Чешский роман XX века и пути реализма в европейских литературах

ШВЕЙК НА МИРОВОМ ФОРУМЕ

В озорной, пародийной рекламе, которую Гашек предпослал первому изданию «Похождений бравого солдата Швейка», осуществлённому за счёт самого автора, сообщается о «мировом успехе» романа:

«Одновременно с чешским изданием книга на правах оригинала выходит в переводах во Франции, Англии, Америке.

Первая чешская книга, переведённая на мировые языки! Лучшая юмористически-сатирическая книга мировой литературы!

Победа чешской книги за рубежом!» ¹.

Рекламное объявление, явно рассчитанное на комический эффект своим несуразным преувеличением, оказалось пророчеством.

Бравый солдат Швейк пережил в критике, пожалуй, столько же злоключений, как и на страницах романа. Но как в романе Швейк выходит невредимым из самых головоломных переделок, так и в действительности, несмотря на насмешки или презрительное молчание критиков, популярность романа на родине и за границей росла, как снежный ком. Официальная критика буржуазной республики объявила эту популярность фактом внелитературным и дружно провозгласила, что «низменность и грубость Швейка» не позволяют говорить о нём как о художественном произведении. «Ярослав Гашек завоевал благодаря своей убийственной тривиальности и выражению идей общеевропейского пораженчества мировую славу», — писал известный в то время чешский критик Арне Новак. В западной критике до сих пор сохранилось презрительно-снисходительное отношение к «Похождениям бравого солдата Швейка» ².

Сразу после выхода в свет роман Гашека воспринимался не только как литературное, но и как общественное явление. Националистические круги в буржуазной Чехословакии начали упорную борьбу против Швейка, который казался им воплощением разрушительных сил и который решительно противоречил их концепции национального характера и национальных задач.

Чешская националистическая реакционная печать 20-х годов говорила по поводу «Швейка», что это «большевистская зараза». Один из бардов, воспевавших в то время легионерскую славу, — Виктор Дык увидел в «Швейке» серьёзную опасность, подрывавшую оборонную мощь республики.

Чешские прогрессивные и прежде всего марксистские критики (И. Ольбрахт, Ю. Фучик, К. Конрад) энергично ответили на ту «войну со Швейком», которую начала реакция. Все они в той или иной степени отметили гашековское понимание народного мира как стихийной, но огромной силы, почувствовали неугасимый исторический оптимизм, оценили по заслугам его реалистическое мастерство.

За границей роман Гашека получил признание раньше, чем в Чехословакии. Сразу же по выходе в свет «Похождения бравого солдата Швейка» переводятся на немецкий язык, и немецкая, как и австрийская критика, пишет о романе как о произведении, имеющем мировое значение, называют её автора «гениальным», сравнивают его с Шекспиром, Сервантесом и Рабле. Так, статья одного из немецких критиков о «Похождениях бравого солдата Швейка» называлась «Санчо Панса без Дон Кихота», а в другой статье, опубликованной в берлинской газете, писалось: «Гашек создал тип, который будет жить в мировой литературе, как Санчо Панса, Обломов или Лепорелло». В этой же статье о книге Гашека говорится как о «гениальном художественном произведении» ³. Немецкие критики пытаются тогда же ответить на вопрос, какое место занимает книга Гашека среди произведений, откликнувшихся на первую мировую войну. Так, в рецензии, опубликованной в журнале «Дейтше цукунфт», критик утверждает, что сущность этой всемирной катастрофы наиболее глубоко раскрыта в произведениях трёх европейских писателей, и рядом с «Огнём» Барбюса, с книгой Л. Франка «Человек добр» он называет роман Гашека.

В то же время почитатели габсбургской монархии в Австрии также не могли простить Гашеку его немилосердной издёвки, часть австрийской критики приняла роман с возмущением. Так, венская «Ди культур» ехидствовала по поводу сравнения Гашека с Сервантесом: «Было бы очень жаль, если бы чешский народ мог породить только такого Сервантеса, не признающего ничего святого». А венгерская газета примерно в это же время вторит: «За границами родины писателя его роман не может рассчитывать ни на какой успех у читателей, сохранивших хоть немного благочестия и уважения к традициям» ⁴.

Ещё более непримиримого врага справедливо почувствовал в «бравом солдате» немецкий фашизм. «Похождения бравого солдата Швейка» попали в число книг, которые сжигались на кострах, пылавших в немецких городах в мрачную эпоху фашистского господства.

В оккупированной гитлеровцами Чехословакии голос Швейка слышался в подпольных радиопередачах, его весёлая насмешка, его злые шутки, его остроты звучали на улице, в трамвае, в диалоге между случайными соседями по очереди, они передавались шёпотом, одного намёка было достаточно, чтобы вызвать улыбку надежды и смех презрения. Швейк, невинно ухмыляясь, не переставал издеваться над предписаниями всесильных оккупантов, над «непобедимостью вермахта», над «величием фюрера» и бдительностью гестапо.

На русский язык роман Гашека был впервые переведён в 1926 г. Критика сразу же отметила его антимилитаристский характер, а успех у читателя был огромен. По данным на первое января 1972 г., роман Гашека вышел в СССР в 111 изданиях на 18 языках народов СССР тиражом около семи миллионов.

С годами огромная популярность и значение «Похождений бравого солдата Швейка» не уменьшается. Роман переведён на многие и многие языки, бравый солдат Швейк победоносно шагает по всем континентам. Его смех особенно громко звучит там, где ещё не побеждено всё мёртвое, враждебное человеку, тупое и косное. А сторонники этих враждебных человеку сил от всей души ненавидят «бравого солдата», понимая, какую страшную опасность он для них представляет.

Б. Брехт заметил как-то, что если бы ему пришлось назвать три произведения, представляющие в нашем столетии литературу мирового значения, то одним из трёх был бы роман Гашека. Вопрос о месте романа среди выдающихся произведений мировой литературы напрашивается, но, кроме общих соображений, до сих пор в литературоведении на эту тему почти ничего нет.

Конечно, вопрос о роли романа Гашека в мировой литературе осложнялся из-за позиции самого автора. Его презрение к литературным канонам было так велико, что надо действительно преодолеть известное внутреннее сопротивление, чтобы причислить «Похождения бравого солдата Швейка» к «высокой литературе». Непривычна и композиционная свобода романа, и нарочитая грубость выражений, и множество солёных шуток и рискованных ситуаций, и даже уничтожающая злость литературных пародий, вкраплённых в роман.

Для того чтобы говорить о месте романа Гашека в современной и мировой литературе, необходимо внимательно всмотреться в чрезвычайно оригинальную и отнюдь не простую структуру этого произведения.

При чтении «Похождений бравого солдата Швейка» не сразу придёт в голову, какой парадокс заключён в самом сопоставлении жанра и тематики этого произведения. Комический роман-эпопея о мировой войне!

Первая массовая бойня, с которой столкнулось человечество, стала темой многих произведений. С устрашающей точностью раскрыли ужас её серой повседневности Ремарк и Хемингуэй, страстное, мотивированное обвинение вынес ей Анри Барбюс, ей посылали патетические проклятия экспрессионисты, кошмарно гротескной предстала война в романе соотечественника Гашека В. Ванчуры «Поля пахоты и войны». Немало «бардов» воспевало воинскую доблесть и военную романтику, оправдывали и даже возвеличивали чудовищное кровопролитие. Но кому могло прийти в голову изобразить войну в романе, каждая страница которого вызывает смех? Очевидно, прежде всего для этого надо было найти какую-то особую точку зрения, особую дистанцию. И Гашек нашёл её. Этой своеобразной позицией писателя определяются и особенности романа как реалистического гротеска, и вся многоликая стихия комического у Гашека. Попробуем разобраться, в чём тут дело.

Действительность предстаёт в романе в резко гротескном виде. Бессмыслица управляет и судьбами миллионов, и судьбой каждого человека. Мало того, что каждый солдат, по выражению Швейка, «похищен из своего дома» и брошен в непонятную и абсолютно ненужную ему мировую «заваруху». Деятельность этих «кандидатов на крестный путь» чаще всего бессмысленна даже с точки зрения интересов той силы, которая ими распоряжается, т. е. австрийской монархии. Во всём господствуют законы хаоса. Сам окостеневший бюрократический механизм дряхлой империи, требуя от подчинённых железной дисциплины, порождает беспорядок и бессмыслицу. Преувеличенное уважение к параграфу, к букве заставляет бесчисленных крупных и мелких исполнителей пренебрегать существом дела. Воинские части отправляются не туда, где они нужны, приказы не доходят до места назначения, бюрократическая машина не справляется даже с кровно «близким» ей делом, с поставкой «пушечного мяса», потому что на командных постах оказываются выжившие из ума дегенераты или злобные тупицы, военные таланты которых проявляются «главным образом в форме подагры».

А как же относится ко всем этим чудовищным нелепостям автор? Негодует он или ужасается, проклинает или изумляется? Ничего подобного. Гашек изображает самую вопиющую бессмыслицу как нечто вполне естественное и нормальное. Это относится не только к военным действиям, но и ко всей общественной жизни страны, которую очень точно характеризует замечание Швейка, что сумасшедший дом — то единственное место, в котором можно наслаждаться подлинной свободой.

Собственно говоря, что же «ненормального» и в мировой войне, если считать нормальным давящий народ тупой бюрократический аппарат, при столкновении с которым невинным жертвам остаётся одно весьма слабое утешение: «Иисус Христос был тоже невинен, и его всё же распяли». Чем же массовое убийство противоречит тем принципам «мирной» деятельности оплотов государства — жандармерии, судов, с которыми сталкивается Швейк и сотни героев кстати и некстати рассказываемых ими историй? И какая, в сущности, разница для вечно пьяного фельдкурата Отто Каца, откровенно плюющего на все святыни, «напутствовать» ли на смерть одного невинного человека или десятки тысяч оптом, благословив сразу два полка перед отправкой на фронт в Россию и один в Сербию?

Такова позиция автора, которая служит источником неисчерпаемого обличительного комизма, создаёт основной сатирический тон романа. Уродливая, абсурдная действительность говорит сама за себя, а невозмутимая позиция автора только подчёркивает её сущность. Гашек «просто» избирает такой аспект ви́дения мира, при котором вещи и люди не только не соответствуют своему назначению, но абсолютно противоположны ему, никто и ничто не является тем, чем кажется, и сущность оказывается диаметрально противоположной видимости.

В отличие от сегодняшней «литературы абсурда» Гашек видит историческую подоплёку той поистине абсурдной ситуации, которую он изображает. Он знает, что общая неразумность буржуазных отношений достигает своего апогея в отягчённой феодальными пережитками австро-венгерской монархии, само существование которой являлось в то время историческим анахронизмом. Он знает, что явная бессмыслица империалистической бойни во много раз возрастает для народов, насильственно втянутых в орбиту двуединой монархии, что эти народы, проклинающие своих немецких хозяев, нельзя одурманить идеей патриотизма или защиты отечества, хотя обман и демагогия господствуют в общественной жизни.

Словом, общественная неустроенность предстаёт в той действительности, которую изображал Гашек, в обнажённом, доведённом до абсурда виде. К разваливавшейся Австро-Венгрии вполне подходили слова Маркса, сказанные им в своё время о Германии: «…этот анахронизм, это вопиющее противоречие общепризнанным аксиомам, это выставленное напоказ всему миру ничтожество ancien régime только лишь воображает, что верит в себя, и требует от мира, чтобы тот воображал это… Современный ancien régime скорее лишь комедиант такого миропорядка, действительные герои которого уже умерли» ⁵.

П. Топер справедливо замечает: «Мировое искусство наглядно показывает, что тональность книг о военных событиях, в том числе и тональность батальных сцен, зависит не от взрывной силы снарядов и убойной силы пуль, а от объективного содержания войны и от отношения писателя и героев к ней». В качестве примера весёлой книги о войне П. Топер приводит как раз «Похождения бравого солдата Швейка», книгу, «которую многие высокие авторитеты причислили к самым гениальным творениям нашего времени…» «Здесь отрицалась чужая война, поражение и крушение австро-венгерской монархии, свершившееся до того, как Ярослав Гашек создал книгу о своём бессмертном герое, не вызывало в нём иных чувств, кроме радости. Народный здравый смысл торжествовал в этой книге победу над тенями прошлого. А жертвы? А горе и кровь? Да, конечно, писатель знает о них; и знает лучше, чем многие другие. Но это знание не мешало ему приветствовать будущее. Человечество весело расстаётся со своим прошлым, говорил Карл Маркс» ⁶.

Конечно, архаическая империя была ещё достаточно сильна, чтобы безжалостно давить своих подданных, а в годы войны её античеловеческая сущность давала себя чувствовать особенно невыносимо. Но с исторической точки зрения речь шла уже не о трагедии, а скорее о фарсе (если вспомнить знаменитые слова Маркса), и развязка этого фарса всё более отчётливо вырисовывалась на горизонте. Именно такова была та концепция исторической действительности, которая породила роман о Швейке. Эта концепция определила его художественную структуру.

