Чешский роман XX века и пути реализма в европейских литературах

ВВЕДЕНИЕ

Чешский роман XX в. внёс заметный вклад в развитие мировой литературы. Широко известны имена Чапека и Гашека, Ольбрахта, Ванчуры, Майеровой, Пуймановой и других замечательных романистов, творчество которых связано с судьбой реализма в наше время.

Однако на всём протяжении истории чешской литературы, вплоть до 20-х годов нашего века, роман отнюдь не был ведущим жанром.

В чешской литературной науке и критике долго господствовало мнение, что проза находится в тени яркого цветения поэзии, а жанр романа к тому же уступает место малым прозаическим жанрам, рассказу и повести, скажем, в творчестве Б. Немцовой, Я. Неруды, а затем молодого Гашека, молодого Ольбрахта или молодой М. Майеровой. Это предубеждение сохранялось в 20-е и даже 30-е годы, когда уже отечественный роман достиг мировой известности. Так, в 30-е годы Ф. К. Шальда, один из самых проникновенных умов в чешской критике, писал: «Отечественная проза имеет, как известно, плохую репутацию, но заслуживает ещё худшую» ¹. И это написано после того, как вышел знаменитый роман Гашека, появились утопии Чапека, его философская трилогия, романы Ванчуры, Майеровой, Ольбрахта. Такое отношение к отечественной прозе, особенно роману, нередко мешало значительной части критики верно оценивать современные достижения в этом жанре, которые возникали на чешской почве. Так, «Бравого солдата Швейка» за рубежом оценили раньше, чем на родине, да и слава Чапека в родной стране пришла к нему уже как отражение его европейской известности.

Думается, прав один из самых серьёзных исследователей современной чешской прозы Милош Погорский, утверждавший: «Наша проза, как правило, вызывала меньший интерес литературной науки, чем поэзия. Причины, кроме всего прочего, коренятся и в методологии. Для анализа прозы в нашей науке разработано меньше специфических методов разбора и интерпретации. Поэтому приёмы анализа нередко переносятся из других сфер: из поэтики стиха при исследовании композиции или семантики отдельных элементов прозаического текста, из философии, т. е. из неких общих философских представлений, касающихся места героя в мире; из социологии — при объяснении определённых перемен содержания или формы» ². Что касается перенесения на анализ прозы приёмов, выработанных для интерпретации поэзии, то это относится прежде всего к чешскому структурализму, хотя, надо сказать, что Я. Мукаржовский посвятил стилю прозы Чапека или Ванчуры тонкие и проникновенные исследования.

Вместе с тем большой интерес для понимания литературного процесса между двумя войнами представляют оценки критиков-марксистов, как Б. Вацлавек, К. Конрад, Ю. Фучик, Л. Штолл, живо откликавшихся на литературную жизнь.

В последние десятилетия чешская проза в целом нашла своих серьёзных исследователей: можно назвать книгу Я. Яначковой «Чешский роман конца XIX столетия» ³, работы М. Погорского о чешской прозе XX в. ⁴, а также ряд работ монографического характера — о Гашеке, Чапеке, Ванчуре, Майеровой, Ольбрахте, Пуймановой; советская наука тоже уделяет большое внимание чешскому роману (назовём книгу Р. Кузнецовой о романе-эпопее ⁵, работы С. Никольского о Чапеке ⁶, книги О. Малевича о В. Ванчуре, К. Чапеке ⁷, книги автора о Пуймановой, Гашеке, Чапеке и т. д.).

Благодаря изученности многих явлений современного чешского романа сейчас возможно не только перейти к обобщениям, касающимся его судеб в наш век, но и определить его место в развитии литературы также и за национальными рамками.

Во многих работах содержится ряд конкретных сопоставлений чешского романа с явлениями в других европейских (прежде всего советской) литературах, однако они делаются попутно, так как авторы ставят перед собой другие задачи.

Чешский критик Гётц пытался сравнить путь чешского романа с достижениями европейского романа ⁸. Однако его сопоставления обычно также носили беглый характер.

Можно утверждать, что исследований, посвящённых типологическому рассмотрению чешского романа в европейском контексте в плане сопоставлений художественных систем, по существу, нет. Да и вообще проблема места чешской литературы в ряду других национальных литератур ещё ждёт своего серьёзного исследования, хотя не приходится говорить об актуальности подобной постановки вопроса в свете общей тенденции нашей науки к осмыслению феномена национальной литературы в системе литературы всемирной.

