собственный иммунитет и солдатскую удачу.

Небольшая ложбина, поросшая жестким, колючим кустарником, стала местом для короткого привала. Нужно было осмотреть плечо и перевести дух. Фляжка, снятая с убитого мотоциклиста, была отвинчена дрожащими руками. Резкий, сивушный запах дешевого шнапса ударил в нос, выбивая слезы. Спирт — лучшее лекарство и дезинфектор в полевых условиях. Глоток обжег горло огнем, но мгновенно прояснил голову, отогнав ватную усталость и страх. Бинт был размотан. Зрелище так себе: пуля прошла по касательной, вырвав клок мяса, края раны черные, запекшиеся, но глубокого проникновения нет, кость цела.

Зубы стиснуты до скрипа. Шнапс плеснут прямо на открытое, пульсирующее мясо. Сдавленный хрип вырвался из горла, глаза полезли на лоб, брызнули невольные слезы. Боль была ослепляющей, белой, заполняющей всё сознание, вытесняя мысли. Минута раскачивания из стороны в сторону, баюкая раненую руку, как ребенка. Дезинфекция проведена. Плечо снова замотано, узел затянут зубами. Боль — это сигнал жизни. Если болит — значит, нервные окончания живы, значит, организм борется.

Впереди, километрах в двух, блестела широкая полоса воды, отражая высокое небо. Лиман. Скорее всего, Куяльницкий или Аджалыкский — точнее без карты сказать было сложно. За ним — наши. Линия фронта. Спасение и опасность одновременно.

Передвижение пошло ползком. Вставать в полный рост на открытой местности было самоубийством — любой наблюдатель с биноклем, любой пулеметчик на той стороне засечет одинокую фигуру за километры. Метров через триста характер местности изменился. Земля перед полосой прибрежных камышей была странно взрыта. Свежие кочки, неестественно ровные бугорки, выделяющиеся на фоне сухой травы. Минное поле. Взгляд, напряженный до рези, выхватил характерный бугорок, присыпанный пожухлой растительностью, и блеск тонкой, как паутинка, стальной нити против солнца. Растяжка. Работа хаотичная, не немецкая. Немцы ставят аккуратно, по формулярам, создавая сплошные зоны поражения. Здесь минировали в спешке, при отходе, хаотично разбрасывая смерть, лишь бы задержать врага хоть на час. ПОМЗ-2. Противопехотная осколочная мина заграждения. Чугунная ребристая «рубашка» на деревянном колышке, проволока от чеки. Смерть в радиусе пятнадцати метров. Идти здесь — безумие. Обходить — потеря драгоценного времени, которого нет. Танки и тяжелая артиллерия идут быстрее пешехода.

Шомпол от брошенного кем-то карабина стал щупом, продолжением руки. Тело прижалось к земле, нос уткнулся в пыль, вдыхая запах сухой полыни. Сантиметр за сантиметром. Шомпол втыкался в землю под острым углом, чтобы нащупать корпус мины или растяжку, но не нажать на взрыватель нажимного действия. Пот заливал глаза, щипал ссадины на лице, но вытирать его было некогда. Вот она. Тонкая стальная проволока в жесткой траве, натянутая на уровне щиколотки. Стебли аккуратно раздвинуты. Колышек, зеленая ребристая граната. Усик чеки чуть отогнут, готовый выскочить от малейшего натяжения. Одно неловкое движение — и конец. Английская булавка с изнанки воротника — старая привычка, ставшая спасением. Она вошла в отверстие чеки, блокируя ударник. Усики разогнуты. Растяжка снята с колышка. Запал МД-2 выкручен и отброшен в сторону. В кармане оказался тяжелый ребристый чугунный корпус Ф-1. Знаменитая «лимонка», надежнее немецкой «колотушки». Трофей, добытый на минном поле.

