Чистенькая жизнь

Анна Мхеидзе ВЫБОР ЗА МНОЙ… Рассказ

Однажды вечером в доме по улице Бараташвили, что находится недалеко от моста, в квартире, где я живу, состоялся семейный совет. На нем присутствовали мама, дядя с женой и тетя. На повестке дня стоял один-единственный вопрос: возможно ли, чтобы девица двадцати шести лет, довольно привлекательная, умная, с высшим образованием и прочими достоинствами, оставалась бы незамужней. Этой идеальной особой была я. Жених, под стать мне, обладающий теми же достоинствами плюс автомобиль, тотчас нашелся и пожаловал к нам в ближайший вечер. Гиви блестяще справился со своей ролью. Стоя в дверях, он целовал женщинам руки, а мою задержал несколько дольше положенного, взглядом испрашивая согласия. Видимо, в моих глазах он прочитал ответ на свой вопрос, и спустя две недели мы подали заявление во дворец бракосочетания.

Как-то утром Гиви заехал за мной, и мы отправились за покупками. Но по дороге я вспомнила, что не успела позавтракать, и мы решили подняться на Мтацминду. Там мы заказали шашлыки, разную закуску, и Гиви попросил принести две бутылки вина. Пила только я — Гиви был за рулем. Я быстро опьянела, даже не помню, что наговорила Гиви, помню только, что он все время смеялся. У моего дома он резко затормозил и провел рукой по моим волосам:

— Кажется, я не ошибся в выборе.

— Разумеется, нет.

— А ты?

— Сначала ответь: у тебя был большой выбор?

— Не очень.

— А у меня его вовсе не было. Мужчины меня терпеть не могут, ведь я даже целоваться не умею.

— Трудно в это поверить.

— Если не веришь, спроси кого-нибудь. Погоди, — в это время мимо проходил какой-то парень, с виду деревенский. — Эй, — окликнула я его. — Скажи, ты целовал меня когда-нибудь?

Парень усмехнулся в ответ, посмотрел на Гиви и пошел дальше.

— Это он меня испугался, иначе сказал бы, — ухмыльнулся Гиви.

Выглянув в окно, я крикнула парню вслед:

— Эй, не бойся! Скажи правду!

Тот улыбнулся еще раз и кивнул головой.

— Врет он все, Гиви, врет! Я его первый раз вижу.

— По-моему, он славный малый и не стал бы врать. Но я, так и быть, прощаю его.

— А остальных?

— Посмотрим.

Мы поехали в сторону Сабуртало. Впереди ехала машина. Ее все время заносило в сторону.

— Гиви, водитель, кажется, строит мне глазки. Ты не ревнуешь?

— Калбатоно Нино, неужели вы пьяны настолько, чтобы не видеть, что водитель — женщина, и смотрит она не на вас, а на меня.

Я натянуто улыбнулась. Вдруг в глазах у меня потемнело. Живот от боли скрутило так, будто туда высыпали коробку иголок. Я притихла, не зная, как сказать об этом Гиви.

— Гиви, останови, пожалуйста, — наконец решилась я. — В этом доме живет мой школьный товарищ, и я хочу пригласить его на свадьбу.

Я быстро выскочила из машины, боясь, что Гиви пойдет за мной. Обхватив руками живот, я вбежала в подъезд. Выбирать двери не было времени, и я позвонила в первую попавшуюся. Никто не отозвался. Я постучалась во вторую. Из-за двери послышался детский голос: «Мамы нет дома». В отчаянии я до боли сжала кулаки. Такого со мной еще никогда не было. Случись сейчас чудо, и возникни передо мной два указателя, один из которых указывал бы на банковский чек в миллион рублей, второй на два нуля, то я, не раздумывая, выбрала бы последний.

Я звонила до тех пор, пока не открыли дверь.

— Простите, но мне… очень плохо… Можно войти? — Наконец существо, которое мой затуманенный разум не воспринял, отошло, открывая мне проход, и через несколько секунд я была в долгожданном месте.

Через некоторое время мне стало лучше, и я повеселела. Все это было как во сне, я помнила только белую дверь с позолоченной табличкой и обнаженного по пояс мужчину. Но лица его не могла вспомнить. Наверно, потому что не смотрела на него. Рубашки на нем все-таки не было — это я точно помню и… О боже! Как он прекрасно сложен! Я улыбнулась. Наверно, и это было сновидением. Я помыла руки и вдруг растерялась. Я не знала, что сказать хозяину, и почувствовала, как краснею. Я заглянула на кухню, потом в комнату — там никого не было. На стенах висели картины — и очень хорошие, и посредственные. А в некоторых я просто не разобралась. На полу валялся всякий хлам: бутылки, пластинки, книги, окурки и даже деньги. Наверно, хозяин квартиры в ссоре с женой, а может быть, у него ее совсем нет.

Мужчина стоял на балконе. Я была растрогана этой деликатностью и хотела тихо уйти, но передумала и в нерешительности остановилась в дверях. Потом подошла к балкону. Да, я не ошиблась, сложен он великолепно. При каждом движении мышцы упруго перекатывались под влажной кожей. Я постучала в балконную дверь, а он вошел в комнату.

Увидев его лицо, я густо покраснела.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, но мне было так плохо…

Он смотрел на меня с высоты своего роста, склонив голову. Наконец, щелкнув языком, не очень вежливо поинтересовался:

— Вы спустили за собой?

Растерявшись, я кивнула.

Он скорчил гримасу, и я поняла, что он смеется.

— Я напугал тебя, крошка? — Он провел рукой по моему подбородку. — Может, тебе снова надо туда?

Я попятилась. Мне сразу захотелось сказать ему, что он дерзок, невоспитан и к тому же хвастун, потому что ходит перед посторонними полуголым, чтобы показать свое прекрасное тело.

— Осторожно! — Он остановил меня жестом. Потом поднял с пола одноглазую и однорукую куклу, у которой на голове вместо волос были дырки. — Она ведь женщина и не любит, когда на нее наступают.

Он проводил меня до входных дверей. Одной рукой он открыл замок, а другой взял меня за руку и поцеловал в ладонь.

— Заза Модебадзе — ваш покорный слуга. Уверен, что вы никогда не забудете моего гостеприимства, — с этими словами он закрыл за мной дверь. Я улыбаясь стояла на лестнице. Наконец, сбежав по ступенькам вниз, обернулась: Заза стоял в дверях.

— Эй, как тебя зовут?

— Нино.

— У тебя нет сигарет?

— Я не курю.

Он махнул рукой и закрыл дверь.

Гиви встретил меня улыбкой, мне тоже было весело. Я ему что-то наплела о своем друге, и мы поехали. В машине, наблюдая исподтишка за Гиви, я невольно сравнивала его с Зазой. «Нет, Гиви лучше. Он красивее и серьезнее. Хотя… у него слишком белые руки и в придачу небольшое брюшко. Ну, какие глупости, в конце концов, ведь и я далека от совершенства».

Я поздно легла. Думала, что, устав, быстрее засну, но мысли не давали мне покоя. Обняв подушку, я представляла, как через несколько недель буду лежать в чужом доме, в чужой комнате. А утром… испытующий взгляд его матери. Каким жутким должно быть то утро! Я постаралась представить себе Гиви рядом с собой. Брр… у него, наверно, волосатая грудь и волосатые ноги. Невольно я вспомнила Зазу, его гладкую кожу и перекатывающиеся мышцы. Я вообразила, как дотрагиваюсь до нее и осторожно, будто боясь, что она растает под моими пальцами, провожу по ней. Он обнимает меня за плечи и крепко прижимает к себе. И впервые меня охватило желание. Но едва я вспомнила его насмешливые глаза, как мне стало стыдно. Как можно думать об этом, когда уже и свадебное платье заказано. Наконец я заснула. Проснулась с тяжестью в сердце. Сегодня Гиви работал, и я не ждала его. Позавтракав без аппетита, зашла к портнихе, потом немного посплетничала у подруги.