Можно говорить о реализме «Похождений бравого солдата Швейка» потому, что действительность предстаёт в романе не в виде абсурдно искажённой гримасы, а в своих пусть обнажённых, резко преувеличенных, выставленных на всеобщее осмеяние, но всё же реальных противоречиях. А ироническое, насмешливое отношение к существующему порядку вещей также выражало и постоянные свойства национального чешского характера и особенность позиции самых широких народных масс по отношению к приближающейся к краху габсбургской монархии. Гашек, как никто из чешских писателей, сумел воплотить в неповторимых художественных образах эту своеобразную национально-историческую ситуацию.

Для понимания характера гротеска у Гашека уместно вспомнить то определение реалистического гротеска, которое даёт М. М. Бахтин, полемизируя с В. Кайзером, исходящим из модернистской концепции гротескности: «Очень характерно для модернистского гротеска и такое определение его у Кайзера: „Гротескное — есть форма выражения для “ОНО”“…

Кайзер понимает „оно“ не столько во фрейдистском, сколько в экзистенциалистском духе: „оно“ — это чуждая, нечеловеческая сила, управляющая миром, людьми, их жизнью и их поступками. <…>

На самом же деле гротеск освобождает от всех тех форм нечеловеческой необходимости, которые пронизывают господствующие представления о мире. Гротеск развенчивает эту необходимость как относительную и ограниченную. Необходимость в любой господствующей в данную эпоху картине мира всегда выступает как что-то монолитно серьёзное, безусловное и непререкаемое. Но исторически представления о необходимости всегда относительны и изменчивы. Смеховое начало и карнавальное мироощущение, лежащие в основе гротеска, разрушают ограниченную серьёзность и всякие претензии на вневременную значимость и безусловность представлений о необходимости и освобождают человеческое сознание, мысль и воображение для новых возможностей. Вот почему большим переворотам даже в области науки всегда предшествует, подготовляя их, известная карнавализация сознания.

В гротескном мире всякое „оно“ развенчивается и превращается в „смешное страшилище“» ⁷. Кажется, что эти слова, сказанные М. М. Бахтиным о реалистическом гротеске, который он связывает с народной смеховой культурой, имеют самое непосредственное отношение к роману Гашека.

Иван Ольбрахт в своё время проницательно отметил важное свойство «Похождений бравого солдата Швейка»: «Гашеку не пришлось преодолевать в себе войну… Он был выше её с самого начала. Он смеялся над ней. Посмеялся над ней в целом, и смеялся над всеми её проявлениями, как будто она была не больше, чем пьяная драка в корчме на Жижкове» ⁸.

Конечно, для того чтобы посмеяться над мировой войной, как над «пьяной дракой», нужна была та позиция «гениального идиотства», которую избрал в этом романе Гашек. Но не надо забывать о том, что Гашек «выше войны», потому что он совершенно не был склонен ломать шапку перед «непостижимой и извечной» абсурдностью действительности. Он не считает её ни непостижимой, ни извечной, а напротив — постижимой и преодолимой.

Естественно, что подобная точка зрения Гашека продиктовала ему совершенно иную позицию по отношению к абсурдным явлениям, отличную от позиций модернистской литературы абсурда, и определила принципиально иной, реалистический характер его гротеска.

Оптимизм Гашека питает прежде всего вера в дух перемен. Она делает такой неотразимой его насмешку над всей той мертвечиной, которая обречена, по его глубокому убеждению, на гибель. Вера в грядущие перемены неотделима для Гашека от его веры в народ. Конечно, победный хохот Гашека был вызван тем огромным зарядом веры и убеждённости, которые бывший комиссар Красной Армии вынес из страны победившей революции.

Гашек сам участвовал в разрушении мира, породившего войну и весь абсурдный порядок вещей. Он увидел, что мощь и монолитность этого мира только мнимая. И победа родного народа, сумевшего избавиться от казавшегося вечным гнёта двуединой монархии, представлялась ему (несмотря на всю относительность результатов этой победы) актом во всемирной драме, в оптимистическую развязку которой он верил. Эта оптимистическая позиция Гашека, вместе с чрезвычайно трезвым и острым ви́дением и учётом всех сил, враждебных человеку, помогли ему создать поистине брызжущий веселием роман о войне.

Понимание исторической обречённости изображаемого зла даёт ту точку зрения превосходства, которая так важна для сатирика. Гашек запечатлел не просто крушение Австро-Венгрии, а перелом двух эпох. Может быть, когда-то читатели и встречали весёлым смехом заявление Гашека, сделанное им в послесловии к первой части романа: «Эта книга представляет собой историческую картину определённой эпохи». Но для нас теперь уже несомненен ничуть не пародийный смысл этих слов. Не во многих романах XX в. даётся такая широкая картина крупнейших исторических событий своей эпохи. Роман начинается в трагический день 28 июня 1914 г., когда в Сараеве прогремел выстрел Гаврилы Принципа, явившийся прелюдией к мировой войне, а действие повествования обрывается летом 1915 г. За это время произошли немаловажные исторические события, которые так или иначе касаются похождений Швейка. Убийство наследника австрийского престола, начало военных действий против Сербии, начало войны с Россией, наступление русских войск, нанёсших серьёзное поражение силам Австро-Венгрии, выступление Италии на стороне держав Антанты. В романе без конца мелькают названия мест, где происходят сражения, упоминаются имена военачальников враждующих сторон.

Вообще эпический размах романа колоссален, и картина действительности чрезвычайно жива, многокрасочна и не имеет ничего общего с намеренной схематизацией, нередко свойственной сатире. Широкая эпичность — принципиально важное свойство романа Гашека. Трудно даже перечислить все сферы жизни общества, которые попадают в поле зрения автора. Перед нами проходит действительно необозримая чреда военных и штатских, а если добавить к этому героев бесчисленных рассказов Швейка, то количество их ещё возрастёт во много раз. В результате, несмотря на постоянное комическое преувеличение, мы создаём себе очень ясное представление о жизни простых людей в городе и деревне, узнаём довольно подробно, что ели, во что одевались, как шутили и какие потасовки устраивали все эти трактирщики и мельники, лесники и пастухи, сторожа и почтальоны — все эти Пепики из Мыловар и Франтики из Чешских Будейовиц. Утверждают даже, что на основании рассказов Швейка можно составить довольно точную карту пражских пивных с прейскурантом каждой из них. Но описанные с простодушной добросовестностью бытовые эпизоды содержат в себе убийственное разоблачение различных сторон жизни Австро-Венгрии. Гротеск и широкая эпичность, условность и быт, скрупулёзное воспроизведение микромира и широкая историческая панорама — всё это переплавляется в горниле неповторимой гашековской насмешки. Сатирическое обобщение как бы проходит проверку в бурлящем токе эпики, а эпически изображённая действительность просматривается через увеличительное стекло сатиры. Из широкой эпической картины жизни с неумолимой логикой рождается мысль о неизбежности замены существующего порядка вещей новым.

Роман Гашека занимает особое место в литературе XX в. Гашек идёт по тому пути, в начале которого мы встретим великие сатирические эпопеи Рабле и Сервантеса.

И у Гашека, как и у Рабле и Сервантеса, широкая эпичность, поистине монументальная картина действительности и реалистическая глубина её осмысления сочетается с безжалостным сатирическим осмеянием пороков общества. Мы услышим здесь громкий, бесцеремонный смех Рабле, встретимся со свойственной великому французскому писателю жадной любовью к яркой, полнокровной действительности, и найдём мудрую иронию автора «Дон Кихота». И у Гашека, как и у его великих предшественников, злая, целенаправленная сатира соседствует с юмором, порождённым любовью к жизни, с пониманием её бесконечного многообразия, с весельем и радостной верой в силы человека и его будущее. Радостная, беззастенчивая плотская стихия, пронизывающая роман Гашека и резко контрастирующая с трагическим фоном мировой войны, несомненно, сближает Гашека с литературой Возрождения, и прежде всего с Рабле. Сам Гашек ощущал эту близость, вспомнив по поводу одного из довольно откровенных эпизодов в своём романе о «старом, весёлом Рабле». Многие его герои наделены поистине раблезианским аппетитом; чрезвычайно подробно описываются, скажем, их трапезы чуть ли не под пулями, к этому надо добавить весёлый и добродушный цинизм в любовных делах, которые, так же как еда, служат постоянной темой в разговорах персонажей. Обилие весьма откровенных эпизодов и выражений служило аргументом многим критикам, протестовавшим против допущения «Швейка» в высокую литературу.

В сатире более позднего времени, скажем в сатирической литературе Просвещения, мы не встретимся с таким полнокровным изображением жизни, сатирическое заострение нередко ведёт в этом случае к известной односторонности карикатуры, к большей рационалистичности и ограниченности образов.

В комических эпопеях Рабле и Сервантеса поставлены значительнейшие вопросы переломной, кризисной эпохи в человеческой истории. Рабле осмысляет новое мировоззрение и философию людей Возрождения в столкновении со старым, сковывающим человека укладом средневековья. Две эпохи как бы сталкиваются и на тех путях, по которым следует на своём Росинанте Ламанчский рыцарь. На смену идеологии рыцарства приходит трезво практическое миропонимание складывающегося буржуазного общества. Очевидно, именно кризисная эпоха больших сдвигов и полной переоценки ценностей благоприятствовала тому свободному, можно сказать, диалектическому взгляду на вещи, который породил и яркий реализм этих произведений, и их неисчерпаемый комизм. И в романе Гашека запечатлена эпоха великих сдвигов, огромной, революционной ломки, и чешский писатель видел оптимистические перспективы этой ломки, причём его историческая позиция, сам пункт наблюдения был чрезвычайно выгодный; крах Австро-Венгрии воспринимался им как залог будущих колоссальных революционных изменений.

И Рабле и Сервантес метко, безжалостно осмеивали всё косное, сковывающее человека, всё, что протягивало свои щупальца из мрачной эры средневековья и путалось под ногами у смело распрямившегося человека, осознавшего свою силу в эпоху Возрождения. И враги Гашека тоже безжалостно выставлены на посмеяние.

В «Похождениях бравого солдата Швейка» высмеивается не только загнивающая Австро-Венгрия с её безголовыми правителями, окостеневшими бюрократами, тупыми и злобными вояками и развратными священниками — отрицаются социальные, политические, идеологические и нравственные основы современного буржуазного общества в целом. Так же как его великие предшественники, Гашек делает из своих обличений выводы, далеко превосходящие по своим масштабам локальный материал. Он ставит в своём романе кардинальные проблемы XX в.: человек и государство, народ и война, народ и революция.

В сатире враг всегда ясен, но великие сатирики никогда не занимаются ниспровержением во имя ниспровержения, они осмеивают во имя великого идеала. Рабле отстаивает гуманные идеи Возрождения не только в образах своих весёлых, мудрых, великодушных гигантов, не только высмеивая врагов этих идей, всяких злобных пикрошолей, но он создаёт и своего рода модель идеального будущего — Телемскую обитель. Отношение Сервантеса к положительным идеалам сложнее. Только в столкновении и взаимоотрицании рыцарских идеалов Дон Кихота и трезвого практицизма Санчо Пансы раскрывается диалектика добра и зла, как её понимал Сервантес. И роман Гашека, в котором, казалось бы, всё беспощадно осмеивается, озарён положительным идеалом, великой верой и любовью писателя. Но это положительное начало воплощено не в идеальных образах и не в ослепительных картинах будущего, а в сложной диалектике центрального образа — бравого солдата Швейка и во всём плещущемся, бесконечно живом народном море, составляющем фон романа, и в самом характере комического. Огромный, пёстрый, жизненный материал у Гашека подчинён определённому оценочному принципу, двигающему в то же время действие романа и превращающему его в подлинную эпопею.

Динамическая концепция действительности пронизывает всё повествование Гашека, придавая более глубокий смысл бесконечным анекдотам и дурашливым выходкам Швейка. Она цементирует разрозненные и порой как бы неуклюже слепленные эпизоды.

Широкое, вольное течение повествования с массой вставных новелл и вставных эпизодов больше всего напоминает композицию плутовского романа. Швейк, который очень близок герою этого романа — пикаро, так же как и он, переживает массу приключений, встречает на своём пути множество людей. В плутовском романе это обычно даёт возможность автору широко показать действительность и сформулировать соответствующее нравственное поучение.

Герой плутовского романа обычно вступает в повествование юным, неопытным, полным иллюзий. Приобретённый им благодаря многочисленным приключениям жизненный опыт учит его, что добродетели не помогают в жизненном преуспеянии. Он овладевает искусством плутовства, обмана и мошенничества и в конце концов достигает богатства, почёта и уважения и теперь, когда ему уже не нужно прибегать к мошенничеству, готов даже «раскаяться», т. е. признать те моральные догматы, практическую непригодность которых он осознал в «годы учения» и «годы странствий». Такова примерно схема всех плутовских романов, наиболее ясно выраженная, скажем, в «Жиль Блазе» Лесажа. Ничего похожего в романе Гашека мы не найдём.

