Чучело белки

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Вам нужна комната?

Мэри решилась сразу, едва только увидела толстое лицо мужчины в очках и услышала его тихий неуверенный голос.

Она кивнула, выбралась из машины и, пересиливая боль в затекших икрах, последовала за ним к застекленной конторе. Он отпер дверь, ступил внутрь и включил свет.

— Извините, что немного задержался. Я был наверху, в доме: мама неважно себя чувствует.

Кабинет не представлял собой ничего особенного, но тут было тепло, сухо и светло. Все еще немного дрожа, Мэри благодарно улыбнулась толстяку. Тот склонился над письменным столом и раскрыл регистрационную книгу.

— Семь долларов за одноместный номер. Может быть, вы сначала хотели бы взглянуть?

— Не нужно, спасибо, — она открыла сумочку, извлекла из нее пятидолларовую купюру и две однодолларовых и положила все три на стол. Мужчина придвинул к ней книгу и протянул ручку.

После недолгого колебания она записала имя: Джейн Вильсон и адрес: Сан-Антонио, Техас. Поскольку номерные знаки на ее машину были выданы в Техасе, она не могла поселить себя в какой-нибудь другой штат.

— Я помогу вам донести вещи, — сказал он и пошел к двери. Она засеменила за ним обратно наружу. Деньги лежали в бардачке, все в том же коричневом конверте, перетянутом толстой резинкой. Наверное, лучше всего было там их и оставить; она запрет машину, и никто ничего не тронет.

Он перенес вещи в мотель. Ее комната оказалась у самой конторы, но Мэри это не смутило — главное было спрятаться от дождя.

— Гадкая погода, — сказал он, отступая в сторону, чтобы дать ей пройти. — Вы давно в пути?

— Весь день.

Он щелкнул выключателем, и рядом с кроватью зажглась лампа, выпустившая в стороны желтые лепестки света. Комната была обставлена без роскоши, но вполне прилично; за дальней приоткрытой дверью Мэри разглядела душевую кабинку. Вообще говоря, она предпочла бы ванну, но и это сойдет.

— Все в порядке?

Она сразу кивнула, потом вдруг вспомнила:

— А не могла бы я перекусить где-нибудь поблизости?

— Дайте подумать. Милях в трех дальше по дороге была палатка, торговавшая пивом и гамбургерами, но ее, наверное, закрыли, когда проложили новое шоссе. Нет, думаю, поесть можно только в Фейрвейле.

— А это далеко отсюда?

— Миль семнадцать — восемнадцать. Нужно ехать все время прямо, потом свернуть направо и выехать на новую дорогу. А там десять миль по прямой. Странно, что вы не поехали по основному шоссе, раз направляетесь на север.

— Я заблудилась.

Толстый мужчина кивнул и вздохнул.

— Я так и подумал. С тех пор, как открыли новое шоссе, нашей дорогой почти никто не пользуется.

Она рассеянно улыбнулась. Он стоял в дверях, двигая губами. Когда она посмотрела ему в лицо, он опустил глаза и негромко прочистил горло, будто извиняясь за что-то.

— Э-е… Мисс… Я вот что подумал. Может быть, вам не хочется ехать в такую даль и обратно, да еще под дождем. Я хотел сказать: я как раз собирался поужинать, и вы могли бы поесть вместе со мной в доме.

— О, нет, что вы, я не могу доставлять вам столько хлопот.

— Не отказывайтесь. Никаких особых хлопот не предвидится. Мама уже легла и готовить ничего не будет — я только соберу что-нибудь из холодного и сварю кофе. Если это вас устроит.

— Ну…

— В общем, я побегу и все приготовлю.

— Большое вам спасибо, мистер…

— Бейтс. Норман Бейтс, — он попятился к двери и задел плечом о косяк. — Послушайте, я оставлю вам фонарик, чтобы вы не споткнулись в темноте, когда будете подниматься к дому. Наверное, вы хотите поскорее переодеться в сухое.

Он повернулся к двери, но она успела мельком заметить, что у него покраснело лицо. Господи, да он был смущен!

Впервые за почти двадцать часов лицо Мэри Крейн осветилось улыбкой. Она подождала, пока за Норманом Бейтсом закроется дверь, и сняла куртку. Потом распаковала ночную сумку, достала из нее ситцевое платье и повесила его на плечики, надеясь, что мятая ткань хоть немного отвисится, пока она будет умываться. Сейчас она только освежится, но потом, когда вернется, примет хороший теплый душ, пообещала она себе. Как раз то, что ей нужно — а потом как следует выспаться. Но сначала надо перекусить. Так, косметика у нее в сумочке, а одеть можно синий плащ, который лежит в чемодане…

Через пятнадцать минут Мэри стучала в дверь большого деревянного дома на холме.

От крыльца она могла видеть окно небольшой гостиной. Шторы не были задернуты, и в комнате горела лампа. Еще ярче светились окна на втором этаже. Наверное, это была комната его больной мамы.

Мэри стояла перед дверью и ждала, но ничего не происходило. Может быть, он тоже был наверху. Она постучала еще раз.