Сердце щемило, мучила совесть. Но почему?

Дождь покапал и перестал. Я бесцельно шла по улице. Где я? Если свернуть направо и немного пройти по этой улице, то можно дойти до дома, где была вчера. Я вошла в магазин и шепотом спросила у продавца, нет ли хороших сигарет. С видом заговорщика он назвал мне какие-то импортные сигареты, и я купила целый блок.

И вот я на втором этаже, перед дверью с позолоченной табличкой. Позвонила.

— Войдите, — послышался голос.

Заза был на кухне. Он мыл посуду, обвязав бедра вместо фартука полотенцем. Не удивившись моему приходу, он сказал, что ждет гостей, и попросил меня помочь, если есть время.

Развернув бумагу, я протянула ему сигареты.

— Вашего гостеприимства я, как видите, не забыла.

Заза посмотрел на сигареты.

— Ты чудо. Может, тебе снова захотелось в туалет?

— О, это мне слишком дорого обойдется, — засмеялась я, осмелев, подошла к мойке и начала мыть посуду. Заза вытирал ее, не переставая болтать. Однако ни на один вопрос он не отвечал мне прямо. С грехом пополам я выяснила, что он художник и работает в редакции какого-то журнала.

Держался со мной Заза естественно, и мне вдруг показалось, что мы знакомы очень давно. И мне стало стыдно своих вчерашних мыслей.

— Что поставить на стол? — спросила я.

— Ничего. Все принесут. Кстати, вот и они. На лестнице послышались голоса.

— Разве ты не оденешься?

— Зачем? — Он посмотрел на меня с удивлением. — Впрочем, ты права.

Для него, видно, было в порядке вещей летом ходить дома полуголым. В комнату вошли пятеро — две девушки и трое парней. Закуску они занесли в кухню. Парень с гвоздикой в зубах — руки его были заняты бутылками — отвесил мне поклон и проговорил сквозь зубы:

— Это вам.

Я взяла у него гвоздику, и он затараторил:

— В этом доме бывало много девушек, но такую красавицу я вижу впервые.

Я могла сказать, в свою очередь, что такого красавца тоже вижу впервые, но вовремя поняла, что комплимент не получится.

Девушки неприязненно смерили меня взглядом и начали накрывать на стол. Почувствовав себя лишней, я сказала Зазе, что мне пора уходить. Заза пожал плечами, но вмешался Рамаз — тот, который преподнес мне гвоздику. Он сказал, что они меня никуда не пустят, затащил меня в комнату и, усадив рядом с собой, приступил к обязанностям тамады. Застолья мне нравятся только потому, что я люблю хорошие тосты. А Рамаз их произносил блестяще. Со мной он был подчеркнуто внимателен, поминутно предлагал мне то одно блюдо, то другое. Слова и манеры его были изысканны, будто он заранее готовился, а в общем производил впечатление слишком самоуверенного мужчины, избалованного женским вниманием.

Вскоре пришла еще одна девушка. Юбка с разрезом спереди была застегнута лишь на три пуговицы, обнажая при ходьбе стройные ноги, а высокая грудь так красиво вырисовывалась под тонкой тканью, что невольно возникало желание положить на нее голову.

— Привет! — сказала девушка. Из разговора я поняла, что ее зовут Додо. Она бросила сумку на диван и поцеловала каждого в губы. — Здесь у меня отличные пластинки.

Темо бросился к сумке Додо, а Рамаз недовольно проворчал, что из-за этих пластинок мы расстроим ему застолье. Набив едой рот, Додо промычала:

— От твоих тостов у меня голова трещит!

Она подошла к Зазе и, отобрав у него бокал с вином, повела танцевать. Меня пригласил Темо, потом Рамаз. Я пожалела, что осталась здесь. Положив руки мне на бедра, Рамаз прижимал меня к себе. Я посмотрела на остальных: те танцевали приблизительно так же, никто не обращал на нас внимания. Выругай я Рамаза, меня бы здесь просто приняли за дурочку. Танцуя, я дрожала как от озноба. Наконец пластинка кончилась. Заза собрал бутылки и пошел на кухню. Я вышла следом.

— Потанцуем? — улыбаясь, предложил он.

— Нет, пожалуй, мне пора.

— Как хочешь.

Он легко отпускал меня, и это было неприятно.

— Если ты не против, то завтра я могу помочь тебе с уборкой.

— С этим я и сам справлюсь, — и, будто вспомнив что-то очень важное, добавил: — Приходи просто так.

Я не хотела видеть Рамаза и ушла не попрощавшись.

Утром я заскочила на работу, чтобы пригласить на свадьбу сотрудников. Для девочек это будет неожиданностью, ведь они знают, что я никогда никого не любила.

Там на меня обрушился град новостей: скончался начальник отдела кадров, его еще не проводили в последний путь, а за это место уже идет борьба; сорокалетняя Дареджан родила двойню, вчера в парке секретарша обнималась с каким-то парнем… Я долго выслушивала эти новости и только на улице вспомнила, что забыла передать им приглашение. Хотя… успеется и потом.

Белая дверь была не заперта. Подвыпивший Заза, наверно, забыл ее закрыть. Я вошла: на меня пахнуло каким-то дурманом. Из комнаты доносилась тихая музыка. Я заглянула туда и обомлела: на диване сидела обнаженная Додо и курила, вперив бессмысленный взгляд в стену. В кресле сидел Заза, на шее у него был повязан женский платок. Он смотрел на меня и глупо улыбался. Он не узнавал меня. Наконец я поняла, какой именно запах стоял в квартире, и бросилась вон.

И зачем только я притащилась в этот дом! Приключений захотелось? Вот и получай! Нет, с меня довольно! Сейчас же, сию минуту я должна увидеть Гиви и немного успокоиться.

Я позвонила ему на работу и попросила прийти ко мне. Но Гиви сказал, что сегодня у него собрание, а вот завтра мы обязательно увидимся — в филармонии гастролирует какой-то ансамбль, билеты уже куплены. У меня окончательно испортилось настроение, и я пошла домой.

На таких концертах я забываю обо всем на свете. Я представляю, будто это я пою на освещенной сцене в красивом платье. Песня приносит мне самой столько радости, что дрожь пробегает по телу, и я счастлива. Раздаются аплодисменты. Мне подносят цветы, целуют руки. Кто-то из зрителей поднимается на сцену, и вдруг я вижу, что из-за большого букета ярких гвоздик мне улыбается Заза. Но почему именно Заза? Мысленно я сменила его голову, и теперь из-за большого букета ярких гвоздик мне улыбалось лицо Гиви. Да, пожалуй, так лучше.

В антракте мы вышли из зала, Гиви пошел за лимонадом. Кто-то окликнул меня. Это был Рамаз. Он подошел, и мы с ним расцеловались, как старые знакомые.

— Хочу хоть раз увидеть тебя при дневном свете — действительно ли ты так красива, или это только кажется? — Рамаз обнажил в улыбке ряд красивых зубов.

— Не заставляй меня краснеть, это не идет к моему желтому платью. — Я ни о чем не хотела спрашивать Рамаза, но с языка невольно сорвалось: — А Заза здесь?

— Заза? Нет, он сказал, что не совсем здоров.

У меня сжалось сердце. Может быть, он теперь один и ему плохо. И некому за ним присмотреть. Додо? За ней самой нужен уход. Кажется, он неплохой человек, и, может быть, ему нужна моя помощь. И если эта помощь доставляет мне удовольствие, то почему бы мне не помочь ему?