Во-первых, Швейк появляется на страницах романа уже законченным плутом и никаких иллюзий насчёт жизни и своего места в ней у него и в помине нет. Хотя роман и не окончен, но мы точно знаем, что Гашек вовсе не предполагал привести своего героя к вершинам успеха и благополучия, «Этот тихий, скромный человек в поношенной одежде — тот самый бравый солдат Швейк» — так представляет он Швейка в предисловии к роману. В «Похождениях бравого солдата Швейка» трудно представить себе тот благополучный конец, когда герой начинает «жить да поживать и добра наживать», как в сказке и в классическом плутовском романе.

В чём же отличие сюжета «Швейка» от сюжета плутовского романа? Швейк тоже немало изобретательности проявляет, чтобы обеспечить себе закуску или выпивку, или просто чтобы сохранить свою жизнь, но гораздо чаще его активность проявляется в действиях по видимости как бы лишённых смысла. В обычном плутовском романе сюжетные повороты нередко связаны с переменой хозяина, и каждая такая перемена расценивается с точки зрения её роли в общем поступательном продвижении героя. Этого никак не скажешь о переменах в судьбе Швейка. Прежде всего он сам весьма мало активен в этом смысле, а свой переход от одного «владельца» к другому обычно воспринимает более чем спокойно. Узнав, что Кац проиграл его самого и его сто крон поручику Лукашу, Швейк только уточняет: «А что, сорвали банк у вас или же вы на понте продули?».

Столь же невозмутимым остаётся Швейк и при известии о том, что и его самого, и Лукаша посылают на фронт из-за того, что он выкрал для поручика любимую собаку полковника. Он только умилённо восклицает: «Как это будет прекрасно, когда мы с вами оба падём на поле брани за государя императора и всю августейшую семью!». И хотя с ним поступают как с вещью, Швейк лишь иронически констатирует перемены и, не унывая, ищет возможности приспособиться к новой ситуации. С этим связано ещё одно обстоятельство.

Один из важных стимулов пробуждения читательского интереса в любом приключенческом романе — страх за героя, постоянно попадающего в опасные положения. Гашек этим стимулом почти не пользуется. И комический тон повествования, и само крайне спокойное отношение Швейка к подстерегающим его на каждом шагу опасностям делают несомненным счастливый исход.

Как мы видели, разница между сюжетом «Похождений бравого солдата Швейка» и классического плутовского романа, да и вообще приключенческого романа, велика. Дело в том, что Гашек глубоко современный автор, и задачи его иные. Кроме нанизывания бесконечных приключений Швейка, в романе имеется другой, внутренний сюжет, придающий им особый смысл и весьма важный для общего замысла Гашека.

Первая фраза романа как бы пускает в ход механизм огромной силы и сложности: «Убили, значит, Фердинанда-то нашего!». Выстрел в Сараеве — и вот уже заработала гигантская машина, которая безжалостно втягивает в себя миллионы людей, ломает их судьбы. Всё дальнейшее вполне закономерно. Швейку не суждено укрыться от войны ни за стенами тюрьмы, куда его упрятал ретивый сыщик Бретшнейдер, ни в благословенном приюте, именуемом сумасшедшим домом, ему не отсидеться в тылу в денщиках у поручика Лукаша. Его путь лежит на фронт, и перспективы этого пути определяются в романе выразительной формулировкой фельдмаршала Конрада фон Гетцендорфа: «Солдатам всё равно подыхать». Но Швейк отнюдь не собирается «подыхать». История Швейка — это история упорного и изобретательного сопротивления человека машине антинародного государства, и таков внутренний сюжет романа.

Но не только судьба Швейка важна для Гашека. Если присмотреться к построению отдельных глав романа, то можно увидеть, что в первой части повествуется исключительно о приключениях Швейка, а в конце второй части романа судьба Швейка несколько отходит на задний план — начинается история 11-й маршевой роты 91-го полка — и прослеживаются все перипетии её многострадального пути на фронт. Это изменение отразилось даже в названиях глав: если в первой части почти в каждом заголовке фигурировало имя Швейка, то начиная с главы «Из Моста-на-Литаве в Сокаль» в заголовках всё чаще встречаются названия, обозначающие пункты следования маршевой роты ⁹. Теперь рядом со Швейком вместо эпизодических персонажей, преобладающих в первой части, появляются образы, которым уделяется большое место в романе: это денщик Лукаша, обжора Балоун, писарь Ванек, твёрдо уверенный, что никогда не следует спешить, исполняя приказы начальства, телефонист Ходоунский, повар-оккультист Юрайда и т. д. Самостоятельную роль в повести приобретают и такие сатирические персонажи, как злобный тупица подпоручик Дуб и кадет Биглер, законченный идиот, мечтающий о ратных подвигах. Можно сказать, что охват жизни в романе становится всё шире по мере развёртывания действия.

Для понимания структуры произведения важно проанализировать функцию времени в «Похождениях бравого солдата Швейка». Автор, в сущности, не ограничивается событиями, происходящими во время действия романа. Швейк постоянно вспоминает о своём прошлом, при этом довольно трудно бывает отличить правду от мистификации, были от небылиц. И всё же «объективная информация» относительно событий прошлого обычно даётся, хотя носит она скорее иронический характер и дисгармонирует своей нарочитой краткостью с нескончаемой болтовнёй Швейка. Сколько, например, фактов сообщается в одной из первых фраз романа: «Швейк несколько лет тому назад, после того, как медицинская комиссия признала его идиотом, ушёл с военной службы и теперь промышлял продажей собак, безобразных ублюдков, которым он сочинял фальшивые родословные». Одна фраза вобрала биографию героя в течение нескольких лет, предшествующих началу действия.

Можно сказать, что в романе господствует «эпическое время», т. е. время, определяемое движением сюжета и необходимое для этого движения. Когда происходит много событий, Гашек излагает их в точной временной последовательности. Так всё, что случилось со Швейком в первые сутки, после того как он узнал об убийстве эрцгерцога Фердинанда, прослежено буквально по часам. Поделившись своими соображениями по поводу этого события со служанкой пани Мюллеровой, он отправляется в трактир «У чаши». Прямо оттуда тайный агент Бретшнейдер препровождает его в полицейское управление. В тот же вечер Швейку предъявляют обвинение в государственной измене, а утром его отвозят в областной уголовный суд, и судья принимает решение направить его на медицинскую комиссию, затем он оказывается в сумасшедшем доме. Так же подробно и последовательно фиксируются все события, заполнившие первые дни службы Швейка у Лукаша. В первый день он знакомит кошку с канарейкой, что приводит к безвременной гибели последней, во второй день он собирается отправиться на поиски пинчера для Лукаша, но тут появляется непрошенная гостья, приехавшая с визитом к хозяину, и Швейк идёт искать поручика в казармы, затем добросовестно выполняет по просьбе поручика все капризы гостьи вплоть до самых деликатных.

Довольно часто мы имеем дело у Гашека с «открытым временем», по определению Д. С. Лихачёва, т. е. со временем, определяемым ходом исторических событий. «В то время, когда галицийские леса, простирающиеся вдоль реки Рабы, видели бегущие через эту реку австрийские войска, в то время, когда на юге, в Сербии, австрийским дивизиям, одной за другой, всыпали по первое число (что они уже давно заслужили), австрийское военное министерство вспомнило о Швейке, надеясь, что он поможет монархии расхлёбывать кашу». Или: «В то время как австрийские войска, прижатые неприятелем в лесах на реках Дунаец и Рабе, стояли под ливнем снарядов, а крупнокалиберные орудия разрывали в клочки и засыпали землёю целые роты австрийцев на Карпатах, в то время как на всех театрах военных действий горизонты озарялись огнём пылающих деревень и городов, поручик Лукаш и Швейк переживали не совсем приятную идиллию с дамой, сбежавшей от мужа и разыгравшей теперь роль хозяйки дома». Однообразие этих эпических зачинов («в то время как») и само несоответствие масштаба исторических и частных событий, естественно создают комический эффект.

Один из новейших исследователей Гашека, болгарский литературовед Н. Георгиев ¹⁰ сделал интересное наблюдение: он считает, что не только в содержании, но и в самой форме романа о Швейке есть элементы пародии. Действительно, Гашек издевался не только над официальной милитаристско-бюрократической идеологией и над порядками в Австро-Венгрии, он безжалостно осмеивал и модную литературу, пародировал традиционные приёмы повествования.

По своей теме роман «Похождения бравого солдата Швейка» может быть отнесён к героическому эпосу, по содержанию же — это своего рода пародия на героический эпос, так же как сам образ Швейка в известном смысле — пародия на эпического героя.

Герой Гашека постоянно после множества приключений оказывается в исходном положении. Глава, в которой Швейка отпускают из полиции и он неожиданно предстаёт перед своей служанкой, так и называется: «Прорвав заколдованный круг, Швейк опять очутился дома». Неоднократно Швейк прорывает заколдованный круг и каждый раз снова возвращается к уже уверенному, что расстался с ним навсегда, Лукашу. Повторяются и встречи Швейка с Мареком на гауптвахте.

Гашек пародирует не только мотив возвращения, но и мотив узнавания. Когда Швейк получает в лазарете подарки от баронессы фон Боценгейм, на вопрос врача, знаком ли он с баронессой, Швейк отвечает: «Я её незаконнорождённый сын. Младенцем она меня подкинула, а теперь опять нашла». Впрочем, это «узнавание» стоит Швейку добавочного клистира.

В качестве признака пародии можно рассматривать и необычайно высокий «коэффициент обманутых ожиданий». Как раз того, чего можно было бы ожидать, т. е. военных похождений Швейка, в романе на удивление мало, и дело тут не только в том, что автор не успел написать основные, военные части романа. По мере приближения к фронту богатство происшествий значительно иссякает, да и сама непомерно растянутая «тыловая» часть романа является своего рода «подвохом», пародией. Кроме того, нежелание автора придумывать какие-то сложные обстоятельства, помогающие его герою выпутаться из отчаянных ситуаций, тоже можно воспринять как пародию на серьёзное намерение писать приключенческий роман. Тем более что и сам Швейк уверен, что «ничего не может случиться», и эта «антиэпическая» уверенность постоянно оправдывается.

Н. Георгиев, анализируя сюжет романа, вообще увидел в нём отрицание всякого эпически связанного развития действия, которое проявляется, в частности, в несоответствии между «главной, приключенческой линией и бесчисленными ответвлениями» ¹¹. Но с абсолютизацией пародийного начала в романе Гашека вряд ли можно согласиться. Все указанные особенности композиции, наряду с пародийной, выполняют и другую важную для художественного замысла Гашека функцию. Само развитие действия, полного неожиданностей, внезапных отклонений, побочных эпизодов, является своеобразным художественным доказательством того, что жизнь богаче любых схем. Поэтому ошибались критики, которые, особенно в первые годы после выхода в свет романа, относили эти его качества за счёт небрежности или неумелости автора. При внимательном анализе стало ясно, что за мнимой небрежностью композиции обнаруживается очень оригинальная и продуманная художественная структура. Как бы то ни было, ни постоянные отклонения, ни повторения, ни обманутые ожидания читателя, даже если Гашек порой несколько увлекается этим приёмом, не мешают тому, что роман Гашека долгие годы остаётся увлекательным чтением, вызывает напряжённый интерес, который не ослабевает до конца. Не следует упускать из вида ещё одну особенность художественной структуры романа о Швейке: важную роль бесконечных историй, которые кстати и главным образом некстати рассказывает «бравый солдат». Площадь, которую занимают в романе рассказы Швейка, исключительно велика, а их роль совершенно иная, чем роль вставных новелл в плутовском романе, у Рабле или Сервантеса. О рассказах Швейка никак нельзя сказать, что они выполняют функцию ретардации, по выражению Шкловского, пожалуй, наоборот, именно эти истории и являются ядром повествования, и без них действие теряет свой смысл, в них возникает особая картина мира, которая так мастерски воссоздаётся в романе.

Свобода композиции сближает роман Гашека с эпопеями Возрождения. Но особенно убедительно доказывает его близость к сатире Возрождения, характер народности романа Гашека, стихия народного юмора, веселье, проявляющееся во всякого рода «шутейных действиях», в клоунаде и буффонаде, то цельное, жизнерадостное, свободное, народное сознание, которое насыщает, например, комическую эпопею Рабле. Господствующее в романе Гашека веселье, бесцеремонный, не стыдящийся своей громогласности смех, который свойствен и Рабле, может быть порождён только одним: народным сознанием своей непобедимой, несломленной, несмотря на все страдания, силы.