От нечего делать она заглянула в окно гостиной. В первый момент она с трудом поверила собственным глазам: ей и не снилось, что такое еще бывает.

Обычно даже в очень старых домах можно обнаружить какие-то следы перестроек и прочие признаки нового времени. Однако гостиная, в которую она заглянула, никогда не подвергалась “модернизации”: и цветочные обои, и мрачная тяжеловесная мебель красного дерева с вычурными украшениями, и богатый турецкий ковер, и камин с мраморной декоративной панелью, казалось, попали сюда прямиком из прошлого века. В комнате не было даже телевизора, который мог бы испортить общую картину, хотя на угловом столике Мэри заметила старинный граммофон: из тех, что надо заводить ручкой. Прислушавшись, она разобрала негромкие голоса и сначала решила, что они доносятся из широкого раструба граммофона, но потом поняла, что их источник находится наверху, в освещенной комнате.

Мэри опять постучала, воспользовавшись на этот раз торцом фонарика, и, по-видимому, ее наконец услышали, поскольку голоса наверху смолкли. Потом она услышала негромкие шаги и мгновением позже увидела, как по лестнице спускается мистер Бейтс. Он подошел к двери, открыл ее и радушным жестом пригласил Мэри внутрь.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я укладывал маму. С ней иногда приходится нелегко.

— Вы сказали, что она больна. Мне, наверное, не следовало беспокоить ее.

— О, вы ее вовсе не побеспокоите. Она, скорее всего, уже спит как младенец, — мистер Бейтс бросил взгляд назад в сторону лестницы и понизил голос: — На самом деле она не больна, то есть, в физическом смысле. Просто у нее иногда бывают настроения…

Он неожиданно кивнул, не закончив фразы, и улыбнулся.

— Давайте ваш плащ, я его повешу. А теперь сюда, пожалуйста…

Мэри двинулась за ним по прихожей, отросток которой загибался за лестницу на второй этаж.

— Надеюсь, вы не будете против, если мы поужинаем на кухне, — пробормотал он. — Все готово. Садитесь, а я налью кофе.

Кухня, в которой они оказались, по стилю была непосредственным продолжением той гостиной. Стены были скрыты высокими — под потолок — застекленными шкафами, полными всякой всячины, между ними примостилась старомодная мойка, снабженная ручной колонкой. В углу стояла приземистая дровяная плита. Несмотря на почтенный возраст, она распространяла вокруг себя приятный жар, а длинный деревянный стол, накрытый клетчатой красно-белой скатертью, был соблазнительно уставлен сосисками, колбасками, сыром и домашними соленьями в стеклянных банках. Впрочем, причудливость обстановки не вызвала у Мэри желания улыбнуться, и даже неизбежная салфетка на стене с вышитой вручную надписью показалась ей неожиданно к месту:

«БОЖЕ, БЛАГОСЛОВИ НАШ ДОМ».

Да будет так. Это, все-таки, было намного лучше, чем сидеть в одиночестве в каком-нибудь захудалом провинциальном кафетерии.

Мистер Бейтс помог ей наполнить тарелку.

— Ешьте, не обращайте внимания на меня! Вы, должно быть, очень голодны.

Она была голодна и принялась за еду с таким воодушевлением, что сначала не заметила, как мало ест хозяин. Когда она обратила на это внимание, ей стало неловко.

— Но ведь сами вы ничего не едите! Вы, наверное, уже поужинали раньше и просто сжалились надо мной.

— Нет, нет. Просто я не очень голоден, — он подлил кофе в ее чашку. — Боюсь, мама иногда расстраивает меня, — он опять заговорил тише, и в его голос вернулся этот извиняющийся тон. — Наверное, я сам виноват. Плохо забочусь о ней.

— Вы живете здесь одни? Только вы и мама?

— Да. Тут никто никогда больше не жил. Никогда.

— Вам, наверное, довольно нелегко приходится.

— Я не жалуюсь. Не поймите меня превратно, — он поправил очки. — Мой отец ушел из дома, когда я был еще ребенком, и мама воспитывала меня одна. Пока я рос, денег ей более или менее хватало — еще тех, что остались от ее родителей. Потом она заложила дом, продала землю и построила этот мотель. Мы управлялись со всем вдвоем, и дела шли неплохо — пока новое шоссе не оставило нас без клиентов.

— Вообще-то говоря, мама стала хуже себя чувствовать задолго до этого, и тогда настала моя очередь заботиться о ней. Но порой это не так легко.

— У вас нет других родственников?

— Нет.

— И жены у вас нет?

Его лицо покраснело, и он опустил взгляд на клетчатую скатерть.

Мэри закусила губу.

— Извините меня. Я не имела права вмешиваться в вашу личную жизнь.

— Да нет, ничего, — его было еле слышно. — Я так никогда и не женился. Мама относится… ну, немного странно… к таким вещам. Я даже ни разу не сидел за одним столом с девушкой — вот так, как сейчас.

— Но…

— Звучит необычно для нашего времени, не так ли? Я знаю. Но иначе нельзя было. Я всегда говорю себе, что без меня мама пропала бы, но, может быть, в действительности это я еще скорее пропал бы без нее.