Утром Зазы не было дома. После обеда я снова зашла к нему. Он что-то рисовал.

— Пожалуй, я пойду, не буду мешать тебе.

— А ты не мешаешь. — Он протянул мне какой-то текст. — Прочитай и скажи, как бы ты все это оформила.

Я прочитала.

— Я бы нарисовала деревенский дворик, закат солнца и на берегу речки плакучую иву с лицом скорбящей матери.

— Гм, где нее там ива?

— Я ее представила.

— Вообще-то неплохо. Нарисую и это.

Он бросил карандаш и закурил.

— Это твои картины?

— Не все. Какие тебе нравятся?

Я показала.

— Это картины довольно известного художника. А это моя.

На картине было нарисовано множество странных лиц: смеющихся, плачущих, испуганных и злых. Все было перемешано на этой картине, и только по глазам можно было судить о характере их чувств.

— В деревне я видела человечков на надгробных камнях. Они похожи на этих.

— Дела мои пошли бы значительно лучше, будь у меня такие ценители, как ты. На этой картине… — И он вдруг замолк.

Но я уже разглядывала другое полотно: у подножия водопада стояла девчушка, она тянула вверх руки и смеялась. А вторая присела на противоположном берегу и сосредоточенно рассматривала свои ноги.

— Это хорошо. Чья она?

— Эта тоже моя, — продолжая рисовать, ответил Заза.

— Позавчера утром я была здесь. Дверь была открытой.

Он недовольно взглянул на меня.

— Да, тогда мне нездоровилось.

Этим он дал понять, что надо сменить тему разговора.

— А что мне теперь делать?

Он удивленно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Садись.

И нужно же мне было задать такой глупый вопрос!

— Я хочу сказать, может быть, тебе нужно что-нибудь постирать или приготовить?

— Тебе что, делать больше нечего?

— Нечего.

Заза взял со стола кисть и начал чистить ее.

— Тогда раздевайся, а я буду рисовать. У тебя красивое тело.

Будто защищаясь, я скрестила руки и съежилась. Мне захотелось найти в его словах что-то непристойное, чтобы разом все оборвать и уйти отсюда. Но сказаны они были так буднично, словно он просил открыть окно. И все-таки я не сдержалась.

— Заза, ты за кого меня принимаешь?

Он улыбнулся.

— Ты мне сама сказала, что ты — Нино, но теперь ты больше похожа на Жанну д’Арк.

— Да, я Нино, а не Додо!

— Какая разница!

Меня бросило в жар от подобного хамства: неужели он действительно не видит между нами разницы?

— Разница в том, пойми же ты, наконец, что я не перед каждым раздеваюсь!

Он насмешливо посмотрел на меня и, приблизившись, взял за подбородок:

— Малышка, я ведь тебя не просил приходить сюда…

На этот довод мне нечего было сказать. Я отвела его руку, взяла сумку и вышла. Он рассмеялся мне вслед.

Я была унижена. Чем же меня так притягивает этот выродок? Тем, что красив? Нет. Может быть, во мне говорит жалость? Нет. А может быть, это простое любопытство? Нет. Тогда, любовь? Нет, нет, нет!

Глаза мои были полны слез, и я ничего не видела перед собой.

— Нино! Что случилось, Нинико?

Взмах ресницами — и слезы уже катятся по щекам. И будто становится легче.

— Что случилось? Все, все случилось!

— Что все? Что с тобой? — Мери, самая близкая подруга, трясет меня за плечо.

— Нет, ничего, это я просто так…

— Тогда почему ты плачешь на улице, скажи мне.

Я прижимаюсь к Мери, как обиженный ребенок к матери.

— Я люблю Зазу… Люблю…

Мери смеется.

— Чтоб тебе пусто было! Как ты меня напугала! Пойдем ко мне, и ты все толком расскажешь.

Мери махнула рукой. Зеленоглазое такси, затормозив, окатило нас с головы до ног водой из лужи.

Мери некрасива, но привлекательна. Хотя, может быть, она и красива, но ее слишком умные глаза и слишком серьезный вид всегда отпугивают мужчин. Она действительно умна. И, наверно, потому не очень счастлива. Внешне она кажется равнодушной. Но между тем она любит всё и всех.

Меня она выслушала молча. И, подумав о чем-то, спросила:

— Как ты думаешь, он много курит?

Я пожала плечами, меня волновало совсем другое.

— Может, это не мое дело, но я посоветовала бы остановить свой выбор на Гиви. Он неплохой человек.

— Легче всего давать советы, но скажи, что бы ты сделала на моем месте?

Мери не ответила, потому что в дверь позвонили. В комнату вошла ее мать и попросила выйти нас к гостям. Но я не осталась.

— Нино, пойдем завтра к морю, — предложила Мери. Она знала, что я очень люблю море.

Я медленно вхожу в воду, пригоршнями обливаю ноги, живот, руки, спину. Озноб пробегает по телу, я смеюсь. Окатываю Мери водой и ныряю. Я не плыву, я ласкаю руками волны, и они отвечают мне тем же. Я переворачиваюсь на спину и снова погружаюсь в воду, чтобы проникнуть в ее тайны. Наконец мы выходим из воды и ложимся на песок: я на спину, она на живот. Солнце не уступает воде в ласке. Доносятся чьи-то голоса, но они очень далеко. Дальше, чем солнце. Вдруг:

— Заза, хочешь покататься?

Мой взгляд скользит и останавливается на знакомом, желанном теле. Мери смотрит на меня:

— Это он?

Я не отвечаю, поднимаюсь и не оглядываясь иду назад, в море. Я не слышу, но чувствую, что кто-то плывет за мной. Силы мои на исходе.

— Ты здорово плаваешь, малышка.

Он подплывает ко мне.

— У меня есть имя, и, по-моему, неплохое.

— Ты сердишься на вчерашнее? Вообще-то и ты птичка хоть куда.

— Прошу прощения.

— Давай разрешим наш спор. Нырнем, и, кто дольше продержится под водой, тот и будет прав.

Я улыбаюсь и в знак согласия киваю головой. Я надеюсь на свои легкие.

— Один, два, три!

Я делаю глубокий вдох и ныряю, ожидая победной минуты. Но вдруг под водой я чувствую прикосновение рук к моему телу.

Я не могу противиться, потому что его тело, которое прижимается ко мне, его губы, которые нежно касаются моих, его руки, которые обручем обвили меня, теплее в сто, нет, в тысячу раз моря и даже самого солнца.

На берегу Заза останавливает меня.

— Нино, ты придешь ко мне вечером?

Я сразу сникаю. Молчание — знак согласия, но на отказ у меня нет ни сил, ни желания.

Только сойдя с автобуса, Мери заговорила:

— Могу я тебя о чем-то попросить?

— Да.

— Не обманывай Гиви.

— Этого у меня и в мыслях нет. Ты ведь знаешь, как все произошло, и к тому же тогда я еще ничего не решила.

— А теперь? — улыбнулась Мери.

— Теперь я решилась.

— Что ж, тебе виднее. — Мери обняла меня и поцеловала. — Если я когда-нибудь буду тебе нужна, то ты знаешь, как меня найти. Ну, счастливо!

Я стояла на вокзале, до дому было далеко, но все-таки я отправилась домой пешком. Сейчас мне не хотелось встречаться с кем-нибудь из знакомых, и поэтому я свернула на узкую улочку. Вошла в телефонную будку, сняла трубку и задумалась.