Как очень часто в народной сатире, начиная с древних времён, материально-телесное начало противостоит у Гашека официальным, чуждым народу идеалам, кичившимся своей возвышенностью. Именно такую роль играют многие солёные шуточки, весьма «натуралистические» ситуации в «Швейке», как и вся подчёркнутая «нелитературность» романа. Сам Гашек писал в послесловии к первой части: «Жизнь — не школа для обучения светским манерам… Если необходимо употребить сильное выражение, которое действительно было произнесено, я без всякого колебания привожу его здесь. Смягчать выражения и применять многоточия я считаю глупейшим лицемерием… Люди, которых коробит от сильных выражений, — просто трусы, пугающиеся настоящей жизни, и такие слабые люди наносят наибольший вред культуре и общественной морали». И в таком проявлении «нелитературности» видит Гашек полемику против ненавистных ему литературных условностей. Но дело не только в этом. Эта его «натуралистическая» конкретность имеет серьёзный идеологический смысл. Она отрицает идеологические абстракции, выдуманный пафос и выдуманные идеалы, оправдывающие и благословляющие действия милитаристско-бюрократической машины. К роману Гашека можно вполне отнести наблюдения Бахтина над народным «карнавальным» сознанием гораздо более ранней эпохи: Бахтин отмечает, что тут утрачивают свою силу разделения высокого и низкого, запретного и дозволенного, священного и профанного. И в «Похождениях бравого солдата Швейка» исторические деяния великих мужей не только предстают в сниженном комичном виде, но сильные мира сего сами нередко играют роль шутов. Такое впечатление производит, например, «проповедь» Отто Каца: «Я за то, чтобы всех вас расстрелять. Всем понятно? Утверждаю с этого святого места, негодяи, ибо бог есть бытие… которое стесняться не будет, а задаст вам такого перцу, что вы очумеете!.. Помните, скоты, что вы люди и… А если вы воображаете, что я буду денно и нощно за вас молиться, чтобы милосердный бог, болваны, вдохнул свою душу в ваши застывшие сердца и святой своей милостью уничтожил беззакония ваши, принял бы вас в лоно своё навеки и вовеки веков не оставлял своею милостью вас, подлецов, то вы жестоко ошибаетесь! Я вас в обитель рая вводить не намерен…

Бесконечное милосердие всевысшнего не поведёт вас по жизненному пути и не коснётся вас дыханием божественной любви, ибо господу богу и в голову не придёт возиться с такими мерзавцами… Слышите, что я говорю. Эй вы там, в подштанниках!

Двадцать подштанников в один голос посмотрели вверх и в один голос сказали:

Точно так, слышим».

В такую же буффонаду превращаются и другие официальные действия, призванные придать военной бойне возвышенный и благородный характер.

Глупость и мудрость, великое и ничтожное — всё это переплетается, взаимопародируется в потоке комического действия, каждое явление обнаруживает свою изнанку.

Изображение народного мира в романе Гашека выделяется на фоне современной ему чешской да и вообще европейской литературы. Гашек не раз высказывал своё отвращение к так называемой социал-демократической литературе с её постоянным хныканьем и бессильными причитаниями по поводу народных страданий. Изображение народа в его романе далеко от сентиментального оплакивания угнетённых и обездоленных.

Нельзя сказать, чтобы Гашек сколько-нибудь приукрашивал положение простого чешского человека не только во время войны, но и в мирные времена «благословенной» Австро-Венгерской монархии. Из романа мы узнаём о бесчисленных случаях насилия, несправедливости, грубого издевательства, полицейского произвола, которым подвергается простой человек в дни войны и мира. Его права попирают всевозможные инстанции, его подвергают жестоким и несправедливым наказаниям на военной службе, его непрерывно выслеживают своры сыщиков и тайных агентов. При этом Гашек никогда не прибегает к патетической декламации, никогда не пытается он разжалобить читателя. Самые прискорбные события, происходящие с персонажами Гашека, как правило, не рассчитаны на жалость. Интересно, действительно, что среди многих оттенков комического в палитре Гашека отсутствует любовный, жалостливый юмор, так характерный, скажем, для Диккенса. Кстати, эта особенность сближает Гашека с Брехтом. Тот лишённый жалости к себе и другим тон, в котором выдержаны рассказы о самых страшных страданиях и смертях в «Бравом солдате Швейке», послужил одной из улик для обвинения Гашека в крайнем цинизме и бесчеловечности. Но если бы не избранный им угол зрения на действительность, позволяющий подойти к ней с известной эпической дистанции, если бы Гашек не симулировал (как и его герой) согласия с законами абсурда, он не смог бы вообще написать сатирическую эпопею о мировой войне, полную такой взрывчатой силы комического.

Впрочем, чаще всего речь идёт об особой точке зрения комического отрицания, об особом «шутейном» сопротивлении, близком к карнавальной профанации, о которой писал Бахтин. Конечно, и здесь, как и в других литературных явлениях подобного рода, таится глубоко серьёзное неприятие народом господствующих порядков, запечатлён определённый перелом сознания, крушение вековых традиций на грани исторических эпох.

Гашек высмеивает все народные иллюзии, идиллические предрассудки, пассивность и ограниченность народной критики, как высмеивает того солдата, который тащит на передовую дверцу от хлева, надеясь обезопасить себя с её помощью от вражеских пуль. Маленький человек, который привык ко всему приспосабливаться, безуспешно пытается приспособиться к мировой бойне. И эти безнадёжные попытки представлены как трагикомический фарс.

Но всё же вера в деятельное и здоровое начало в народе сильнее у Гашека, чем недоверие и осуждение. Может быть, поэтому в изображении народных персонажей преобладает юмористическая, а не сатирическая стихия, даже тогда, когда речь идёт о слабостях и недостатках, неприемлемых для Гашека.

Главное в народных персонажах — это их естественность. Все представители господствующих классов так или иначе ограничены и скованы той мертвящей силой, которой они служат, в их жизни не остаётся места ни для чего подлинного, потому что они проводят в жизнь те принципы, которые разоблачаются как мёртвая фикция. Именно поэтому сама «низменность» народных героев становится частью того живого начала, которое одно только даёт надежду человечеству среди разбушевавшегося злого хаоса.

Разве все эти люди, так озабоченные тем, как бы наполнить свой желудок, напиться хорошенько и побаловаться с девочками, все эти беззастенчивые сквернословы с их пристрастием к солёным анекдотам не человечнее, чем злобные тупицы из армейского командования? И в конце концов, в самой этой примитивной естественности и жадности к жизни таится у Гашека некий протест против бюрократической мертвечины, милитаристской бесчеловечности и фальшивой лицемерной героизации. Даже самые грубые шутки, самые циничные ситуации приобретают какую-то наивную и здоровую привлекательность именно потому, что они противостоят мёртвым абстракциям как живое и в конце концов человечное начало.

И в этом отношении «Бравый солдат Швейк» также перекликается с романом Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», в котором здоровая, наивная, ничего не стесняющаяся человечность противостояла бесчисленным запретам и табу, наложенным на человека средневековым ритуалом.

Важно то, что все эти люди, мёрзнущие в телячьих вагонах, валяющиеся на плацах в грязи во время военных учений, люди, которых везут на убой, начинают преодолевать неохоту и неумение мыслить, начинают отделять себя от всего абсурдного порядка вещей, начинают противопоставлять его дутому величию несомненные и реальные блага простого человеческого существования.

Поэтому бесконечные рассуждения о качестве пива, о приготовлении шкварок и кнедликов, более чем вольные шутки и наивно откровенные рассказы о любовных похождениях становятся тем человеческим началом, которое служит также своего рода гарантией непобедимости простого человека, делает его носителем жизни, противостоящей даже средствам массового уничтожения. Эта гарантия и в неистребимом народном юморе, в способности смеяться и над врагами и над собственными бедами, в том неисчерпаемом душевном здоровье, которое составляет неотъемлемое достояние героев. Простого человека хотят превратить в немыслящий винтик безумной военной машины, но это не удаётся. И пусть в народных образах Гашек часто высмеивает ограниченность и наивность — они живая сила, способная противостоять господствующей машине. Это ещё не творец новой жизни, но уже и не послушное орудие угнетателей. В вихре мировой войны всё более зрелым становится стихийный народный протест. Он всё более приближается к сознательной борьбе. Победа живых людей над марионетками предстаёт как реальная оптимистическая перспектива.

Гашек заставляет звучать голос народа не только в целях осмеяния официальных псевдоценностей. Писатель стремится возможно полнее запечатлеть в своём романе народное сознание во всей его живой сложности. В народном сознании, воспроизведённом Гашеком, много стихийности и наивности, но много и спокойного «эпического» превосходства человека из народа, сохранившего здравый смысл и трезвую голову среди всеобщего безумия.

Именно стоя на такой точке зрения, можно отнестись к войне как «драке в корчме на Жижкове». Эта точка зрения, которую разделяет с автором не только Швейк, но и все народные персонажи, выразительно сформулирована в знаменитом, вошедшем в пословицу афоризме Швейка, поглощённого карточной игрой в то время, как их эшелон приближается к передовой: «Долгий марьяж — вещь серьёзная, посерьёзнее, чем война», или в не менее примечательном замечании сапёра Водички: «Чёрт побери, такой идиотской мировой войны я ещё никогда не видывал». Можно подумать, что Водичка повседневно сталкивается с таким явлением, как мировая война, а данная выделяется только своим особым идиотизмом.

Снижение высокой действительности путём сравнения с темами обыденности, с делишками маленьких людей — излюбленный приём Гашека. Такие сравнения оборачиваются сатирическим обличием «высокой действительности» и комическим освещением «низкой». Брехт в своей драматической обработке «Швейка» ввёл специальные сцены в «высших сферах», где разоблачается ложное величие вождей третьего рейха, на почву которого он перенёс действие «Швейка». В эпопее Гашека происходит постоянное взаимопроникновение «высших сфер» и «низших сфер» и одновременно взаимопереплетаются сатира и юмор.

Это комическое сопоставление высокой действительности, исторических событий, до которых простому человеку нет никакого дела, и житейских проявлений повседневности начинается с первой же главы романа. В ответ на сообщение об убийстве эрцгерцога Фердинанда Швейк невозмутимо вопрошает: «Какого Фердинанда, пани Мюллерова?» — и далее высказывает ряд предположений: «Я знаю двух Фердинандов. Один служит в аптекарском магазине Пруши. Как-то раз по ошибке он выпил бутылку жидкости для ращения волос; а ещё есть Фердинанд Кокошка, тот, что собирает собачье дерьмо. Обоих ни чуточки не жалко». Издевательское снижение величия и трагизма исторических событий продолжается в бесконечных вариациях рассуждений Швейка на эту тему. «Ведь подумать только, дядя государя императора, а его пристрелили! Это же позор, об этом трубят все газеты! Несколько лет назад у нас в Будейовицах на базаре случилась небольшая ссора: проткнули там одного торговца скотом, некоего Бржетислава Людвика. А у него был сын, Богуслав, так вот, бывало, куда ни пойдёт продавать поросят, никто у него не покупает. Каждый, бывало, говорил себе: „Это сын того, которого проткнули на базаре. Тоже, небось, порядочный жулик!“ В конце концов довели парня до того, что он прыгнул в Крумлове с моста в Влтаву, потом пришлось его оттуда вытаскивать, пришлось воскрешать, пришлось воду из него выкачивать… И всё же ему пришлось скончаться на руках у доктора после того, как тот ему впрыснул чего-то». Сам характер народной речи, бесконечное повторение глагола «пришлось» подводят в конце концов к невероятно комичной концовке, и читатель уже не сможет без смеха вспоминать о несчастном Фердинанде. Высмеиванию официальных догматов служит и пародийное народное переосмысление форм «господствующего стиля» (особенно форм милитаристской пропаганды). Так, например, «переосмысляет» Швейк слова австрийского государственного гимна в беседе со своей служанкой, когда он «горюет» по поводу убийства эрцгерцога Фердинанда: «Если бы вы, например, пожелали убить эрцгерцога или государя императора, вы бы обязательно с кем-нибудь посоветовались. Ум хорошо — два лучше. Один присоветует одно, другой — другое, и путь открыт к успехам, как поётся в нашем гимне».

Чешский читатель был научен очень внимательно читать между строчек и легко понимал смысл невинной усмешки Швейка. У этого читателя были также свои особые причины питать отвращение к фразе и к казённым штампам. Языковые барьеры играли чрезвычайно большую роль в общественной практике Чехии: народные массы не только немилосердно искажали государственный немецкий язык, но для них всякая официальная фразеология была чужим языком, вызывала насмешку и отвращение. Всякая официальность становится подозрительной сама по себе, даже независимо от её конкретных проявлений, и те ассоциации, которые вызывались таким образом, были постоянным источником комизма и усиливали обличительную функцию романа. Это было открытием Гашека, которое он осуществил с исключительной художественной силой и последовательностью.

И снова напрашивается сопоставление с оценкой М. М. Бахтиным народной смеховой культуры, к высшим достижениям которой он относит Рабле: «Именно этой особой и, так сказать, радикальной народностью всех образов Рабле и объясняется та исключительная насыщенность их будущим, которую совершенно правильно подчеркнул Мишле… Ею же объясняется и особая „нелитературность“ Рабле, то есть несоответствие его образов всем господствовавшим с конца XVI века и до нашего времени канонам и нормам литературности, как бы ни менялось их содержание. Рабле не соответствовал им в несравненно большей степени, чем Шекспир или Сервантес… Образам Рабле присуща какая-то особая принципиальная и неистребимая „неофициальность“: никакой догматизм, никакая авторитарность, никакая односторонняя серьёзность не могут ужиться с раблезианскими образами, враждебными всякой законченности и устойчивости, всякой ограниченной серьёзности, всякой готовности и решённости в области мысли и мировоззрения». Можно сказать, что Гашек протягивает в этом смысле руку Рабле через века и что общий источник этих произведений, по выражению Бахтина, — «тысячелетнее развитие народной смеховой культуры» ¹². Конечно, народный юмор — далеко не единственный вид комизма в романе Гашека. Столь же часто мы встретимся с иронией и гротескным преувеличением, и с комизмом абсурда, и с саркастической издёвкой, и с той горькой насмешкой, которую принято называть «юмором висельника». Гашек виртуозно использует всю широчайшую гамму комического. При всей близости к бесхитростному тону народного повествования он не отказывается и от приёмов «интеллектуального» комизма: он очень охотно прибегает к приёму пародии, в том числе к литературной пародии, к выпадам политической публицистики и т. п.