Исследование роли чешского романа в развитии современной литературы не может быть ограничено сопоставлениями чисто жанрового порядка, поскольку лучшие достижения этого жанра в чешской литературе XX в. связаны с судьбами реализма прежде всего, а также со становлением социалистического реализма. Таким образом, выкристаллизовывается основная цель данного исследования — показать роль чешского романа в обогащении европейского реализма XX в.

Подход к решению этой задачи требует уяснения некоторых исходных теоретических положений.

Жанровое сопоставление в нашей работе базируется на принятой марксистским литературоведением концепции, исходящей из положения, что задача сравнительного анализа — не описывать сумму сходных признаков, а вскрывать общие закономерности литературного процесса. Для этого необходимо установить объективные критерии сопоставления. Что же сравнивается и по какому принципу? Говоря об условиях научного подхода к сравнительному исследованию, В. И. Ленин призывал не забывать «основного правила сравнения, чтобы сравниваемые явления были однородны» ⁹. Принцип однородности подразумевает в данном случае не внешние, иногда бросающиеся в глаза схождения, а более глубинные основы сходства. Поэтому мы, учитывая факты непосредственных заимствований и влияний, исходим прежде всего из типологического сопоставления сходных явлений, порождённых общими закономерностями литературного процесса. Подчёркивая важность критериев отбора, положенных в основу сравнительно-типологического исследования, М. Б. Храпченко замечает: «Для того чтобы в основу типологических сопоставлений легли специфически литературные и в то же время не локальные признаки, необходимо обратиться к чертам и особенностям структурного характера» ¹⁰. Здесь мы подходим к основным условиям выбора критериев, при этом необходимо, конечно, иметь в виду, что в марксистском литературоведении понятие структуры никак не сводится к понятию формы, и структура литературного явления предстаёт как определённое идейно-художественное целое. В данном случае в понятие структуры жанра входят не только особенности художественной ткани романа, но и его конкретно-историческое содержание в нерасторжимом диалектическом единстве. А отсюда напрашивается вывод, что далеко не всякая общность может быть положена в основу типологического исследования. Типологическое сопоставление на любом искусственно вычлененном уровне без учёта структурного целого не может гарантировать подлинную типологическую значимость избранного аспекта. Так, сравнение романов по тому или иному формальному признаку (скажем, позиция рассказчика или особенности композиции), распространённое и в западном литературоведении, как и вообще сопоставление только с точки зрения жанровых или стилистических особенностей, не даёт возможности подойти к роману как содержательной художественной структуре и тем более определить соотношение литературных явлений в их исторической обусловленности. С другой стороны, недостаточно и сопоставление жанровых разновидностей романа в различных национальных литературах только на уровне темы, сходства героя или идейной направленности произведений, оно требует внимательного рассмотрения соотношения структур и в аспекте жанровой специфики содержательной формы. Ведь каждый элемент приобретает типологическую значимость только в отношении к целому, а сходные по внешности элементы порой выполняют совершенно различную функцию в зависимости от динамики целого. Сложность самой структуры произведения и многообразие его связей с жизнью общества даёт возможность найти многие аспекты, которые могут выдвигаться в каждом конкретном случае при типологическом сопоставлении. Вопрос лишь в том, чтобы избранные точки отсчёта определяли существенные явления, способные дать основание для исторически оправданных сопоставлений. Необходимо также исходить из обусловленности этих компонентов всей системой связей, выражающих специфику художественного произведения как структурного целого.

Только подход с позиций историзма предоставляет надёжный критерий для выбора подобных типологически значимых компонентов. Проблема отношения произведения к своему времени, его способность откликаться на определяющие духовные запросы эпохи, особенно важна при изучении романа, наиболее «историчного» из жанров литературы. Историзм тут с особой ясностью выступает как аналог самого предмета изучения. Объективно историчность преломляется не только в содержании, но и в художественной форме, хотя различные её «пласты» по-разному восприимчивы к этому фактору. А это опять-таки требует сопоставления уровней произведения в их структурном единстве.

Эти принципы будут положены нами в основу типологического сопоставления чешского романа с явлениями того же жанра в других европейских литературах. Подобный подход учитывает и диалектику общего и особенного, т. е. в данном случае одна из наших задач — показать яркое национальное своеобразие чешского романа.