С будкой поравнялся пожилой мужчина. Вернее, подкатил к ней: ниже меня ростом, живот, словно у беременной женщины на девятом месяце. Фу, какая мерзость! Наверное, он уверен, что достиг в жизни всего, о чем только может мечтать человек, и теперь ему осталось лишь набить пузо изысканной едой, завалиться на тахту и переваривать съеденное. Безусловно, он старается хорошо выглядеть: на нем аккуратно выглаженные брюки из дорогой ткани, импортная рубашка, новые, начищенные до блеска туфли. Но и это не может скрыть его уродства. Кажется, пот въелся даже в кожу его башмаков.

Несколько раз я набирала по две цифры и вешала трубку. Наконец уступила ему место у телефона.

— Звоните. Мой номер занят.

Он долго говорил, кричал в трубку и, неожиданно прервав разговор, выскочил из будки и побежал, смешно перебирая ногами.

Я позвонила Гиви на работу. Трубку взял он сам, но, видимо, ничего не слышал, и поэтому мне пришлось кричать.

Я просила его зайти ко мне после работы. Он пообещал, и действительно, ровно в четверть восьмого был уже у меня. Гиви улыбался, ему предстояло продвижение по службе, и он искрение радовался этому.

Я разогрела обед, накрыла на стол. Скоро пришла мама, и мы сели обедать. Мама и Гиви ели с аппетитом, мне же кусок в горло не лез. Я хотела разлить в рюмки коньяк, но Гиви прикрыл свою ладонью.

— Нет, мне не наливай, я за рулем.

— Тогда сама выпью. — Я придвинула рукой рюмку к себе и выпила.

— С каких это пор ты пристрастилась к спиртному? — засмеялась мама.

— А мне это и сейчас не нравится. — Я выпила еще одну. — Просто я не пила с тех пор, как мы были на фуникулере, помнишь, Гиви?

— С того дня прошло не так уж много времени.

— Да, не больше десяти дней, но за этот короткий срок произошли существенные изменения, и в первую очередь со мной. — Следующую рюмку коньяка я пила медленнее.

— Почему ты говоришь загадками? Я не понимаю тебя. — Мама заволновалась.

— Мама, я пригласила Гиви для того, чтобы извиниться перед ним за одну-единственную ложь. А сейчас я не могу уже лгать.

И я рассказала обо всем, что произошло в тот памятный для меня день. Закончив свой рассказ, я взглянула на них. Гиви, уставившись в тарелку, ковырял в ней вилкой, мама смотрела на меня расширенными от изумления глазами, которые стали больше, по крайней мере, раза в три.

— Ты уходишь?.. И ты останешься у него?

— Да, мама. Меня, как видишь, никто не заставляет делать это, и я не сошла с ума. Нет. Я иду туда по своей воле, потому что он мне дороже всех. Я люблю его больше тебя, мама. И я ни за что не уступлю вам сегодняшний вечер. Даже если потом буду жалеть всю жизнь.

Мама вдруг сразу как-то обмякла и, закрыв руками лицо, проговорила дрожащим голосом:

— Если ты сейчас уйдешь, то никогда уже не вернешься.

— Мама, я могла ведь сделать так, что ты никогда ни о чем не узнала бы. Но, наверно, у меня еще есть совесть. Поэтому прошу, простите меня, облегчите мою вину перед вами.

Когда я уходила, они все еще сидели неподвижно. Не чуя под собою ног, я пришла к дому Зазы. В дверях я столкнулась с незнакомым парнем, который, даже не взглянув на меня, пинком открыл дверь, и я снова очутилась в полумраке комнаты, напуганная уже знакомым мне запахом.

Их было трое, не считая Зазы, отрешенных от мира, валявшихся на полу с пустыми лицами. Я без сил опустилась на стопку книг в углу комнаты.

Вот так встреча!

Когда я шла сюда, моему взору, словно в кино, рисовались картины одна прекраснее другой. Вот женщина входит в красиво убранную комнату: везде цветы, на белоснежной скатерти — ваза с фруктами и сладостями. Вот, улыбаясь, к ней подходит мужчина, они обнимаются, шепчут друг другу нежные слова. А он! Он даже не помнил обо мне!

Только что я причинила боль самому родному человеку, навсегда лишилась преданного друга, бросила всем вызов — и все из-за него. А он — это красивое животное — даже не помнит обо мне!

Почему, ну почему я сделала это, ведь знала, что он не любит, ведь он сам сказал мне, что для него нет разницы между мной и Додо, или Тиной, или Майей. Я, конечно, идиотка, хотя, впрочем… Разве я виновата, что люблю это животное, и люблю именно таким, какой он есть. Если можно было бы выбирать любовь, как выбирают, соответственно своим склонностям, книги в магазине, то все оказалось бы на своих местах: не было бы ни скандалов, ни измен, ни разводов. Если бы сердце спрашивало нас!

Слезы катились по щекам и капали на грудь. Я нащупала в кармане платок и вытерла лицо. И только теперь я заметила, что в комнате, кроме Зазы, никого не осталось. Он сидел в кресле и что-то шептал. Я присела на ручку кресла и окликнула его. Он не шевельнулся. Глаза его — иногда насмешливые, иногда задумчивые, иногда доверчивые, теперь застыли, словно стеклянные. Вдруг мне стало легко. Сейчас, даже вот такой, лишенный всего человеческого, он мой. Я могу сказать ему все, что думаю. Я прижала его голову к своей груди. Некоторое время он был спокоен, потом вдруг, отстранившись от меня, воскликнул:

— Нет, ты не моя мать!

Я вышла на балкон. Долго стояла там, облокотившись на перила, пока не замерзла. Потом вошла в комнату и села на диван. Но тут Заза подошел к дивану и улегся, положив голову мне на колени. Мне стало страшно. Ведь если что-нибудь ему померещится, он придушит меня, как котенка. Я боялась шевельнуться, спина затекла. Вдруг Заза замотал головой, и его вырвало. Осторожно подняв его голову и высвободившись, я зажала в руке испачканный подол платья и побежала в ванную. В ванной я разделась и натянула на себя рубашку Зазы, которая валялась там же. Смочив платок водой, я протерла его лицо. Он посмотрел на меня и улыбнулся:

— Как хорошо, Нино. Приложи платок ко лбу, а то голова раскалывается.

— Ну, как ты?

— Неважно. А ты?

— Прекрасно. — Я засмеялась и сунула ему под голову подушку. — Постарайся заснуть.

И он тут же уснул. Только теперь я почувствовала, как устала. Я постирала платье, повесила его и, примостившись в кресле, задремала.

На рассвете меня разбудил голос Зазы. Он удивленно смотрел на меня.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду, когда ты соблаговолишь нарисовать меня.

— Не валяй дурака, ложись сюда, поместимся. — Заза разложил диван и вытащил одеяло. — А если хочешь, я перейду туда.

— Нет, оставайся. — В кресле руки и ноги мои затекли, я подошла к дивану и легла с краю.

— Теперь закрой глаза и спи. И я посплю немного, иначе головная боль меня доконает.

Он перевернулся на живот и обнял подушку. Я не привыкла к бессонным ночам и поэтому сразу же уснула.

Проснувшись, я увидела Зазу. Опершись на локоть, он смотрел на меня.

— Ты спала с открытым ртом, и слюна текла по щеке. — Он провел рукой по лицу и поцеловал меня в щеку.

— Принеси мне, пожалуйста, платье, — попросила я.

Он быстро поднялся с постели.

— Где оно?

— В ванной. Я испачкалась, и пришлось постирать его.

— Сию минуту. — И, зашлепав босыми ногами по полу, он принес мне платье.

— Гладить будешь?

— Буду.

— Тогда вставай, я принесу тебе свою рубашку.

— Она на мне.