Всё сказанное позволило поставить вопрос о месте романа Гашека на широких путях развития мирового искусства. В то же время несомненно, что, несмотря на презрение Гашека ко всем литературным канонам, в его романе отразились определённые тенденции современной ему литературы.

Попробуем прежде всего установить место «Бравого солдата Швейка» в чешской национальной литературе.

До романа Гашека чешская литература не знала такого острого и универсального обличения всей прогнившей государственной системы Австро-Венгрии и вообще такого накала социального критицизма. Можно сказать, что Гашек в известной мере восполнил то, что было сделано в других литературах романом критического реализма, но сделал это в форме сатирической эпопеи. Ни в ком не может вызвать сомнения глубоко реалистическое существо эпопеи о бравом солдате Швейке и в то же время как мастерски подчиняет автор своей концепции разные формы условности.

Сейчас критика в Чехословакии более или менее единодушно рассматривает Гашека в ряде основоположников чешского социалистического искусства. Действительно, связь Гашека с революционным направлением чешской литературы, возникшим в 20-е годы, несомненна. И хотя сам Гашек не причислял себя ни к какому из существовавших в то время литературных направлений, но революционные чешские художники уже тогда видели в Гашеке союзника.

Об этом вскоре после появления романа заговорил полным голосом Иван Ольбрахт. В «Анкете о пролетарской литературе» он заявил: «Гашек не был пролетарского происхождения и изображает главным образом мелкобуржуазный, а не пролетарский мир. Но всё же я считаю „Бравого солдата Швейка“, произведение, проникнутое пролетарской мыслью, чувством и мировоззрением, величайшим произведением чешской пролетарской литературы» ¹³.

«Началом чешской пролетарской литературы я считаю, пожалуй, не столько произведения Волькера… сколько „Швейка“ Гашека» ¹⁴, — писал в 1931 г. один из чешских писателей-коммунистов Й. Плева. Близко к этой мысли подходит и Фучик в своих статьях о Гашеке.

Несмотря на несомненную оригинальность романа Гашека, нельзя всё же сказать, что он стоит совсем особняком в чешской литературе. Так, называлась, во всяком случае, одна родственная Швейку книга — «Вечера на соломенном тюфяке» Яромира Йона (1918). О. Малевич так характеризует сходство этого сборника рассказов с романом Гашека: «Дело не только в том, что рассказы Йона и роман Гашека написаны по горячим следам первой мировой войны и правдиво выражают народное отношение к ней. Дело в самом понимании жизни и методах её изображения: в обоих произведениях мы оказываемся в гуще солдатской массы, слышим её речь, смотрим её глазами… И у Йона, и у Гашека стихия народной жизни в конечном счёте торжествует над мертвенным военно-бюрократическим мышлением» ¹⁵.

Ещё более существенна близость Гашека к чешской революционной литературе, складывающейся в начале 20-х годов. По мировоззрению автора и по общей концепции действительности роман Гашека близок к произведениям Волькера, Неймана, Майеровой, Ольбрахта. Безусловно, «Похождения бравого солдата Швейка» отличает от них не только творческая оригинальность Гашека, но и сам жанр сатирической эпопеи. Пролетарские писатели тех лет внесли в литературу новый пафос, новую героику, новые идеалы. Но чтобы расчистить для них путь, надо было окончательно расправиться с дутым пафосом, с лживой героикой, с фальшивыми идеалами. Эту задачу блестяще осуществил Гашек, и её решение было чрезвычайно важно для духовной жизни Чехословакии. Сама острота и универсальность критики в гашековском романе, как и позиции, с которых она ведётся, характеризуют новое качество произведения Гашека по сравнению с критическим реализмом. Надо отметить, что критика действительности здесь не имеет и того анархистско-индивидуалистического оттенка, который проявлялся иногда в раннем творчестве писателя.

Роман проникнут не только пафосом отрицания, положительное начало в нём очень сильно. Оно живёт в том народном мире, который непримиримо противостоит мертвенному строю, мире, в котором сосредоточены лучшие жизненные соки человечества и вся его надежда на будущее. Такая концепция, сближающая Гашека с пролетарскими революционными писателями, необыкновенно ясно выражена в живом, пёстром, бесконечно забавном повествовании, далёком от какой-либо нарочитости или назидательной дидактичности.

Понимание роли Гашека в развитии национальной литературы позволяет определить и его место в современном литературном развитии за пределами национальных рамок.

Гашека, как и Ванчуру, в чешском литературоведении не раз сравнивали с дадаизмом. На это сравнение наталкивала непосредственность и стихийность его комики, моменты алогичности и абсурдности в изображаемом, наконец, свободное отношение ко всяким литературным канонам и правилам. Однако Гашеку, как и Ванчуре, глубоко чуждо характерное для дадаизма воинствующее отрицание объективной действительности, попытки уйти в неподконтрольную разуму игру. Несомненно прав Р. Пытлик, утверждая, что природа комического в романе иная: «Смысл комизма не в том, чтобы забыть войну, а, напротив, в пробуждении воспоминаний о её античеловеческом и антинародном характере» ¹⁶. Вообще попытки передать «Бравого солдата Швейка» «по ведомству» модернизма (на некоторых из них мы ещё остановимся) терпят крах. Они так же мало убедительны, как многозначительные вещания повара-оккультиста Юрайды: «Форма есть небытие, а небытие есть форма. Небытие неотделимо от формы, а форма неотделима от небытия…».

Зато несомненна близость романа Гашека к произведениям революционной сатиры в других литературах. Общим для таких разных писателей, как Гашек, Маяковский-сатирик, Ильф и Петров, Брехт, является оптимистическая уверенность в неизбежном торжестве разума и прогресса над всем тёмным и косным. Это относится прежде всего ко многим явлениям революционной сатиры 20-х годов. Конечно, эта вера в силу добра, в торжество разумного и прогрессивного проявляется в сатире, как и в других жанрах, в разной степени на разных исторических этапах. Скажем, в антифашистской сатире не было и не могло быть той весёлой издёвки, того неудержимого смеха, который звучит в романе Гашека и в комических эпопеях Ильфа и Петрова; враг не мог идти в сравнение с каким-нибудь Кисой Воробьяниновым, он был несравнимо страшнее злобного поручика Дуба.

Побеждающий смех, который сплавляет воедино сатиру и юмор, издёвку и радость, вообще сближает роман Гашека с комическими эпопеями Ильфа и Петрова. Хотя это сопоставление и может показаться неожиданным.

Очевидно, уверенность в победе над злом, уверенность в здоровых силах советского общества, этот заряд оптимизма позволяет авторам весело и озорно смеяться даже над такими явлениями, которые не были в то время так уж безобидны. Этого никак не мог понять «строгий гражданин», в уста которого авторы вложили грозные слова: «Сатира не может быть смешной» (предисловие к «Золотому телёнку»). Этого не понимали и те «строгие граждане» из числа критиков, которые безапелляционно заявляли, что в героические времена нет оснований для смеха. Такая позиция принципиально чужда социалистическому искусству.

Это не значит, конечно, что Ильф и Петров недооценивают ту опасность, которую представляют изображённые ими отрицательные явления, не борются с ними «бичом сатиры». Они делают это разными способами. Есть в их романах и остро шаржированные образы, и резкая, односторонность карикатуры (как, впрочем, и у Гашека). Весёлое торжество над посрамлённым прошлым сочетается с острыми выпадами против опасного, ещё не сложившего оружие врага (вспомним галерею расхитителей, бюрократов, демагогов, мещан, халтурщиков и склочников в романах Ильфа и Петрова). Конечно, зло в романе Гашека имеет несравненно более прочные позиции. Но и у Гашека, как и у советских сатириков, торжествует тот победный смех, то сильное оптимистическое начало, которое отличает сатиру Возрождения. Характер комизма в романе Гашека, проникнутого народной издёвкой и здравым смыслом, народным оптимизмом, юмором и даже особой народной лиричностью, сближает роман Гашека с произведением, в остальном принципиально отличным от него, — с поэмой А. Твардовского о Василии Тёркине. И в «Тёркине» большую роль играют начала народной комики, острое народное словцо и хлёсткая солдатская народная шутка. И в этой поэме чрезвычайно важно эпическое начало, тот добротный материальный мир, со вкусом и со смаком изображённый, с которым слит непатетический, обычный, рассудительный и трезвый герой Твардовского во всей его изумительной человечности и во всём его безграничном, непоказном героизме, конечно, отличающем его от героя Гашека. Кстати, сам Твардовский вспоминал, что последним толчком для начала интенсивной работы над «Тёркиным» послужил разговор о «Бравом солдате Швейке», образ которого использовал в своей фронтовой сатире М. Слободской ¹⁷.

Не раз высказывалась мысль о близости Гашека к «литературе факта», занявшей такое большое место в европейских литературах 20-х годов. Мы уже говорили о той роли, которую сыграло в революционных литературах Запада, так же как и в советской литературе, обращение к репортажу и публицистике.

Друг Гашека и автор первой биографии писателя Вацлав Менгер отметил одну его любопытную особенность: Гашек всегда таскал в карманах детскую приключенческую литературу и прейскуранты-справочники. И с таким же восторгом, с каким он поглощал произведения мировой классической литературы, он копался в поваренных книгах, старых календарях, книгах по домоводству и различных профессиональных журналах. В своих произведениях Гашек обнаруживает знакомство с профессиональной терминологией в самых различных областях человеческой деятельности. В романе особенно много кулинарных рецептов (можно вспомнить по этому поводу «лирические» воспоминания Балоуна об изготовлении ливерной колбасы или подробную лекцию обер-фелькурата Лацины, случайно попавшего, будучи мертвецки пьяным, в арестантский вагон, об изготовлении рагу с грибами). Подобной «деловой» информации по разным вопросам в романе хоть отбавляй. Так, например, туда вводятся подробные советы торговцам псами о приёмах «превращения» дворняг в породистых собак. Примером введения в роман самых неожиданных фактических сведений может служить и чтение вслух кадетом Биглером длиннейшей инструкции о том, как надлежит принимать в воинских частях членов императорской фамилии.

Гашек привлекает самые разнообразные образцы «документального жанра». Тут и бесчисленные пропагандистские материалы: манифесты, высочайшие и менее торжественные, назидательные рассказы о солдатских подвигах и патриотические стихи; а рядом — народные песенки довольно вольного содержания, высмеивающие идею казённого патриотизма. Иногда очень трудно отличить подлинные тексты от умело сконструированной пародии в тех местах романа, где Гашек щедро воспроизводит все виды канцелярского творчества: приказы, протоколы, донесения, рапорты, инструкции, депеши, циркуляры и — с особым удовольствием — различные документы, касающиеся деятельности тайной полиции.

Вообще Гашек стремится создать у читателя впечатление, что его книга — почти репортаж, что в ней нет никаких авторских ухищрений. Это послужило одной из причин обвинений Гашека в «нелитературности» «Бравого солдата Швейка». Некоторые непроницательные критики считали, что писатель облегчил свою задачу, введя в роман множество документов. Но в том-то и дело, что Гашек мастерски использует их в соответствии со своим художественным и идейным замыслом. Простота, безыскусность его повествования — кажущаяся, она достигается сложными художественными приёмами.

Интересно, как использует Гашек подлинные документы. Обычно самые торжественные и полные значительности воззвания приобретают пародийный характер, благодаря их вопиющему несоответствию окружающей действительности или благодаря совершенно неожиданной, контрастирующей с официальной торжественностью реакции слушателей. Так, неожиданно реагирует Швейк на грозный приказ, выпущенный командованием по поводу перехода 28-го полка на сторону русских. Этот переход чешского полка, сформированного из жителей Праги, под звуки полкового оркестра 3 апреля 1915 г. на Дукельском перевале ознаменовал обострение антивоенного и антиавстрийского сопротивления чешского народа. Выслушав грозные слова приказа, Швейк вопреки всякой логике начинает негодовать: «Да, поздновато нам его прочитали!.. Будь я государем императором, я не позволил бы задерживать свои приказы. Если я издаю приказ семнадцатого апреля, так хоть тресни, но прочитай его во всех полках семнадцатого апреля». Можно подумать, что своевременное зачтение приказа изменило бы настроение чешских солдат, которые, как и сам Швейк, только и мечтают о том, как бы последовать примеру мятежного полка. Швейк словно пародирует бюрократическую логику, требующую только формального выполнения мероприятия.

Множество патриотических листовок и текстов, дословно приведённых, также звучат как пародия ещё и потому, что их обычно выдают вместо обещанных ста пятидесяти граммов колбасы или двухсот граммов сыра.