Берег лимана встретил зловонием гниющих водорослей, йода и тучами мошкары, которая лезла в глаза и нос. Вода была мутной, серо-зеленой, неподвижной, как масло. Вплавь нельзя — оружие и рана намокнут, соль разъест мясо. Пришлось искать брод. Ил засасывал ноги по колено, черная жирная грязь пахла сероводородом и смертью. Автомат пришлось держать над головой на вытянутых руках, балансируя на скользком, неровном дне. Вода дошла до пояса, холодя низ живота и проникая под одежду.

В густых камышах что-то темнело. Лодка? Надежда на переправу вспыхнула и тут же погасла. При ближайшем рассмотрении это оказались тела. Трое в черных, раздувшихся от воды бушлатах. Они лежали лицами вниз, покачиваясь на мелкой волне, словно спали. Вода вокруг была темной, густой от крови. Краснофлотцы. Разведгруппа, наткнувшаяся на засаду при попытке перехода. Расстреляны в воде, не успев сделать и выстрела. Ближайший был перевернут. Молодой парень, совсем мальчишка, лицо белое, обескровленное, глаза широко открыты и смотрят в небо. Бескозырка плавала рядом, зацепившись лентой за камыш. Золотые буквы на черной ленте: «Черноморский флот». Собственная бескозырка была «лысой», без лент. Мокрая, тяжелая бескозырка убитого парня заняла ее место. Она села плотно, закрывая уши от ветра. Молчаливое обещание мести было дано этому парню и его товарищам. Документы искать было бессмысленно — вода уничтожила бумагу, да и фото в книжке все равно другое.

Другой берег встретил крутым глинистым склоном, на который пришлось карабкаться, цепляясь пальцами за корни травы. Сил почти не оставалось, ноги дрожали от перенапряжения, мышцы горели огнем. Грязь стекала ручьями с одежды, засыхая серой коркой на ветру. На верху, на гребне холма, были видны линии окопов. Пустые? Или затаившиеся?

— Стой! Кто идет?!

Крик из кустов справа, резкий, внезапный, как выстрел.

— Свои! — крик в ответ, руки вверх (автомат висит на шее). — Морская пехота! Разведка! Не стрелять!

Из кустов, словно лешие, вынырнули трое бойцов в пятнистых маскхалатах «амёба», с ППШ наперевес. Лица злые, небритые, глаза колючие, полные подозрения.

— Пароль! — рявкнул старший, держа на прицеле грудь пришельца.

— Да не знаю я пароля! Я из окружения выхожу! Там тяжелая артиллерия немецкая! Колонна обходит лиман!

— Какая артиллерия, мать твою?! — старший подошел ближе, не опуская оружия. — Руки в гору! Оружие на землю! Медленно!

Ремень MP-40 медленно снят с шеи, автомат лег на траву. Подсумки отстегнуты и брошены рядом.

— Ребята, слушайте. У вас полчаса. Максимум. Там, за лиманом, колонна. Тягачи с осадными орудиями. Они идут занимать высоты, чтобы разнести порт. Если не доложим — городу конец.

Разведчик подошел вплотную. Осмотрел с головы до ног цепким, профессиональным взглядом, отмечая каждую деталь.

— Форма чистая больно под грязью. Хоть и в иле, а сукно-то добротное, не наше, казенное. И автомат немецкий. И бинокль цейсовский на груди. И рожа… сытая. Зубы белые, леченые.

Ствол ткнул в грудь, жестко, больно, вышибая воздух.

— Ты кто такой? Из «Бранденбурга»? Диверсант ряженый? Решил под своего проканать?

— Я русский! Волков моя фамилия! Главный старшина!

— Русский, говоришь? А сапоги на тебе чьи? Подошва-то не наша. Вибрам, или как там у фрицев?

Заметил. Профессионал. Мелочи выдают с головой.

— Вязать его. И в штаб. Пусть особист с ним толкует. А дернется — кончать на месте.

Руки скрутили за спиной, стянули веревкой до онемения запястий. Удар приклада под ребра для профилактики вышиб воздух и заставил согнуться пополам.

Путь до штаба по извилистой траншее сопровождался тычками в спину и матом.