Как мы уже говорили, цель нашего исследования — выяснение роли чешского романа в развитии и обогащении европейского реализма XX в. Таким образом, речь пойдёт о реалистическом романе в его соотношениях с другими направлениями, а главное — о тех линиях, которые прочерчиваются внутри реалистического романа. От типологии жанра намечается путь к типологии реализма, так как именно в жанре романа прежде всего проявляется многообразие и исключительное богатство реализма нашего века.

Для того чтобы перейти к непосредственной теме исследования, необходимо оглянуться назад, на тот период развития чешского романа, который предшествовал его яркому расцвету в 20-е годы.

Для литературной ситуации в Чехии в XIX в. характерно заметное преобладание поэзии над прозой. Национальное содержание наиболее полно выражается в стихотворных произведениях Я. Неруды, К. Гавличка-Боровского, В. Галека, С. Чеха, Я. Врхлицкого.

Становление чешского романа как жанра, претендующего на серьёзную роль в национальной литературе, обозначилось во второй половине XIX в. Первым видом романа, достигшим больших успехов, был исторический роман, переживавший в конце 80-х — начале 90-х годов расцвет в творчестве А. Ирасека. Исторический роман подобного типа ставил своей целью осмыслить прошлое, чтобы использовать его опыт для решения современных задач, вставших перед обществом. Значение ирасековского историзма и его концепции народа как активного фактора исторического процесса для развития реализма в чешской литературе чрезвычайно велико.

В те же годы происходит и становление социального романа из современной жизни. В чешской эстетической мысли сталкиваются в этот период разные концепции искусства, рождённые в ходе обострившихся общественных столкновений в связи с кризисом определённого этапа национально-освободительного движения на рубеже веков. Традиционно будительская концепция искусства, одушевлённого просветительскими и национально-освободительными идеалами, представляется теперь многим писателям архаической и не соответствующей задачам современности. С этим связан острый интерес в Чехии к творчеству и теориям Золя, проявившийся уже в 80-е годы. Золаизм воспринимается как высшая и наиболее модерная ипостась реализма, наделённого способностью безжалостного, свободного от иллюзий обличения зла в действительности, как нечто противостоящее патриархальности и провинциальному идиллизму. В то же время чешских писателей привлекают возможности синтеза критического и утверждающего начала в русском реализме, что и было осознано такими его сторонниками в Чехии, как Вилем Мрштик, который пропагандировал Толстого и Достоевского рядом с Золя и испытал в своём творчестве воздействие как натурализма, так и русского романа. От натурализма была прежде всего почерпнута не его биологическая направленность, не физиологизм, а документальность, интерес к научно-точному воспроизведению среды, и тут можно говорить, что золаизм ответил потребностям социологического исследования, господствовавшим в чешской литературе. В русском же романе, как литературе в целом, чешским писателям была наиболее близка его общественная направленность и этическая проблематика.

Первые социальные романы, выходившие в те годы, были отмечены значительным влиянием натурализма. Это относится к одному из наиболее заметных чешских романистов той поры — Чапеку-Ходу. Воздействие натурализма наиболее ощутимо в романе «Турбина» (1916), о котором А. М. Пиша справедливо писал: «В „Турбине“, где Чапек-Ход следует, конечно по-своему, примеру западного натурализма и воспроизводит жизнь большого города, переживающего процесс постепенной индустриализации, полная пассивность героев и жестокая детерминированность их судьбы воплощены в самом заглавии романа» ¹¹.

Более синтетично изображение действительности в романах А. М. Тильшовой, которую можно отнести к наиболее зрелым представителям критического реализма в чешском романе первых десятилетий нашего века. Хотя и Тильшова не свободна от влияния натурализма и ей свойственна импрессионистская манера изобразительности, но ей удаётся более монументальная и общественно значимая картина жизни общества в романической дилогии «Старинное семейство» (1916) и «Сыновья» (1918), представляющей собой классический роман поколений, повествующий о постепенном упадке некогда влиятельной и процветавшей буржуазной семьи.

Противостоит натурализму своего рода лирическая проза, в которой эпическое действие, весьма, впрочем, несложное, является как бы только предлогом для богатой гаммы лирических картин и чисто лирического воспроизведения внутреннего мира человека. Можно назвать прежде всего роман Ф. Шрамека «Серебряный ветер» (1910). Здесь по-тургеневски поэтичное восприятие природы сочетается с выразительным, импрессионистским воспроизведением юношеских чувств и переживаний.