«Почти подлинные» тексты пропагандистских материалов после обработки Гашека приобретают, как правило, обратный смысл. Так, чешские исследователи установили, что Гашек переписал из календаря на 1915 год «трогательную» историю о том, как маршал Радецкий беседует на поле боя с умирающим знаменосцем. Гашек только ввёл от себя маленькие детали, благодаря которым этот слезливый рассказ невозможно читать без смеха (например: «Да, высокочтимый вождь, — слабеющим голосом вымолвил умирающий, приятно улыбаясь»).

Гашек создаёт также откровенные пародии на бюрократические писания, вроде знаменитого медицинского заключения: «Нижеподписавшиеся судебные врачи сошлись в определении полной психической отупелости и врождённого кретинизма представшего перед вышеуказанной комиссией Швейка Йозефа, кретинизм которого явствует из заявления: „Да здравствует император Франц-Иосиф Первый“, какового вполне достаточно, чтобы определить психическое состояние Йозефа Швейка, как явного идиота».

Среди множества официальных документов не очень выделяются те телеграммы, которые рассылал повсюду несчастный командир бригады, находившийся на излечении в психиатрической лечебнице: «Обоз зачислить в восточную группу. Разведочная служба отменяется. Тринадцатому маршевому батальону построить мост через Буг. Подробности в газетах». Приказы, рассылаемые начальниками, всё ещё находившимися в тот момент на действительной службе, содержат в себе не больше реализма и ясности. Пародийный смысл имеют и многочисленные «цитаты» из прессы, сочинённые Гашеком, например, обширные выдержки из «научной» полемики между журналом «Мир животных» и «Сельское обозрение» по поводу зоологических «открытий» вольноопределяющегося Марека или многословные «статьи» из венгерских газет, которые полковник Шредер заставляет читать несчастного Лукаша, узнавшего из них о своих головокружительных любовных похождениях в городе Кираль-Хиде. Издевательски звучит и длинный перечень будущих военно-патриотических трудов кадета Биглера («Кровь и железо». «Победа или смерть», «Железная бригада» и т. п.). Наконец, в качестве «достоверных» документов преподносятся и выразительные, хотя и не всегда цензурные, надписи на стенах тюремной камеры.

Обстоятельная «фактографичность» Гашека является одним из способов высмеивания официальности и неизменно вызывает комический эффект.

«Швейка» сближает с «литературой факта» прежде всего отвращение к фетишизму литературных жанров, реабилитация всякого рода «нелитературных форм». Но если в «литературе факта» часто присутствует рационалистическая убеждённость в эстетической ценности факта как такового, то у Гашека факт обнаруживает в себе элементы самопародирования и, вывернутый таким образом наизнанку, наполняется юмором, поэзией, сатирической остротой, словом, приобретает подлинную художественность.

Для понимания места романа Гашека в современной литературе необходимо остановиться на образе Швейка.

«Великой эпохе нужны великие люди. Но на свете существуют и непризнанные, скромные герои, не завоевавшие себе славы Наполеона. История ничего не говорит о них. Но при внимательном анализе их слава затмила бы даже славу Александра Македонского. В наше время вы можете встретить на пражских улицах бедно одетого человека, который и сам не подозревает, каково его значение в истории новой великой эпохи. Он скромно идёт своей дорогой, ни к кому не пристаёт, и к нему не пристают журналисты с просьбой об интервью. Если бы вы спросили, как его фамилия, он ответил бы просто и скромно: „Швейк“», — так Гашек представляет своего героя читателю в кратком предисловии к роману. «Швейк Гашека, по видимости простой образ „человека с пражской улицы“, стал одной из самых сложных загадок чешской литературы. В течение уже полувека литературоведение и критика возвращаются к вопросу: кто такой Швейк?» ¹⁸ — пишет Р. Пытлик. Действительно, кто же такой Швейк? Лояльный солдат австро-венгерской армии или опасный злоумышленник, подрывающий её основы, отчаянный хитрец или «официально признанный идиот», сознательно ли он борется, доводя до абсурда все распоряжения начальства буквальным их исполнением, или делает только те «необходимые, примитивные движения, которые нужны, чтобы уцелеть в разбушевавшуюся эпоху» (по выражению Ф. Кс. Шальды) ¹⁹.

Ни о каком психологическом анализе или воспроизведении мыслей героя нет и речи, эти приёмы решительно противоречат творческой манере Гашека. Не много мы узнаём о подлинном характере героя и из отзывов о нём других действующих лиц, они противоречивы: для одних он «слабоумный симулянт», а для других отпетый мошенник, который издевается над военной службой. Даже непосредственный начальник Швейка, поручик Лукаш, порядком намучившийся из-за его проделок, так и не может разобраться в истинном облике своего денщика: «До сих пор не могу понять, корчите вы из себя осла или так и родились ослом?».

Спор по этому существенному вопросу ведётся до сих пор многими, писавшими о романе. Даже обычно зоркий Ф. Кс. Шальда увидел в Швейке воплощение цинизма и бездушной приземлённости.

Что же в образе бравого солдата давало возможность для столь противоречивых оценок?

Литературные образы большой значительности, в которых индивидуальное сочетается с высокой степенью типизации, образы, выходящие по своему значению далеко за пределы изображённого конкретного участка действительности, вообще часто вызывают споры или дают повод для самых различных интерпретаций. Это факт, хорошо известный в истории мировой литературы. Так называемые мировые литературные образы всегда содержат в себе такое богатство и обилие возможностей понимания, которое позволяет читателям разных народов и разных поколений каждый раз по-новому воспринимать их сущность; это и определяет значительную роль такого рода произведений в мировой культуре. К числу таких образов принадлежит и образ Швейка.

Добраться до истинного облика Швейка не так-то просто прежде всего потому, что Швейк добровольно берёт на себя трудную миссию: он услужливо готов «соответствовать» официальным представлениям о себе. А подобные представления, как и всякие бюрократические, оторванные от жизни оценки мира и человека, таят в себе абсурдную противоречивость. С одной стороны, все духовные и светские, гражданские и военные пастыри Швейка имеют перед глазами до последней пуговицы соответствующий параграфам образ идеально послушного и преданного отечеству солдата и пытаются уверить начальство и даже самих себя, что действительность соответствует этому образу, а с другой — они, от полицейского инспектора до генерала, убеждены, что все без исключения их подчинённые — отъявленные жулики, смутьяны, потенциальные дезертиры и предатели. И как эти представления сочетаются в некую «абсурдную гармонию», так же естественно и легко «соответствует» им «бравый солдат» Швейк.

Это Швейк, сидя в инвалидной коляске, которую катит его служанка, как «образцовый патриот» вопит: «На Белград!». И он же любезно соглашается подписать протокол, изготовленный очередным бдительным идиотом из австро-венгерской полиции, в котором чёрным по белому написано, что он, Швейк, русский шпион. А зачем, спрашивается, Швейку отправляться догонять свою часть в противоположном её следованию направлении во время знаменитого «будейовицкого анабазиса»? Что он серьёзно предполагает уклониться таким образом от отправки на фронт? Ведь в конце концов он прилагает даже немалые усилия, чтобы снова предстать с невинным лицом перед вконец отчаявшимся поручиком Лукашом. А для чего он нацепил на себя русский мундир? Абсурд становится основным критерием всего поведения Швейка.

И надо сказать, что именно такое поведение оказывается в конечном итоге самым разумным в абсолютно неразумной обстановке. Недаром Швейк выходит сухим из воды в самых отчаянных ситуациях. Впрочем, Швейк совершает самые нелепые поступки, не теряя трезвости и благоразумия. Нечего и говорить, что Гашек достигает таким образом блестящего комического эффекта.

Некоторые критики упрекали Гашека в том, что он не изобразил сознательного борца против милитаризма и что метод обструкции, который применяет его герой, не достаточно действен.

Легко представить себе более эффективные способы борьбы (хотя к чести «бравого солдата» надо сказать, что он не запятнал свою совесть акциями, сколько-нибудь полезными для «обожаемого монарха» и императорской Австро-Венгрии). Но если его действия и не были достаточно эффективны, то во всяком случае трудно найти более эффективную с художественной точки зрения позицию, чем та, которую занимает Швейк по отношению к милитаристско-бюрократической машине.

Ведь доводить до абсурда получаемые приказания автоматическим, буквально точным исполнением их — это и значит вскрывать нечто глубоко существенное в том механизме, против которого борется Швейк, т. е. абсурдность бюрократических абстракций. Это блестящий пример специфически комической борьбы, полностью соответствующий сатирической природе романа.

Несомненно, что в «швейковщине» скопились складывавшиеся в течение веков угнетения традиции особой формы сопротивления, когда кичащимся своей, как правило, тупой силой врагам противопоставляется под личиной наивности и простодушия дерзкое и насмешливое презрение. Такая форма сопротивления соответствует особым чертам чешского национального характера и особенно его неунывающему лукавому юмору. Конечно, образ Швейка связан с той парадоксальной ситуацией, когда дезертир становится национальным героем и когда наибольшее мужество и стойкость требуются для того, чтобы отлынивать от выполнения своих обязанностей, определённых чуждой народу властью. Именно таково было положение чешского народа, и оно породило особую психологию, проникновенно запечатлённую Гашеком. Но кроме того, образ Швейка имеет несомненный общечеловеческий смысл, выходящий за национальные рамки и вообще за пределы данной исторической ситуации.

Нежелание народных масс мириться с тем абсурдным и жестоким хаосом, который неотделим от развития империализма, было отнюдь не специфически национальным, а интернациональным качеством в эпоху войн и революций. Поэтому интернациональным типом стал и «бравый солдат» Швейк, ярко выражавший особые, неповторимые свойства своего народа.

Социальный смысл типа Швейка попытался раскрыть Ю. Фучик в своей статье 1928 г.: «Швейк — тип маленького, нереволюционного человека, полупролетаризованного провинциала, который встречается на войне лицом к лицу с капиталистической государственной машиной. Он поражён и дезориентирован тем, что ему преподносится как государственная необходимость. Ему кажется анархией то, что империалистическое государство провозглашает как свой порядок. Он решает сохранить свой „здравый смысл“. И такой вот Швейк начинает играть роль гениального идиота; он пассивно лоялен и доводит до абсурда все приказы, законы и интересы государства, которому он служит. Швейку недостаёт сил, а главное, сознания, чтобы прямыми действиями устранить бессмысленный аппарат, но он чувствует себя явно выше его. И его разлагающая роль, смысл которой заключается в пассивности, тем ярче, что речь идёт в основном о нереволюционном человеке» ²⁰. Здесь высказана глубокая мысль. При всей своей нереволюционности Швейк вынужден сопротивляться хотя бы для того, чтобы сохранить свой здравый смысл. Именно здравый смысл — основное достояние Швейка, более того, это — гарантия самого его существования и непременное условие его. Своеобразная форма швейковского сопротивления возможна и эффективна только потому, что он чувствует себя явно выше тех абсурдных обстоятельств, с которыми сталкивается, и потому, что такая борьба для него — это естественное проявление его натуры, без этого он перестанет существовать как живая человеческая личность. Такое сложное идейное наполнение образа Швейка нашло своё чрезвычайно богатое и яркое художественное осуществление. Богатство и сложность этого образа играют совершенно особую роль в общем идейно-художественном замысле романа.

От Швейка требуют не человеческой деятельности, а «функционирования», но он не может этого делать, даже если бы искренно хотел, как не может человек «абстрагироваться» до идеальной безличности машины, так как обязательно внесёт какую-то индивидуальную неточность в свой жест, нарушив тем самым механический ход шестерён.

Этот конфликт, истолкованный как комическое противоречие, составляет сущность образа Швейка. Поэтому так важно главное его качество — внутренняя свобода. Он свободен от той ограниченности, которую придаёт, скажем, сапёру Водичке его отчаянная ненависть к венграм, свободен от патриархальных иллюзий, от благоговения перед монархом. Впрочем, свобода от официальной идеологии достигается за счёт неприятия какой-либо идеологии вообще. Невозможно представить себе более резкий контраст, чем Швейк — и какие-либо патетические лозунги. И это понятно. Общая абсурдность и античеловечность господствующего режима зашли в годы войны так далеко, что речь уже идёт о сохранении каких-то самых первичных, самых насущных ценностей. Борьба ведётся на уровне человеческого существования. А на этом уровне простой человек непобедим. Он обладает абсолютным иммунитетом к официальной пропаганде, он вообще не может вступить во внутренний контакт с какими-либо проявлениями официальности, он живёт в другом измерении. А из их внешнего соприкосновения рождается швейковский конфликт, крайне опасный для власть имущих. Борьба за право на естественное человеческое существование становится героизмом и представляет страшную опасность для мертвящей государственной машины.

Для понимания проблематики образа Швейка интересно сравнить Гашека с Брехтом, тем более что концепция человека и народа у обоих социалистических писателей во многом сближается. Брехт не раз обращался к образу Швейка. В 1943–1944 гг. он создал свою драматическую обработку романа Гашека «Швейк во второй мировой войне».