— Мужики, вы дебилы! Артиллерию вызывайте! Квадрат 14–88! Они сейчас развернутся и ударят! Вы же кровью умоетесь!

— Заткнись, гнида фашистская. В штабе споешь. Там умеют слушать, и не таких кололи.

Блиндаж ротного был сырым, пах махоркой, плесенью и кислыми щами. Тусклая лампочка едва разгоняла мрак. Лейтенант за столом из ящиков из-под снарядов, молодой, с красными от хронического недосыпа глазами и тонкими щегольскими усиками, поднял тяжелый, мутный взгляд.

— Товарищ лейтенант, задержали вот. Вышел со стороны немцев. Документов нет. Оружие трофейное. Форма подозрительная. Кричит про немецкую артиллерию.

— Артиллерия? — усмешка искривила губы офицера. — Там болото непроходимое. И минные поля наши саперы ставили неделю. Не пройдут там тягачи. Ты мне тут панику не сей.

— Пройдут! — рывок в путах, звон воображаемых цепей. — Они идут по грейдеру, в обход! Я видел! 210-миллиметровые мортиры! Лейтенант, очнись! Это осадный парк! Они сейчас встанут на высотах и разнесут порт в щепки!

— Ты мне не тыкай. Ты кто? Звание? Часть?

— Главстаршина Волков. Отдельный разведбат особого назначения.

— Нет у нас такого батальона в секторе. Врешь, сука.

Лейтенант подошел вплотную, дыша табаком и перегаром.

— Скажи честно: задание какое? Корректировщик? Ракеты пускать должен? Наводить на наши позиции?

— Да пошел ты… — злость и бессилие захлестнули. — Слушай. Сейчас начнется. Сначала пристрелочные, потом залп. Если ты сейчас людей в укрытия не уберешь — половину потеряешь в первые минуты. Они не будут цацкаться.

В словах было столько уверенности и знания, что маска безразличия на лице лейтенанта треснула.

— В штаб батальона его. К капитану Смирнову. Пусть Особый отдел разбирается. Увести с глаз долой.

Едва конвой вытолкнул пленного из блиндажа в траншею, началось. Тонкий, пронзительный свист, нарастающий до визга, от которого закладывает уши и стынет кровь.

— Воздух! — истошный крик наблюдателя.

Но это была не авиация. Это летели тяжелые снаряды. Разрывы легли кучно, метрах в ста впереди. Земля встала дыбом, черные фонтаны грунта и огня взметнулись в небо, закрывая солнце.

БА-БАХ! БА-БАХ!

— Ложись! — крик конвоира, толчок в спину, падение на дно траншеи.

Лицо вжалось в жидкую грязь. Земля дрожала, как живое существо в агонии, принимая удары. Сверху сыпались комья глины и камни.

— Я же говорил! — крик в ухо конвоира, перекрывая грохот. — Я же говорил, идиоты!

Обстрел усилился. Это работали те самые мортиры, которые ползли по степи. Тяжелые чемоданы перемалывали позиции с методичностью мясорубки. Блиндаж, покинутый минуту назад, накрыло прямым попаданием. Бревна разлетелись, как спички, погребая под собой лейтенанта и его штаб.

— Танки! — крик с фланга прорезал грохот. — Танки справа! Прорвались!

Голова поднялась над грязью. На гребне холма, там, где было «непроходимое болото», показались серые угловатые силуэты. Это были не тягачи. Это были танки прикрытия — румынские R-2 и немецкие Они шли лавиной, стреляя с ходу из пулеметов. За ними бежала пехота.

Конвоир рядом привстал, пытаясь прицелиться из винтовки. Осколок шального снаряда срезал ему полголовы. Труп рухнул сверху мешком, тяжелым и горячим, заливая лицо пленного густой кровью. Лежать под трупом, со связанными руками, посреди ада, когда вокруг рушится мир. Вокруг паника. Бойцы метались по траншее, бросали оружие, обезумев от ужаса. Кто-то пытался стрелять, но звуки выстрелов тонули в грохоте танковых пушек.