— Почему же ты не встаешь? Или хочешь, чтобы я выгладил тебе платье? Я бы с удовольствием, но я ужасный лентяй, — сказал он и прыгнул в постель.

Выгладив платье на кухне, я оделась.

— На работу не хочется идти, хоть помирай. Нино, ты уходишь?

Я грустно посмотрела на него.

— Мне нельзя домой.

— Ну так оставайся. С кем ты поссорилась?

— С мамой.

Заза брился. Он посмотрел на меня в маленькое зеркальце и спросил:

— Она у тебя сердитая?

— Нет. Я сама виновата. Заза, твои друзья придут сегодня?

Он пожал плечами, откуда, дескать, мне знать.

— Давай погуляем вечером.

— Пожалуйста. — Он насмешливо посмотрел на меня. — Почему ты спрашиваешь о них? Или тебе кто-нибудь из них не понравился?

— Твоей догадливости можно позавидовать.

— Интересно, кого же ты так невзлюбила?

— Тебя.

— Что-то я не пойму: ты сама привязалась ко мне, да еще и бранишь! — Наконец он привел себя в порядок, подошел ко мне и обнял. — Дурной я, да?

— Слава богу, что хоть это ты понимаешь.

Он долго смотрел на меня, и лицо его постепенно менялось.

— Я все помню, только ты ничего не говори. — И он поцеловал меня. На этот раз я ответила ему.

— Как горячи твои поцелуи, малышка, — прошептал он мне на ухо. Я отвела лицо, чтобы он не заметил моего смущения. — Хочешь, останусь с тобой?

— Нет, нет, вечером увидимся.

— Хорошо. Ключи возьми с собой, они на шкафу.

Мы условились о месте встречи, и он ушел.

До вечера я ни разу не присела: убирала, стирала, приготовила обед. И, подремав немного, отправилась на свидание с моим «дурным» хозяином.

По дороге я позвонила маме. Ее позвали к телефону.

— Слушаю! — в одном слове страх и ожидание, жалость и твердость.

— Мама, это я, — старалась говорить уверенно, и это мне удалось. — Мама, все в порядке, слышишь? Заза очень любит меня. Только ты… мама, мамочка, пожалуйста, не плачь! Хоть сегодня не оплакивай меня, может, это самый мой счастливый день. Прости меня… Я знаю, ты простишь. Ведь у тебя дороже меня никого нет…

В трубке раздавались короткие гудки, а я все говорила:

— Я обманываю тебя, моя любимая, но если бы ты знала, каково сейчас твоей единственной дочери, то ты бы не выдержала…

Я пришла раньше на пятнадцать минут, и еще столько те я прождала напрасно: Зазы не было.

Боже мой, неужели и сегодня он забыл обо мне? В таком случае лишь в Куре мне оставалось искать утешения, но тут вдалеке показалось знакомое лицо. Заза улыбался, длинные каштановые волосы при ходьбе развевались, словно грива. Он старался сдержаться, но губы то и дело растягивались в улыбке.

— Верно, твой поцелуй сбил меня с толку, иначе я бы не опоздал. Я собрался было домой, но на полпути вспомнил, что ты меня ждешь. — Он засмеялся и, подхватив меня под мышки, почти поволок. — А теперь куда?

— На новогоднюю елку!

— Да, но… — Заза посмотрел на часы. — Еще нет и семи. К тому же июль на дворе.

— Ну и что. Может, именно сегодня для меня наступил Новый год.

— Допустим, но только я в одной рубашке и могу простудиться!

Мы поднялись на Комсомольскую аллею.

— Вот моя елка. Моя потому, что ее посадила я. Однажды в школе был субботник, и нас привели сюда сажать деревья. Правда, красивая?

— Самая кокетливая. Благодарное потомство не забудет твоего труда, и, возможно, на этом месте поставят памятник.

— А я-то думала, что памятники ставят только за хорошие картины.

— Разумеется, и за это. У меня возникла мысль — поставить тут памятник мне. Здесь хорошо дышится!

— Заза, тебе нравится твое дело?

Он стоял, задрав голову, зажмурившись и упершись руками в бока.

— Тебя сейчас, вероятно, интересует множество вопросов, касающихся меня, и я постараюсь удовлетворить твое любопытство: мои фамилию и имя ты знаешь. Мне тридцать один год, о том, что я холост и по национальности грузин — ты тоже знаешь. Имею высшее образование, отца с мачехой, старшую сестру, которая замужем и живет в Москве, и соседок-сплетниц. Беспартийный. За границей не был… М-м-м, в детстве болел корью, скарлатиной, миндалины удалены. Что еще?

— Отношение к женщинам?

— Это я опущу, так как особым мнением по этому поводу не располагаю.

— Цель свидания со мной?

— Твой Новый год. Я должен веселиться, петь, танцевать. Хочешь, я буду Красной Шапочкой, а ты будь Серым Волком.

Он начал собирать цветы, напевая при этом песенку о Красной Шапочке и приплясывая на месте. Один цветок он воткнул в волосы, остальные складывал в воображаемую корзину.

— Внимание! Держись! Теперь пора выходить Серому Волку.

Свою роль я не сыграла бы так смешно, как Заза, и решила отказаться от нее:

— У волка инфаркт, и его забрали в больницу!

Красная Шапочка нахмурилась.

— Кто же меня будет есть? Впрочем, моя старая бабушка свободно может загрызть меня своим ворчанием! Ах, какая я несчастная!

Я громко смеялась. Наконец Заза отшвырнул цветы и подошел ко мне в ожидании награды. Он приблизил губы к моим для поцелуя.

— Но ведь этим я тебя уже наградила!

— Это было в прошлом году.

Я отстранила его:

— Стыдно, люди вокруг!

— Подумаешь! — Он улегся на траву, подложив локоть под голову, и проговорил, покусывая стебелек: — А тебе не стыдно, когда тебя никто не видит?

Я сразу не нашлась что ответить и рассердилась:

— А ты можешь сделать здесь то, что делаешь дома?

Он улыбнулся, а мне стало легче от того, что последнее слово в споре все-таки осталось за мной, и я добавила:

— Разница только в том, что я стыжусь больше, а ты — меньше.

Я посмотрела на часы. Было половина девятого, и я предложила пойти в кино на десятичасовой сеанс.

— Ух, а где это? В кино я не был, пожалуй, с тех пор, как стал совершеннолетним и получил право смотреть все фильмы подряд, и в театрах я не бываю, даже телевизор смотрю редко.

— Чем же ты занимаешься по вечерам?

— Ничем. Иногда ложусь спать, иногда кто-нибудь заходит, и я пью. Признаться, все это мне уже приелось, и я жажду спокойствия! — За насмешкой в его голосе слышалась искренность.

— Знаешь, что больше всего меня возмущает в человеке? Это лень, отсутствие интересов, и неважно — молод он или стар.

Заза ухмыльнулся и, приблизившись ко мне, медленно проговорил:

— Малышка, если хочешь, чтобы мы остались друзьями, никогда не читай мне проповедей. Запомни это!

Ну что тут поделаешь, ладно, запомню! И все-таки попробую читать проповеди, только по-другому.

Из кинотеатра мы шли пешком. Я намеренно отставала от Зазы, мне было страшно. Можно подумать, что не ради этого я ушла из дома.

Войдя в комнату и включив свет, Заза пошутил, что не узнает свою комнату и что он, наверно, не туда попал. На кухне он заглянул в кастрюли и с удовольствием потянул носом. За столом с набитым едой ртом он не переставая болтал:

— Ты отличная хозяйка, охваченная болезнью чистоты. Все несоленое и невкусное, но что поделаешь, я голоден.