Швейк у Брехта сохраняет свою позицию наивного, но злого обличителя гитлеровской «великой эпохи», и он вредит как может гитлеровской военной машине под маской полной лояльности, и он противопоставляет плебейский здравый смысл фашистской идеологии уничтожения. Он сохраняет позицию, позволяющую ему смотреть сверху вниз на бешеную свистопляску фашизма, и он противостоит фашистской машине, как живой мёртвому царству. И. М. Фрадкин отмечает исключительно виртуозное использование «эффекта отчуждения» в «Швейке» Брехта. «Швейк с его неисповедимой логикой и удивительным ходом мысли, с присущим ему доведением до абсурда официальной идеологии и фразеологии и с его немыслимыми параллелями и ассоциациями — поистине бездонный кладезь „отчуждённого мышления“. И из этого кладезя Брехт сумел извлечь огромный художественный эффект» ²¹.

Здесь речь идёт действительно о глубинном сходстве Гашека и Брехта — «отчуждённое мышление» становится одним из источников обличения и осмеяния. Недаром Р. Пытлик считает, что герои Гашека, подобно персонажам Брехта, выполняют также и функцию демонстратора, сохраняющего известную дистанцию от изображаемого. Такой позицией дистанции Пытлик объясняет, кстати, и «безжалостность» Гашека. В то же время между двумя «Швейками» существует и значительная разница. Если роман Гашека ближе к сатире Возрождения с её широким и вольным током повествования и богатейшими оттенками юмора, то Брехт ближе к просветительской сатире, более целеустремлённой, рационалистической, более заострённой. Швейк у Брехта научился ненавидеть, но его шутка утратила многое из своего непосредственного обаяния. И если Гашеку свойственны все оттенки комического, то брехтовскому Швейку в гораздо большей степени присущ тон злобной и горькой иронии. Эта трансформация художественного образа связана с тем новым аспектом, в котором Швейк выступает у Брехта. Для него важнее всего в этой пьесе проблема ответственности «маленького человека» — одна из основных для него проблем в этот период («Мамаша Кураж» и другие пьесы). Сама историческая действительность в эпоху фашизма поставила эту проблему так, как она не могла стоять во время создания «Швейка» Гашеком, и Брехт как художник, проникнутый идеей революционного просветительства, решает её в своей художественной манере, кое в чём близкой, а кое в чём далёкой от Гашека.

Брехт апеллирует в своей драматургии не к моральному долгу и не идеалам, а к здравому смыслу «маленького человека», того рядового, который переносит на своей шкуре все бураны и шквалы истории. Он далёк от донкихотского презрения к материальным благам, от того пренебрежения «низменными» интересами, которое могут позволить себе люди, свободные от забот о существовании.

Интересно, как переосмысляет Брехт в своём «Швейке» один из самых комических образов Гашека — образ обжоры Балоуна. В романе Гашека и Швейк, и все окружающие непрерывно развлекаются за счёт незадачливого увальня, фантастический, поистине раблезианский ²² аппетит которого становится причиной его постоянных злоключений. Брехт вкладывает в этот образ гораздо больше серьёзности. Балоун готов поступить в фашистскую армию из-за перспективы солидных солдатских пайков, и, для того чтобы придать ему моральной силы и заставить отказаться от этого постыдного решения, патриоты решают пойти на очень рискованное дело: организовать продукты сверх карточных норм, дать бедняге хоть раз наесться вволю. Конечно, вся эта ситуация не лишена комизма, но вместе с тем Брехт вполне серьёзно относится к мысли, что голодный желудок делает человека гораздо менее восприимчивым к нравственным законам. Он совершенно не склонен негодовать по поводу «низменных» интересов и потребностей народа, и в его драмах господствует та же плебейская, плотская стихия, что и в романе Гашека.

Здравый смысл в виде законов конкретной человеческой практики постоянно противопоставляется и в романе Гашека абсурдным законам бюрократической машины и идеологическим абстракциям. Здравомыслящий человек не полезет добровольно под пули во имя августейшего семейства, и он будет с полным равнодушием относиться к противоречащим друг другу бестолковым распоряжениям.

Здравый смысл, занимающий почётное место во всех комических эпопеях, от Рабле и Сервантеса до «Тиля Уленшпигеля» де Костера, и помогающий снижению высокопарных нежизненных идеалов, выступает и здесь как позитивная, конструктивная сила. Впрочем, уже Сервантес понял противоречивый характер санчопансовского «здравого смысла» и его ограниченность, которую он прозорливо связывает с эгоистическим практицизмом нарождающегося буржуазного общества.

Гашек, как и Брехт, тоже понимает двойственный характер понятия «здравый смысл» и те опасности, которые в нём таятся.

Поэтому ни Брехт, ни Гашек отнюдь не идеализируют примитивную естественность повседневных жизненных требований. Карел Чапек в своих произведениях 20-х годов пытается провести мысль о том, что, сидя за пивом в трактире и заедая его ливерной колбасой, люди могут легко договориться обо всём, разрешить все спорные вопросы и даже прекратить бессмысленное кровопролитие («Фабрика Абсолюта»). Это была утопическая попытка поставить естественные претензии «маленьких людей» против непомерных требований «абсолюта».

Писатели, вооружённые социалистической идеологией, глубже подошли к этому вопросу.

Гашек высмеивает «здравый смысл», связанный с народными иллюзиями. Чаще всего иронизирует по этому поводу Швейк, хотя автор в свою очередь пародирует порой наивные и ограниченные представления самого Швейка.

У Брехта более сложные отношения со «здравым смыслом». Он адресуется к «здравому смыслу», но в то же время он борется против него. Это одна из ведущих проблем его лучших, зрелых драм («Мамаша Кураж», «Галилей»). Она же ставится в драме «Швейк во второй мировой войне».

Если Швейк у Гашека может с божественным спокойствием издеваться над обеими сторонами в «ничьей» войне, то Швейк Брехта прекрасно знает, где его место, знает, что «метод борьбы раба», как сам Брехт определяет «швейковщину», хотя и не потерял своего значения, но стал недостаточным. В этом существенная разница. И Брехту чрезвычайно близка профанация мнимых ценностей в гротескном карнавале, но выступает у него на первый план (в отличие от Гашека) не шутейная сторона, а гораздо более отточенная идейная целенаправленность. Может быть, поэтому в пьесе Брехта играет важную роль персонаж, отсутствующий (и невозможный) в романе — образ мужественной патриотки пани Конецкой. И хотя Брехт со свойственным ему художественным тактом находит и для этой линии драмы ситуацию, не выпадающую из общего комического действия (доставание мяса для Балоуна), но серьёзный подтекст тут несомненен.

Для Гашека важнее всего развенчать милитаристские представления о героизме, глубоко чуждые народным идеалам, фальшивые, дутые и опасные. Среди многочисленных военных историй, которыми изобилуют страницы романа, повествуется о чём угодно, только о героизме что-то не слышно. А если и мелькнёт образ героя, не движимого прямо своекорыстными побуждениями, то уж обязательно это будет проявлением тупой нерассуждающей, глубоко античеловечной солдатчины.

В пьесе Брехта есть одна сцена, которая также была бы невозможна у Гашека: под Сталинградом Швейк сталкивается с русской семьёй, которой ему удаётся оказать помощь. Но когда старуха, услышав его речь, похожую на русскую, начинает осыпать его благословениями, тот смущённо и виновато отвечает: «Я похоже говорю, но я с гитлеровцами пришёл, хотя и поневоле, так что ты не трать на меня своих благословений». Гашековский Швейк, оказавшись на чужой территории, совершенно спокойно участвует в реквизиции продуктов у местного населения и ни малейших угрызений при этом не испытывает. Конечно, тут играет роль разница исторической ситуации. У Швейка, как и у Гашека, имеется твёрдое (и вполне обоснованное) убеждение, что война одинаково бессмысленна и преступна и с одной и с другой стороны, это война, в которой не может быть победы для бесчисленных Швейков, облачённых в серые шинели. Поэтому речь идёт тут для Гашека о жертве, а не об участнике преступления. Тогда как Брехт уже не может уйти от разрешения вопроса о соучастнике и его вине. Поэтому очень настойчиво звучит тема ответственности «маленького человека», и поэтому здесь иначе поставлена проблема героизма.

Швейк отнюдь не герой, но он не только не беспомощен и не жалок — он практически непобедим, как непобедим народ, с которым гашековский герой связан, так же как легендарный Иванушка-дурачок, столь же глупый и столь же мудрый, столь же неуязвимый и непобедимый.

Сравнение Швейка с фольклорным образом отнюдь не случайно. Его родословная очень древняя. К числу предков Швейка относится множество «мудрых дураков» в фольклоре разных народов. Здесь и Ганс Вурст, и Симплициссимус, и Тиль Уленшпигель, и чешский Гонза, и русский Иванушка-дурачок, и все обездоленные весельчаки, балагуры, наивные и хитрые, постоянно угнетаемые и подавленные и всегда остающиеся победителями, не имея в своём активе ничего, кроме безошибочной народной смётки, т. е. образы, в которых выразились надежды народа, его вера в собственные силы.

Образы «мудрых дураков» в фольклоре разных народов отличаются друг от друга своими национальными чертами, своим местом в повествовании, но их объединяет нечто общее: простодушие, мнимая беззащитность в сочетании с наивным лукавством и робость, вдруг оборачивающаяся смелостью. Эти свойства всегда становятся сильнейшим орудием в борьбе против сил, кажущихся непреодолимыми. Такие фольклорные персонажи могут обладать бо́льшим или меньшим даром острословия, бо́льшей или меньшей дозой сознательного презрения по отношению к высокопоставленным противникам, в бо́льшей или в меньшей степени пользоваться покровительством волшебников, но они всегда умеют не только восторжествовать над своими самоуверенными и злобными врагами, но и сделать их смешными. Поэтому их победа озарена безудержным весельем, и в то же время она содержит внутреннее сознание превосходства над могучими врагами героя, превосходства тем более разительного, чем более беспомощен и как будто «глуп» он сам. Эти общие черты фольклорных героев многих народов в полной мере присущи Швейку, они составляют самую сердцевину этого образа, связывая его с бессмертной традицией.

Из современников, пожалуй, ближе всего к Швейку образ другого «мудрого простачка» в искусстве XX в., героя Чарли Чаплина. И в нём много наивности и «гениального идиотства», и он противопоставляет противнику, намного его превосходящему и готовому раздавить этого маленького человека, обезоруживающую наивность и невероятную изобретательность на всякие проделки, и он готов покорно склоняться перед грубой силой и в то же время всегда оказывается с ней в конфликте, и он всегда выходит сухим из воды, продолжая как ни в чём не бывало мозолить глаза дубоватым и тупым противникам, и в нём воплощены какие-то глубокие коренные силы человечности. Но «бравый солдат» Швейк гораздо более прочно стоит на ногах, чем хрупкий и миниатюрный герой Чарли Чаплина.

Неотъемлемые свойства Швейка — это его богоравное спокойствие, его умение стоять «выше войны», его оптимизм и полное презрение к опасности, не гордое презрение героя, а та уверенность Иванушки-дурачка, которая действительно помогает ему восторжествовать.

И чем ближе Швейк к фронту, тем непоколебимее становится его спокойствие и уверенность в благополучном исходе. Его весёлое спокойствие и бодрый юмор выводят из себя начальство. Недаром рьяный служака, подпоручик Дуб, приходит в ярость от одного только взгляда невинных голубых глаз Швейка, а старший штабной врач с яростью констатирует: «Он думает, что мы здесь только для потехи, что военная служба шутка, комедия…».

Да, Швейк ведёт себя так, будто он на самом деле уверен в этом. Вот как он успокаивает, например, Водичку, когда они оба должны предстать перед военным судилищем:

«Не бойся, Водичка… Главное, спокойствие и никаких волнений. Что тут особенного, подумаешь, какой-то там дивизионный суд». Подумаешь, действительно какой-то суд, когда Швейк полагает, по справедливому замечанию военных врачей, что «военная служба шутка и комедия…».

Вернёмся снова к той цитате, с которой мы начали главу. Что имел в виду Гашек, когда говорил о великой роли Швейка в истории новой эпохи? Очередную весёлую мистификацию! Да, конечно, ведь само сравнение Швейка с Александром Македонским не может не вызвать улыбки. Но не было ли в этом и большой доли серьёзности? Ведь для нас теперь ясно, что Гашек стремился воплотить в своём незадачливом герое серьёзное историческое содержание. Мы не можем сомневаться и в том, что это удалось ему в полной мере.

Роман Гашека своеобразно перекликается с определённой линией в литературе народов, входивших в состав империи Габсбургов, с теми писателями, которые трактовали распад изжившего себя государственного образования философски-обобщённо, как модель огромных исторических перемен в мире. Своеобразным «предчувствием» этой темы были трагические ви́дения Кафки, в дальнейшем она находит своё отображение у других австрийских писателей — К. Крауса, Музиля. В отличие от них Гашек даёт «оптимистический вариант» её решения. Его оптимизм обусловлен и историческим положением чешского народа, и социалистическими убеждениями самого писателя.