Освобождение было вопросом жизни и смерти. Тело извернулось ужом. Пальцы нащупали на поясе убитого штык-нож. Рукоять вытащена, лезвие зажато между коленями трупа, зафиксировано в жесткой ткани галифе. Веревка пилилась о лезвие. Пенька, жесткая, мокрая, не поддавалась. Секунда. Другая. Третья. Танк уже переваливал через бруствер соседнего окопа, крутя гусеницами, перемалывая землю и людей, не успевших убежать. Пулеметчик в башне поливал траншею свинцом, выкашивая защитников. Веревка лопнула. Руки свободны.

Автомат конвоира — ППШ с полным диском — лег в руки, привычный, тяжелый, надежный. Рядом, в нише для боеприпасов, валялась связка гранат РГД-33. Взгляд из траншеи. Танк полз прямо на позицию. Метров тридцать. Серая стальная громадина, пахнущая соляркой, выхлопом и смертью. Башня поворачивалась, ища цель.

— Хрен вам, а не Одесса! — ярость выплеснулась криком.

Связка гранат полетела под левую гусеницу. Тело рухнуло на дно окопа, рот открыт, чтобы сберечь перепонки от ударной волны. Взрыв подбросил тело, засыпал землей. Лязг металла, скрежет, вой перегруженного мотора. Танк стоял, развернутый боком, с перебитой гусеницей, которая размоталась по земле. Он был обездвижен, но все еще опасен. Из люка, спасаясь от огня, полезли танкисты в черных комбинезонах. Очередь из ППШ. Длинная, злая, секущая. Двое сползли по наклонной броне, оставляя кровавые следы. Третий нырнул обратно в люк, где уже разгоралось пламя.

Бойцы вокруг, видя это, начали приходить в себя. Паника отступила, сменившись злостью.

— Братцы! Бей гадов! — заорал сержант с окровавленным лицом, поднимая людей в контратаку. — Вон, морячок танк подбил! А мы что, хуже?! За Родину!

Связист, чудом уцелевший в углу траншеи, дозвонился до артиллерии. Через минуту ударил заградительный огонь. Земля ходуном ходила, ставя стену разрывов, отсекая пехоту от танков. Атака захлебнулась. Немцы и румыны, потеряв темп и прикрытие, начали отползать под прикрытием дымовых шашек.

Тело сползло по стенке окопа, спина прижалась к сырой, пахнущей гарью земле. Руки тряслись, как в лихорадке. ППШ дымился на коленях, ствол раскалился. Подошел тот самый разведчик, что вязал на берегу. Лицо в копоти, рука перевязана грязной тряпкой, сквозь которую проступала кровь. Взгляд на дымящийся остов танка. Взгляд на человека в тельняшке. Кисет протянут молча. Жест уважения.

— Закуривай, браток.

Пальцы не слушались, табак рассыпался. Разведчик сам свернул «козью ножку», дал прикурить от трофейной зажигалки.

— Извини, что по почкам, — буркнул он, глядя в сторону, где догорали танки. — Время такое. Сам понимаешь.

Дым затяжки показался самым вкусным в мире, слаще меда.

— Как звать-то?

— Волков. Виктор. Главстаршина.

— А я Сиротин. Старшина 2-й статьи.

Рукопожатие. Ладонь шершавая, теплая и крепкая, как камень.

— Ты откуда такой нарисовался, Волков? С формой своей, с автоматом фрицевским, с такими навыками?

— Долгая история. Скажем так… издалека. Очень издалека.

— Ну, раз танки жжешь и артиллерию засек — значит, наш. А с особистом потом разберемся. Пошли, тебе перевязаться надо. Кровищи с тебя натекло — ведро. Ты бледный как смерть.

Путь в тыл по траншее, опираясь на плечо нового друга. Вокруг санитары тащили раненых, слышался мат, стоны, команды. Проверка пройдена. Свой. Больше не попаданец, не чужак, не подозрительный тип. Часть этой войны. Единица в огромном механизме, которая доказала свое право на жизнь.

Работы впереди еще очень много. И эта работа только началась.