Я пыталась улыбнуться и даже есть, но кусок не шел мне в горло. А когда мыла посуду, то вдруг возникло желание убежать к маме, расплакаться и, прижавшись лицом к ее коленям, отвести душу. Но в это время меня позвал Заза.

Он разделся и как ни в чем не бывало лежал в постели. Что ему до моих переживаний, ему ведь это дело не в новинку. Погасив свет, он силой усадил меня на диван и попытался расстегнуть «молнию».

— Тебе нравится, когда тебя раздевают?

Я вскочила, сгорая от стыда:

— Нет… Я сама.

Наконец, раздевшись, я легла. Он обнял меня, но вдруг засмеялся:

— А это зачем? — Он стал снимать с меня комбинацию. — О, малышка Нино, ты меня уже замучила!

Мне казалось, что я в дурном сне. Я слышала тяжелое дыхание, лишь временами какие-то слова доходили до моего сознания. Я находилась в объятиях мужчины, тело которого теперь вызывало у меня только отвращение, а близость с ним — нестерпимую дрожь.

Прошла целая вечность, пока спокойствие Зазы не передалось мне. Я уже думала, что он спит, когда он вдруг встал и закурил.

— Нино, как тебе сказать… Ты до меня ни с кем не бывала?

Я молчала. Он мотнул головой:

— Хотя, что спрашивать, это я и сам понял.

Он зажег свет и посмотрел на меня.

— Сколько тебе лет?

— Не волнуйся, я совершеннолетняя и тебя ни в чем не виню. К тому же я не собираюсь виснуть у тебя на шее. А если я тебе надоела, могу уйти сейчас же.

Я хотела встать с постели, но он удержал меня за плечи и, потершись своим носом о мой, спросил:

— А плакать не будешь?

Я улыбнулась:

— Нет.

— И поцелуешь?

В его глазах наконец я прочла то чувство, которого не передать ни в каких книгах, и сквозь слезы проговорила:

— Да, да.

Нас разбудил звонок в дверь. Заза в одних трусах побежал открывать.

— Не пускай сюда никого! — крикнула я и с головой ушла под одеяло. По голосу я узнала Додо.

— Не входи в комнату, — сказал ей Заза.

— А что случилось?

— У меня гость.

— Из робких, наверно. Я его знаю?

— Нет, это иностранец.

— Ты боишься, что я устрою сцену ревности?

Заза повысил голос:

— Я уже сказал тебе — не входи!

— Да ладно тебе, не психуй. Держи вот, Павлик прислал. Деньги есть?

— Есть. Подожди, сейчас вынесу…

На работу Зазе не нужно было идти, и он собирался сегодня поработать дома. Я сказала ему, что пройдусь немного. С рынка домой я возвращалась с двумя полными корзинками. А впрочем, домой ли? Или в гостиницу?

Заза рисовал.

— Что тебе приготовить на обед?

— «Греми», «Енисели», «Варцихе».

— Отвечай! — Я топнула ногой.

— Все равно, мой желудок все переварит.

— Тогда снимай башмаки, я их тебе пожарю.

— Не мешай.

Я села в углу на стул и стала чистить лук.

— У тебя нет мастерской? Теперь у всех художников есть мастерские.

— Унеси лук, глаза горят. А что касается мастерской, то на нее нужно вот столько денег, — и он развел руками, — а их у меня мало.

— А если я тебе дам?

Он насмешливо посмотрел на меня и присвистнул.

— Я не шучу. У меня на книжке девять тысяч с хвостом. На одну небольшую комнату вполне хватит. А здесь мало света и часто надоедают.

— У тебя отец вор или профессор?

— Не угадал. Он был капитаном дальнего плавания. Мне было девятнадцать лет, когда он умер, врачи нашли у него рак. — Я поставила кастрюлю с луком на пол и прикрыла газетой. — Он неплохо зарабатывал и вносил деньги на мое имя. Мама у меня зубной врач, и у нее тоже немалый доход. Сначала я хотела купить себе машину, но мама не позволила. Почему бы не потратить их на дело?

— Передай их лучше в детский приют.

— Если бы ты смог устроить формальности, то я передала бы их тебе. Знаю, знаю, что ты скажешь, — я предостерегающе поднесла палец к губам, — эти деньги я предлагаю тебе не безвозмездно, а взамен на одну услугу.

— Интересно, какая же это услуга?

Я замолчала.

— Ну говори же.

Едва слышно я проговорила:

— Не кури больше той гадости.

Он бросил на меня такой испепеляющий взгляд, что я испугалась. Но скоро на его губах снова заиграла насмешливая улыбка.

— Мне твои деньги вообще не нужны, не говоря уж о таком дурацком предложении. Только женщине могла прийти в голову такая блестящая мысль. Иди на кухню и не действуй мне на нервы.

— Я хотела как лучше, — пробормотала я и вышла из комнаты.

За обедом Заза удивил меня. Он опять смеялся и дурачился, будто ничего не произошло. Он легко взрывался, но так же легко остывал, забывая обиды и ссоры.

— К этому столу не лишним был бы холодный арбуз. Хочешь, завтра куплю?

Я достала из холодильника арбуз.

— Матерь божья! Да исполнит господь все твои желания!

Он нарезал арбуз на большие куски.

— Я, конечно, не господь, но, может, и мне удастся исполнить твое желание. Пожелай что-нибудь!

— Мне хотелось бы уехать в какую-нибудь глухую деревню у моря, где есть горы и лес и нет знакомых.

Заза сплюнул косточки в тарелку.

— Действительно, было бы здорово. Но без денег… О, я совсем забыл, что разговариваю с миллионершей. Может быть, и сейчас тебя посетит какая-нибудь дельная мысль? — захохотал Заза.

— Почему бы и нет. Ты будешь рисовать и продавать мне картины. А потом будешь выдавать мне эти деньги на расходы.

— Эта мысль оригинальней предыдущей. Из тебя бы получился неплохой делец. — Он перестал наконец смеяться и задумался. — Отпуск у меня в августе, но его можно перенести. Вроде и отпускные полагаются? Давай-ка исполним твое желание!

На его плечо села муха, и одним лишь движением мышцы он отогнал ее. От неожиданности я даже рассмеялась и подавилась арбузом.

— Что это тебя так рассмешило? — удивился Заза.

— Да нет, ничего. Просто радуюсь.

Я вошла в ванную, встала перед зеркалом. Я долго старалась привести в движение мышцу плеча, как это сделал Заза, но у меня ничего не получилось.

На следующий день я пошла к Мери. Приукрасив свое приключение, я нарисовала себя счастливейшей из женщин и попросила Мери сходить к маме, успокоить ее и сказать, что я уезжаю.

Мери пожелала мне счастья, но с какой грустью она посмотрела на меня! Ведь Мери умница: она обо всем, конечно, догадалась, но и словом ни о чем не обмолвилась.

Мери мне как мать, только молодая, она — моя сверстница.

Мы уехали в тот же вечер сочинским поездом. Я решила сойти на первой же приморской станции, которая мне понравится. Наконец мы нашли такую.

Деревушка находилась далеко от железнодорожной станции. Слева от нее, вся в зелени, возвышалась гора, справа протекала какая-то речка, а прямо перед деревней, зеленоватое и жемчужное, плескалось море.

Отдыхающих было немного, мы быстро нашли комнатку и прожили в ней почти два месяца. Мы отправили на работу письма с просьбой предоставить отпуск без содержания, но если бы даже нас уволили, мы едва бы стали горевать.

Хозяйка наша, пожилая женщина, вдова, все никак не могла нахвалиться своим единственным сыном Вано и только о нем и говорила. Скоро мы подружились с Вано: он оказался добрым малым. В плохую погоду он заходил к нам с нардами и очень смешно рассказывал о своих друзьях и школьных учителях. Он говорил, что если на следующий год не поступит в театральный институт, то мать его никогда здесь больше не увидит.