Начало XX в. было для чешского романа временем поисков ориентации. Если в русской литературе, долгое время развивавшейся замедленно, происходит резкий скачок, и в XIX в. она в известном смысле обгоняет более передовые до той поры литературы Европы, то в чешской литературе подобный скачок происходит, на наш взгляд, после образования независимой Чехословакии, в 20-е годы XX в., в годы невиданного накала общественной борьбы, когда чешская литература сразу же выходит в ряд самых передовых европейских литератур. Исторические условия в Чехословакии после первой мировой войны несомненно благоприятствовали рождению новой литературы. Война потрясла основы общественного устройства Австро-Венгрии и завершилась установлением независимой республики Чехословакии. Это было большой победой народа, и завоевание долго чаемой национальной независимости всколыхнуло жизнь страны до основания. Но едва только над Градом взвился трёхцветный национальный флаг, как стало ясно, что победу использует буржуазия, и социалистическая республика, грезившаяся многим, не может возникнуть в тех условиях классической буржуазной демократии, которая быстро складывалась в Чехословакии под эгидой одного из видных теоретиков и адептов этого государственного устройства Томаша Масарика, ставшего первым президентом республики. После единодушного взрыва радости по поводу завоёванной национальной независимости, в условиях непрекращающейся политической борьбы происходит резкое размежевание в сфере искусства и особенно литературы.

Для европейской литературы 20-х годов как бы пробным камнем стала тема минувшей войны и отношение к колоссальным катаклизмам послевоенной действительности. В чешской литературе мы почти не найдём изображения трагических фронтовых будней, которыми так богата западноевропейская литература, нет в ней и романа «потерянного поколения». В литературе не было, правда, недостатка в воспевании «подвигов» чехословацких легионеров на заснеженных полях Сибири, но по понятным причинам подлинно значительных писателей это реакционное крыло чешской литературы не выдвинуло. С глубоко оригинальными и высокоталантливыми антивоенными произведениями выступили революционные писатели — Гашек и Ванчура, но на их романах мы остановимся позднее. Что же касается чешских романистов, творчество которых было связано в довоенные годы с развитием критического реализма и отчасти натурализма, то в их произведениях грандиозные исторические события преломились скорее в новой этической и эстетической проблематике.

Глубокое объяснение причин возникновения одного из направлений, по которому пошли искания чешского послевоенного романа, мы найдём в высказываниях Карела Чапека. Вспоминая впоследствии о своих переживаниях в годы войны, Чапек писал: «Пожалуй, ни одно поколение не почувствовало на своей шкуре столько жестокости и эгоизма, трусости и унижения, как наше. И… его инстинктивной реакцией, защитой против такого неуважения к человеку было поразительное, почти экстатическое погружение в свой внутренний мир, горячая любовь к человеку … речь уже не шла о спасении жизни, речь шла о спасении души» ¹². Эти настроения определили многое в чешском романе 20-х годов. В романах Чапека-Хода, Тильшовой, Бенешовой на первый план выступает тема моральных исканий человека, преодоления индивидуалистического заклятия, поисков сверхличных ценностей. Эта проблематика связывается в ряде романов с проблемой смысла искусства и назначения художника («Искупление» А. Тильшовой, 1923; «Человек» Б. Бенешовой, 1919), эта же проблематика в своеобразной философско-эссеистской форме раскрывается в романе «Марионетки и работники божьи» Ф. К. Шальды (1918). Если в довоенном романе нередко в центре оказывался процесс разложения личности под влиянием среды, то теперь романисты воспроизводят отчаянные попытки индивидуума воспротивиться фатуму, борьбу за сохранение своей личности, нравственное возрождение и очищение. На место пассивного героя — жертвы обстоятельств — появляется активная личность, хотя человеческая активность понимается этими романистами скорее в индивидуалистическом и идеалистическом духе.