По своей теме близка к «Похождениям бравого солдата Швейка» своеобразная драма-репортаж австрийского писателя Карла Крауса — «Последние дни человечества». В этом произведении о крахе Австро-Венгрии монтаж репортажных зарисовок, документов, фактов создаёт страшный гротескный образ гибели человечества, утратившего разум и мчащегося сломя голову навстречу концу. Здесь торжествующий абсурд вызывает что-то вроде жуткого хохота отчаяния. Ирония Крауса, пронизанная всеотрицающим скепсисом, в какие-то моменты близка по тону к роману Гашека. Но у Гашека — это только аккорды, вливающиеся в его богатейшую гамму комического. Удивительное богатство и звучность придали этой гамме начала народной комики, широкая народная стихия, которая присутствует в романе в виде клоунады и шутовства, народных поговорок и пословиц и самого тона критики, проникнутого народной издёвкой и здравым смыслом, народным оптимизмом и народной лиричностью.

В 60-е годы некоторые чешские критики охотно сравнивали Швейка с кафковским героем, всячески сближая тот гротескный мир, который возникает на страницах книг обоих писателей. Конечно, сравнение Гашека и Кафки возможно не только потому, что оба писателя родились в один и тот же год в Праге и умерли почти в одно и то же время, но прежде всего потому, что оба имели перед своими глазами один и тот же художественный объект: вопиющие противоречия действительности распадающейся Австро-Венгрии. Эта действительность буржуазного общества, проявившаяся в такой откровенно абсурдной форме, была той общей почвой, которая вырастила искусство Гашека и искусство Кафки. Однако, если продолжить это сравнение, пришлось бы говорить о принципиально различном подходе обоих писателей к окружающей действительности и к миру вообще. Такое различие чрезвычайно важно для понимания романа Гашека. Во-первых, болезненные видения Кафки и метко бьющая в весьма реальные объекты сатира Гашека вообще трудно сопоставимы, как несопоставим яркий, плотский мир Гашека и жуткие тени на страницах Кафки. Но есть и более глубокие различия. Герои Кафки принимают «правила игры», навязанные абсурдным миром, действуют сообразно с ними и даже сопротивляются с учётом этих абсурдных «правил» (вспомним попытку Землемера в «Замке» найти какую-то возможность коммуникации с Замком или же притчу о Законе в «Процессе», когда человек так и не решается открыть двери познания, которые были предназначены только для него одного). Эти абсурдные «правила игры» представлялись Кафке неотделимыми от самой природы человека, от того искажения человеческого образа, который порождается абсурдным устройством действительности. Гашек решительно не приемлет «законы абсурда», казавшиеся Кафке фатально непреодолимыми.

Как и его герой, он не только не принимает «законы игры», навязанные «абсурдным миром», не только отказывается признать за ними какую-либо «сермяжную правду», но находит чрезвычайно эффективный способ их разоблачения и доказательства их преодолимости. Б. Брехт, также сравнивавший гашековского и кафковского героя, определяет основную тему творчества Кафки как удивление человека, почувствовавшего, что в человеческих отношениях наступили огромные перемены, но не сумевшего найти в них признаки нового порядка ²³. Здесь и видит Брехт основное отличие между героями Кафки и Гашека. Иозеф К., например, всему удивляется, а Швейк не удивляется ничему, по его мнению, всё возможно. За удивлением кафковского героя стоят определённые иллюзии, которые гораздо легче преодолевать трезвому здравому смыслу народа. И в то же время Швейку присущ тот неисчерпаемый запас оптимизма, который неоткуда было почерпнуть Иозефу К.

Невозможно представить себе Иозефа Швейка, испытывающего метафизические терзания какого-нибудь Иозефа К. Такого рода вопросы просто вне компетенции чрезвычайно трезвого и практически мыслящего «бравого солдата». Но жизненная практика приводит Швейка к выводу, не столь уж далёкому от мыслей кафковского героя: «Нигде, никогда, никто не интересовался судьбой невинного человека».

Однако отношение Гашека к абсурдным жизненным обстоятельствам в своём роде противоположно кафковскому. Для Гашека проявления абсурда в действительности — это всегда нечто мертвенное, не способное выдержать натиска жизни и поэтому обречённое на уничтожение, преодолимое. Так возникает особый конфликт, показательный для современной сатиры вообще. Рассмотрение этого конфликта существенно для понимания того, какое же место занимает роман Гашека в развитии сатиры.

Для сатиры вообще наиболее характерны некоторые определённые конфликты. Просветительская сатира чаще всего изображала конфликт «хорошего» и «плохого» (например, «Простак» Вольтера или «Недоросль» Фонвизина). Очень часто встречается в сатирических произведениях конфликт «плохого» с «плохим» или, если можно так сказать, «плохого» с «худшим», на таком конфликте построены, например, «Мёртвые души» и «Ревизор» Гоголя, а также многие произведения Щедрина. В этих произведениях вообще отсутствуют герои, воплощающие положительное начало, что определяет, естественно, и характер сюжета и смысл конфликта. Отрицательные герои вступают в комическую борьбу, перипетии которой позволяют разоблачить и осмеять их. Оба эти типа конфликта сохранились и в сатире социалистических писателей (первый, например, мы обнаружим в «Бане» Маяковского, а второй блестяще воплощён в комических эпопеях Ильфа и Петрова). Нельзя, конечно, всерьёз говорить о том конфликте «хорошего» с «лучшим», который апостолы бесконфликтности пытались навязать всем жанрам, в том числе и наименее для этого приспособленному — сатире. Но зато серьёзного внимания заслуживает особая модификация сатирического конфликта — конфликт «живого» и «мёртвого». Элементы такого конфликта присутствовали и в сатире прошлого в тех случаях, когда в отрицательных явлениях подчёркивалась их мертвенная, механическая сторона, нечто автоматическое, закостеневшее, враждебное самим основам жизни. Так изображает, например, Гоголь своего Плюшкина, а Салтыков-Щедрин — многих персонажей. Вместе с тем в сатире прошлого, даже в резко отрицательных явлениях, чаще всего сохранялась какая-то своеобычность. Персонажи представляли собой известный вариант свободного поведения. Автомат как объект сатиры появился на первом плане в литературе XX в. и связан с эпохой империализма, с общей механизацией всех сфер жизни, с мировыми войнами и фашизмом, с механическим характером массовой пропаганды. В начале нашего века это механическое обесчеловеченное начало с большой силой воплотил сатирик, разоблачивший одну из самых опасных разновидностей империализма — юнкерско-прусский милитаризм, Генрих Манн. Его Верноподданный — это послушный, готовый убивать автомат, идеально вмонтированный в милитаристскую машину.

Особая историческая ситуация в разваливавшейся Австро-Венгерской монархии создала почву для развития в её литературе темы противопоставления человека механизированному, отчуждённому от него миру. Эта тема с мучительным трагизмом звучит в творчестве Кафки, она занимает существенное место в романах Музиля. И у Музиля, и яснее всего у Кафки торжествует та механическая система, то «отчуждённое нечто», которое превращает человека в ничто. Это «нечто» торжествует не только практически, т. е. губит человека, но и морально, т. е. превращает его в «человека без качеств».

Идея механического существа, предельно приспособленного для узкотехнических операций, которые ему надлежит выполнять, покорного и неразмышляющего винтика, мучила и Карела Чапека. Он художественно воплотил это существо в образе роботов в драме «R.U.R.» и глубоко раскрыл связанную с его появлением в мире философскую проблематику в «Войне с саламандрами». Изображённая им «саламандровая цивилизация» — это «идеально» организованный механизм обесчеловечивания человека, её апогей — это окончательное вытеснение человека саламандрами, свободными от тех ничтожных «проявлений» индивидуальности, которые ещё свойственны стандартизованному мещанину.

Чапек не мог поверить, что победа саламандр над человечеством действительно неизбежна, хотя и не видел реальных путей борьбы с грядущим торжеством «истинной саламандренности». Оставался какой-то икс, который мог спасти человечество. Современная «литература абсурда» этого икса уже не допускает. Механическое античеловеческое начало часто оказывается основным содержанием в «литературе абсурда». Это — тупая носорожья сила, которая абсурдна по своей природе и не только враждебна человеку, но и недоступна его пониманию. Для «литературы абсурда» — это отнюдь не внешняя сила, она не только подчиняет себе человека, но преображает, обезличивает его.

В сатире, одушевлённой идеалами социализма, конфликт «живого» и «мёртвого», механического, борьба против сил, пытающихся превратить человека в автомат, играет принципиально важную роль. Но в отличие от «литературы абсурда» торжествует тут живое, человеческое начало, если оно и не побеждает, то во всяком случае всё мёртвое, автоматическое обнаруживает свою «недействительность».

Этот конфликт раскрыт с исключительной художественной силой в «Похождениях бравого солдата Швейка». Не только Швейк — самый живой образ в романе, но все народные персонажи — живые люди, противопоставленные гротескным маскам. Такое противопоставление живого мёртвому царству абстракций принципиально важно для Гашека. И в постановке этой проблемы Гашек снова перекликается с Брехтом.

В ранней пьесе Брехта «Что тот солдат, что этот» говорится о том, как внутренний облик «маленького человека», Гэли Гэя, не умеющего говорить «нет», «перемонтировали» настолько, что он стал наёмным солдатом-убийцей. Те, кому это понадобилось, по удачному выражению Фейхтвангера, «разбирают индивидуальность Гэли Гэя изнутри и делают его безликим…» ²⁴.

Швейк тоже не умеет говорить «нет». Он готов симулировать согласие, но «перемонтировать» его не удаётся. Сила сопротивления в нём настолько велика, что все тенденции «механизации» и «абстрагирования» человека оказываются бессильны перед его наивной и хитрой плебейской жизненной силой и человеческим богатством.

И советская сатира нередко строится на сатирическом конфликте «живого» и «мёртвого». Этот принцип важен для сатирической драматургии Маяковского. Так, в «Бане» автор как бы материализует силу народа в ходе времени, который наглядно доказывает неразумность, а стало быть недействительность таких личностей, как Победоносиков, Оптимистенко и созданного ими механизированного бюрократического аппарата.

Ф. Кс. Шальда нашёл очень удачное определение сатиры: «Великая сатира всегда обусловлена одним: сатирик должен иметь более чистый и глубокий взгляд на вещи, чем это свойственно его времени, он должен увидеть зародыши будущего, скрытые за мёртвыми обломками сегодняшнего и вчерашнего дня» ²⁵. Если этого виде́ния нет, то остаются «мёртвые обломки», страшные застывшие гримасы. Это виде́ние будущего дано сегодня прежде всего социалистическим художникам, поэтому так сильно в их сатире положительное начало и поэтому же в применении к «литературе абсурда» не приходится говорить о сатире в собственном смысле слова.

Представление о мире как о чём-то застывшем и неизменном, свойственное современному модернизму, убивает комедию, а сатиру превращает в страшную гримасу отчаяния.

Энгельс писал по поводу задач немецкой политической сатиры: «… сейчас необходимо поднять настроение, а также постоянно напоминать о том, что Бисмарк и К° всё те же ослы, те же канальи и те же жалкие и бессильные перед лицом исторического движения людишки» ²⁶. Для того чтобы сатирически разоблачить бессилие «перед лицом исторического движения», писатель должен видеть направление этого движения. Вера в дух перемен, одушевлявшая когда-то сатириков Возрождения, в наше время проявляется в гораздо более сознательной форме и продиктована социалистическим идеалом.

Именно эта точка зрения представляет большие возможности для художественного синтеза сатирической остроты и эпической широты, для воплощения всего богатства комического, накопленного человечеством. Здесь — источник богатейшего вклада Гашека в развитие современного реализма.

Не питая никаких иллюзий относительно народа ни либеральных, ни социал-демократических, Гашек оптимистически смотрит в будущее, облик которого определяют — как он уверен — именно эти придавленные, но сохранившие в себе огромные силы люди, составляющие все вместе народ. Таков вывод, который извлекает Гашек из истории своего героя, превратившейся в «историю эпохи». «Швейк» — это не только синоним отношения рядового человека к войне, до которой ему нет дела. Это синоним естественного, глубоко человечного сопротивления античеловечной бюрократической машине, всяким мёртвым параграфам, получившим власть над человеком, всяким фальшивым, дутым «идеалам».

Роман Гашека не только содержит убийственное обличение мировой войны, в нём поднимаются важнейшие проблемы, над которыми бьётся литература XX в., — о возможностях человека и народа в наше время, полное жестоких исторических катаклизмов. И ответы, которые даёт Гашек, почерпнуты в глубинах народной мудрости и озарены светом гуманистической веры писателя.

Гашек обогатил развитие современного романа и в жанровом отношении, создав, пожалуй, единственную в наше время сатирическую эпопею такой художественной и идейной значимости. Ему принадлежит и заслуга расширения сферы комического в современной литературе. Наконец, Гашеку, одному из очень немногих в наш век, удалось создать художественный тип такой глубины и ёмкости, который по праву занял своё место в пантеоне «вечных образов» мировой литературы.

Продолжив богатую литературную и фольклорную традицию прошлого, Ярослав Гашек создал одно из самых оригинальных и значительных произведений мировой литературы XX в. Можно сказать, что дебют чешского романа на мировой арене был столь же неожиданным, сколь блестящим.