Вдова тоже не обходила нас своим вниманием — то фрукты занесет, то горячий гоми. Однажды я сказала:

— Славная женщина наша хозяйка: добрая и честная.

— По-твоему, быть честным хорошо? — удивился Заза. — Честному я предпочитаю подхалима. Вот, например, понравилось бы тебе, если бы ты была горбатой и тебе сказали бы об этом? Честный съязвит и радуется, вот какой я, дескать, правдивый, и ему наплевать на то, что кому-то он причиняет боль. Хотя в глубине души, я уверен, он радуется твоему уродству.

— Ты говоришь о злых людях, а я, наоборот, о тех, кто понимает тебя и желает тебе добра.

— Я и без посторонней помощи как-нибудь разберусь в себе.

Так мы и жили: были и ссоры, и радости. Мы исходили окрестности, читали, удили рыбу, в полночь шли к морю и, обнаженные, плескались в теплой воде, а вернувшись поздно и закрыв за собой калитку, мы уходили от мира. Сумасшедшая страсть Зазы передавалась мне. Весь день я с нетерпением ждала наступления темноты, и лишь на рассвете меня охватывало чувство беспокойства: не слишком ли мы шумели. Успокаивало лишь то, что хозяйка наша была глуховата, а Вано по обыкновению либо спал на чердаке, либо репетировал.

Поначалу Заза был весел и внимателен, но потом его стало что-то беспокоить. Однажды утром он ушел и вернулся поздно, уставший и довольный. Когда он исчез снова, я, закрыв дверь, вытащила из его чемодана принесенный Додо пакет. С отвращенном смотрела я на зеленоватый порошок. Я знала, что если я его выброшу, Заза мне этого не простит. Часть порошка я зарыла в саду, и мне стало легче. Но я была даже благодарна Зазе за то, что он воздерживался при мне.

За исключением этих нескольких дней остальные я прожила счастливо. Иногда я думала о своем прошлом и никак не могла вспомнить, что заполняло мою жизнь до знакомства с Зазой. Все эти двадцать шесть лет? Я боялась, что мой праздник скоро кончится и снова пустота войдет в мою жизнь.

Домой мы вернулись в начале сентября. В тот же вечер пришли друзья Зазы и напились. А утром я увиделась с мамой и наконец помирилась с ней. Она много плакала, но от знакомства с Зазой решительно отказалась.

Вечером пришел Рамаз.

За столом Заза вспомнил Вано и очень смешно копировал его. Я немного выпила и, извинившись перед Рамазом и сказавшись уставшей, пошла спать. Они прикрыли дверь кухни, чтобы не беспокоить меня.

Ночью в полудреме я почувствовала, что Заза откинул одеяло и обнял мои ноги. Но я сплю, милый, сплю и ничего не слышу. Ну-ка попробуй разбудить меня! Он целовал мои ноги, постепенно продвигаясь все выше, и, когда он коснулся губами моих губ, я обняла его. Обвались в ту минуту потолок, я бы так не закричала.

— Боже! Кто это?!

— Тс-с, не кричи! — Рамаз прикрыл мне рот рукой.

— Заза! — крикнула я. — Где Заза?

— На седьмом небе. — Рамаз придвинулся ближе. — Тебе нужен именно он?

Я закричала, закатила ему пощечину и выбежала на кухню. Заза сидел на корточках, прислонившись к холодильнику и положив голову на колени. Я вцепилась в него и стала трясти.

— Заза, помоги мне! Опомнись, Заза! Помоги мне!

В ответ он лишь повел плечом, отмахиваясь от меня.

Я опустилась рядом с ним на колени и с плачем принялась звать его. Обернувшись, я увидела Рамаза. Он стоял, прислонившись к стене, с расстегнутым воротом, и недобро смотрел на меня.

— Грязная свинья! — кричала я. — Ведь и ты куришь! Почему же ты сейчас не такой же, как он?! Что, случай подвернулся? Свинья! Подонок!

Он подошел ко мне и до боли сжал мою руку.

— Это не поможет тебе, детка! Зря стараешься!

— Не смей, а то я закричу!

Внезапно согнувшись, я укусила его в руку и, оттолкнув, вбежала в ванную, захлопнув за собой дверь.

Выругавшись, Рамаз ударил кулаком в дверь. Потом немного постоял за дверью, и по удаляющимся шагам я наконец поняла, что он ушел.

Не знаю, сколько времени я, плача, просидела на полу рядом с Зазой.

Уже светало, когда Заза поднялся и с трудом дошел до дивана. Мне не спалось: трещала голова, лицо опухло от слез.

Проснулся Заза в дурном настроении.

— Свари кофе, — буркнул он.

— Сам сваришь. Я ухожу, — спокойно ответила я.

— Куда?

— Домой, к маме.

Не привыкший к такому тону с моей стороны, он удивился:

— Скоро вернешься?

— Я не вернусь.

— Почему?

— Так нужно.

— Если нужно… значит, нужно!

Он знал, что одним только теплым словом, одним ласковым жестом стер бы мою обиду и успокоил меня, но он не счел нужным делать этого. Он знал, что значит для меня разлука с ним, знал и пользовался этим.

Обида душила меня, и я не сдержалась:

— Я уйду! Но сначала скажу тебе все. Не улыбайся: ничего хорошего ты не услышишь. Как можно назвать человека, который плюет в лицо тому, кто его любит? Подлецом! Как назвать человека, который свою молодость, красоту, способности отдает за щепотку зловонного зеленого порошка? Тряпкой! Если одному очень плохо, а другой не может ему ничем помочь, так как предается в эту минуту неземному блаженству, то как его назвать? Мерзавцем…

Я видела, как на шее его напрягаются мышцы, но остановиться уже не могла.

— Не слишком ли много ты себе позволяешь, малышка? — проговорил он наконец.

— Напротив, я слишком мягко обращаюсь с тобой.

Он устало откинулся на спинку стула:

— Чего же ты хочешь от меня?

— Мне, как и каждой женщине, хочется видеть в тебе опору, иметь рядом здорового и сильного мужчину, во всем превосходящего меня, который помог бы мне…

— О какой помощи ты все время твердишь? Что у тебя стряслось?

Я растерялась и не сразу нашлась что ответить.

— Ничего особенного… Мне вдруг стало плохо, понадобилось лекарство, но ты валялся, как чучело!

— Ну, довольно! Уходи, если хочешь! Только не устраивай мне сцен! Уходи. Тебя никто не держит! Уж не стала ли ты, в конце концов, моим опекуном?

— Стала.

— Кто же тебя заставляет так заботиться обо мне, позволь спросить?

— Ребенок!

Заза стоял спиной ко мне. Он медленно обернулся.

— Какой ребенок?

Я скривила в улыбке губы:

— Обыкновенный. Крикливый и сопливый — следствие сумасшедших ночей. Слышал о таком?

Он вытаращил на меня глаза.

— Только не думай, что я от него избавлюсь. И тебе не доставлю беспокойства: как-нибудь сама воспитаю его. И пусть он будет не сыном наркомана, а всего лишь ублюдком. Так будет лучше для него.

Я начала складывать вещи. Заза неподвижно стоял передо мной. Наконец он открыл мою сумочку, вытащил из нее ключи и вышел, заперев дверь снаружи.

Я была довольна: мое выступление прошло не без успеха, ведь я так старалась… Немного успокоившись, я легла в постель.

Заза вернулся поздно. Пообедав, он выкурил несколько сигарет подряд и как бы между прочим обронил:

— Я был у врача. Буду лечиться.