Близок по своей проблематике к произведениям этого типа и роман И. Ольбрахта «Странная дружба актёра Есения» (1918). Однако в этом романе, в котором также затрагиваются вопросы искусства, звучат многие темы, определившие в дальнейшем содержание творчества Ольбрахта, ставшего убеждённым выразителем социалистического идеала. Романист в кровавом хаосе войны ищет возможность для индивидуума не только сохранить свой человеческий облик, но и вырваться из пут индивидуализма и причаститься к борьбе за сверхличные ценности. У Ольбрахта выход его героев к общественно значимому действию, к участию в народной борьбе за освобождение в этом романе означал определённую веху на творческом и идейном пути писателя, вскоре приведшем его в ряды коммунистической партии и к созданию произведений, которые справедливо относятся к пролетарской литературе.

Вообще же проблематика и структура романов, о которых шла речь, позволяет говорить о типологически сходных явлениях, ознаменовавших в послевоенные годы развитие чешского критического реализма, в значительной степени смыкавшегося на предыдущем этапе с натурализмом. Прежде всего теперь можно отметить более явственное размежевание между двумя методами, хотя и в этот период влияние натурализма в чешском романе довольно значительно. Размежевание идёт по линии тематики и основного конфликта — активных поисков личностью этических, а порой и социальных ценностей и участия в их отстаивании; преодолевается концепция фатальной детерминированности человека средой и обстоятельствами, на первый план выходит активный герой, и энергично звучит тема личной ответственности человека.

Сохранив свою социальную критичность и прежде всего обличение буржуазного мироощущения, способа жизни, роман теперь всё чаще обращается к духовной жизни человека, не отделяя её от социального фона и не замыкая её в мире исключительных чувств. Чешский роман расширил границы своей проблематики и во многом обогатился. Это относится и к приёмам художественной выразительности, прежде всего к оттачиванию инструментария психологического мастерства, наряду с точным и выпуклым изображением среды и воспроизведением атмосферы, доступным чешскому роману и в довоенные годы.

Чешский роман того направления, о котором шла речь, в этот период не сосредоточивается на непосредственном раскрытии механизмов внутренней жизни человека, как Пруст и Джойс, но в то же время ему остаётся в основном чуждой и та эпохальная, общественная проблематика, к которой обращаются многие европейские романисты в послевоенные годы. Чешские писатели развивают способы анализа человеческой психологии, разработанные критическим реализмом XIX в., и именно теперь в чешской литературе появляются те социально-бытовые романные полотна, которые в более быстро развивавшихся литературах возникли в XIX в. Да и сама этическая и эстетическая проблематика, рассматривавшаяся этим романом, является проблемным центром скорее довоенной европейской литературы и в послевоенные годы отходит на задний план. Чешский роман критического реализма в творчестве Чапека-Хода, Тильшовой, Бенешовой решал те проблемы, которые были для него новыми и явились опосредствованной реакцией на события мировой войны, но которые не представляли собой нового слова в европейском контексте и не отвечали тенденциям, определившим облик послевоенного романа. Новое слово было сказано чешскими писателями не в области традиционного социально-психологического романа, а совсем на других путях.

Наблюдая развитие традиционных форм романа критического реализма в начале и в середине 20-х годов, можно сделать вывод, что, несмотря на некоторые новые тенденции, которые впоследствии положительно отозвались в общем балансе национальной литературы, он не отвечал острой проблематике, поставленной на повестку дня бурной послевоенной историей. Здесь причины той неудовлетворённости формой романа, которая проявлялась и в критике и у ряда молодых писателей, ищущих новые пути. В чешской литературе в 20-е и в 30-е годы прокладывают себе путь новые типы романного построения, с бо́льшим успехом отвечавшие потребностям новой бурной эпохи.

Мы останавливаемся подробно в данной книге на тех произведениях и направлениях, чьё значение выходит за национальные рамки чешской литературы и представляет собой определённый вклад по своей проблематике и интенсивности художественных исканий в развитие реализма в европейских масштабах. К таким явлениям мы относим так называемый пролетарский роман 20-х годов, сатирическую эпопею Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка», фантастические романы Чапека, явившиеся во многом новым словом в развитии европейской фантастики, чешский роман-эпопею 30-х годов, некоторые тенденции в развитии «центростремительного романа» этого же времени, выдвинувшиеся на первый план в эпоху немецко-фашистской оккупации, и трилогию Марии Пуймановой.

Как видно из вышесказанного, мы не ставим перед собой цели систематического исследования чешского романа на различных исторических этапах. Однако при рассмотрении произведений, которые представляют наибольший интерес для темы книги, автор стремится показать литературные явления в перспективе общей периодизации чешской литературы и основных тенденций её развития.