Я отвернулась от него, чтобы он не заметил моей торжествующей улыбки. Итак, посмотрим, долго ли продлится мое торжество. И моя ли это победа или ребенка? Впрочем, все равно, ведь отныне мы с ним одно целое.

С тех пор с Зазой произошли некоторые перемены. Его ласки стали нежней и умеренней. Я познакомила его с Мери и была рада, что они понравились друг другу. Но маму я никак не могла уговорить, она ни за что не хотела видеть Зазу.

В ноябре Заза предложил пойти в загс и расписаться. На вопрос, зачем это нужно, он ответил:

— Ребенок должен носить мою фамилию.

Мы поженились и пригласили только самых близких друзей и соседей, которые буквально молились на меня, приписывая исцеление Зазы исключительно мне. Свадьба была хоть и скромной, но веселой: Заза рассказал, как у меня разболелся живот и как я сюда попала, как я поселилась здесь и потом женила его на себе. Гости надрывались от смеха…

Приближалась зима. Доктор сказал, что плод большой и что мне нужно больше двигаться. Но я стеснялась выходить на улицу и занималась гимнастикой дома.

Однажды я купила красивый ситец и сшила несколько распашонок. Заза взял одну и повертел в руках:

— Какие маленькие…

На следующий день он принес домой трехколесный велосипед и был очень доволен.

В общем, мы готовились к рождению ребенка и спокойно ждали его появления.

В конце апреля меня увезли в больницу. Роды совсем не похожи на праздники дней рождения, но я держалась стойко. Со мной просто не могло случиться ничего плохого, ведь внизу ждал Заза! Но, боже мой, как я устала от боли. Я кричала, мне так хотелось освободиться от нее. Наконец старая акушерка сообщила мне о рождении сына. Я лежала совершенно обессилевшая и никак не могла понять, почему кричит лежащая рядом роженица.

Утром следующего дня мне принесли письмо от мамы, наполовину стертое слезами. Звонила Мери и обещала проведать меня, если удастся выкроить время. Но Зазу я ждала напрасно: он не пришел.

В моей палате лежали еще четыре женщины. Они рассказывали и рассказывали нескончаемые истории, говорили о плохих и хороших сторонах семейного быта, и это им не надоедало. Одним не повезло со свекровью, другие были недовольны братьями и сестрами, третьи жаловались на мужей. Вечером же, когда в палату внесли запеленутых новорожденных, все притихли, и только иногда были слышны ласковые слова, обращенные к малышам.

— Почему не принесли моего ребенка? — спросила я громко.

— Первенец? — поинтересовалась полная светловолосая женщина.

— Да, — ответила я.

— Сразу видно: лежишь в постели, нежишься. Встань, пройдись немного. Вон, посмотри на нее. — Она кивнула на лежащую в углу женщину. — Она родила сегодня в полдень, набегалась по этажам, а теперь отдыхает. Не беспокойся, могут еще и три дня не приносить ребенка — это как скажет врач.

Утром пригрело солнце, небо блестело, как зеркало, на соседней крыше ворковали голуби, и люди на улицах были как-то по-праздничному веселы. Я стояла у окна, и вдруг мне захотелось раствориться среди этих людей, я думала о том дне, когда я выйду отсюда с завернутым в розовое одеяло малышом и Заза отвезет нас в наше уютное гнездышко.

Снова принесли детей. Малыши так пронзительно кричали, что у меня заныло сердце, ведь, может, и мой так же где-то кричит. И так мне захотелось посмотреть на него хоть одним глазом, что я поднялась в детское отделение. Сиделка, став в дверях, сказала, что сюда входить нельзя и что ее ругают за нарушение порядка. После долгих уговоров я ей успела изрядно надоесть, и она мне посоветовала обратиться к врачу. «Может, и впустит», — добавила она.

Я постучала в дверь и вошла в кабинет врача. Мужчина лет сорока с лишним, с проседью в волосах сидел за столом и что-то писал.

— Что вам угодно? — спросил он, не поднимая головы. Я застегнула пропитанный хлоркой халат и смущенно повторила свою просьбу. Врач недовольно мотнул головой, поднял трубку телефона и спросил:

— Фамилия?

— Модебадзе.

Он положил трубку и внимательно посмотрел на меня:

— Значит, это вы — Модебадзе? — Он встал и указал мне на стул. — Присядьте, пожалуйста. Я как раз собирался повидаться с вами.

Я подумала, что он, наверное, знакомый мамы, и села.

— Вы, оказывается, молоды и красивы. — Он провел рукой по моей щеке.

Я совсем растерялась: неужели он будет приставать ко мне?

— Это ваш первенец, не так ли?

Я кивнула.

— Ну что такое один ребенок? Вы до старости еще успеете пятерых народить, а то и восьмерых. Правда, детка? А теперь, к сожалению…

Улыбка застыла у него на лице. Ошеломленная, я смотрела на него и не понимала, о чем он говорит.

— Только не волнуйтесь, вам это вредно.

— Он умер? — едва слышно произнесла я.

— Еще нет, но, наверно, скоро… Но так будет лучше… И вы бы измучились и он.

Вдруг в глазах у меня потемнело. В ушах стоял такой звон, что я уже не слышала голоса врача. Он дал мне выпить воды. И стал утешать:

— Ты же сильная девушка… все уладится… думай о будущем.

Я очнулась и, схватив стакан, допила воду.

Врач сел с чувством исполненного долга.

— Я хотел спросить: наблюдались ли у вас в семье психические или венерические заболевания, или…

— Или наркоманы?

— Да, возможно, и это. Я не утверждаю, но…

— Можно мне посмотреть на него? — прервала я врача.

— Может быть, не нужно?

— Покажите мне ребенка, — уже твердо повторила я.

— Вам нельзя сейчас…

— Я не верю вам! Покажите мне моего ребенка!

Доктор подошел к столу и, собрав разбросанные бумаги, положил их в ящик.

— Если вы так настаиваете, то извольте.

В детском отделении стояло много кроваток, но врач провел меня дальше. В соседней комнате их было несколько, и он подошел к одной из них.

Существо, которое я увидела в кровати, было ужасней того, что я ожидала увидеть. И ребенком-то его нельзя было назвать: ни одной человеческой черты и к тому же… Но не заставляйте меня говорить о нем — ведь это мое дитя, дитя, которое, оставшись в живых, никогда бы меня не узнало!

— Вам плохо?

Право же, смешной человек этот врач. Разве может быть плохо чучелу? Впрочем, чучело все-таки чем-то набито, а я… Внутри у меня только ветер — ни мозга, ни сердца, так что же может у меня болеть? Я теперь призрак, привидение…

И вот в одно солнечное апрельское утро в родильном доме, где я нахожусь, ка моей кровати сидит молодая женщина и читает длинное письмо.

И приписка:

Это победа, малышка Нино. Сколько слез, унижения и терпения пошло на нее. Почему же сейчас ты сидишь и, как сумасшедшая, улыбаешься чему-то? Хотя нет, ты не улыбаешься. И не плачешь. Ты вообще ничего не делаешь. Раньше ты побежала бы к нему в халате, пропахшем хлоркой, бросилась бы к окну или же всю ночь проплакала в подушку. Но то было бы раньше, а теперь ты сидишь неподвижно и ничего этого не делаешь.

Нянечка, передавшая мне письмо, уже третий раз заглянула в палату:

— Да ты что же это делаешь? Люди томятся в ожидании, а ты до сих пор ответа не написала!

— А? Да-да, сейчас. Одну минуту.

Карандаш показался мне бревном. С трудом мне удалось нацарапать:

Перевод с грузинского Алины Вишневой.