Мэри допила свой кофе, выудила из сумочки сигареты и предложила пачку мистеру Бейтсу.

— Нет, спасибо. Я не курю.

— Вас не побеспокоит, если закурю я?

— Что вы, курите пожалуйста, — он поколебался. — Я бы предложил вам выпить, но… понимаете… мама не одобряет спиртное.

Мэри откинулась на спинку стула и затянулась. Она вдруг ощутила необыкновенный душевный подъем. Как мало человеку нужно: немного тепла, немного отдыха, немного пищи. Час назад она была одинокой, несчастной, неуверенной в будущем. Теперь все изменилось. Впрочем, возможно, на ее настроение повлияло общение с мистером Бейтсом. Это он, на самом деле, был одиноким, несчастным и испуганным. Рядом с ним ей казалось, будто в ней семь футов роста. Она вдруг стала разговорчивой:

— Вам не полагается курить. Запрещено пить. Нельзя встречаться с девушками. Но что вы делаете — помимо того, что работаете в мотеле и ухаживаете за матерью?

Судя по всему, он не обратил внимания на тон, каким это было сказано.

— О, у меня масса занятий — правда. Я много читаю. И у меня есть другие увлечения, — он повернул голову в сторону стенной полки, и Мэри проследила за его взглядом. Сверху на них любопытно глазело чучело белки.

— Вы охотник?

— Нет, нет. Я всего лишь таксидермист. Белку мне подарил Джордж Блаунт — он ее и подстрелил. Вот выпотрошить зверька, набить чучело — это для меня пара пустяков.

— Мистер Бейтс, вы меня, конечно, извините, но нельзя же так. Вы взрослый человек. Вы должны понимать, что невозможно всю жизнь оставаться ребенком. Я не хочу показаться грубой, но…

— Я понимаю. Я вполне понимаю ситуацию. Как я вам уже сказал, я довольно много читаю. Я знаю, что обо всем этом говорит психология. Но у меня есть долг по отношению к маме.

— А разве не будет исполнением этого долга — и долга по отношению к себе тоже, — если вы поместите ее в… ну, лечебницу?

— Она не сумасшедшая!

Его голос больше не был ни тихим, ни извиняющимся, он стал резким и визгливым. Пухлый и только что безобидный мужчина вскочил на ноги и резко всплеснул руками, смахнув при этом со стола чашку. Брызнули осколки, но Мэри даже не посмотрела на пол. Она видела лишь это неузнаваемо изменившееся лицо.

— Она не сумасшедшая, — повторил он. — Что бы там вы — или кто другой — не думали, она не сумасшедшая. Что бы там не писали в книгах, и что бы не говорили психиатры. Они бы рады были упрятать ее куда-нибудь, только дай им волю — одного моего слова было бы достаточно. Но я его не скажу, потому что я знаю. Вы понимаете это? Я знаю, а они — нет. Они не знают, как она заботилась обо мне все эти годы, как она в буквальном смысле слова ишачила на меня, как страдала из-за меня, какие жертвы ей приходилось приносить. Если теперь у нее появились странности, то это моя вина — я в ответе за это. Когда она пришла ко мне в тот раз и сказала, что собирается снова выйти замуж, это я ее остановил. Да, я — не кто-то другой! И не нужно говорить мне о материнской ревности или об излишней опеке — я во сто крат хуже ее. В сто раз более сумасшедший, если вам так хочется употребить это слово. Меня бы моментально упрятали в психушку, если бы кто узнал, что я говорил, и что делал, и как себя вел. В конце концов я сумел приспособиться. Она — нет, ну так что ж? Кто вы такие, чтобы решать? Я думаю, все мы временами немного сумасшедшие.

Он умолк, но не хватило ему не слов, а дыхания. Его лицо стало очень красным, сморщенные губы начали дрожать.

Мэри встала.

— Я… Мне очень жаль. Правда. Я должна извиниться. Я не имела права говорить того, что сказала.

— Да. Я знаю. Но это не имеет значения. Просто я не привык подолгу разговаривать с чужими. Живешь все время один, вот все и накапливается. Набивается внутрь, как в эту белку.

Он был уже не таким красным и попытался улыбнуться.

— А симпатичная она, правда? Я часто хотел завести себе живую, чтобы ее можно было приручить.

Мэри взяла со стола сумочку.

— Мне, пожалуй, пора. Уже очень поздно.

— Ну что вы, не уходите. Мне страшно стыдно, что я поднял такой шум.

— Да нет, дело вовсе не в этом. Просто я действительно очень устала.

— Но я надеялся, что мы, может быть, посидим еще немного. Я собирался рассказать вам о своем хобби. У меня в подвале что-то вроде мастерской…

— Я бы с удовольствием посмотрела, но я правда просто падаю с ног.

— Ну, что ж, ничего не поделаешь. Я провожу вас до мотеля; все равно, нужно еще закрыть контору. Клиентов, похоже, сегодня больше не будет.

Они вернулись в прихожую, и он помог ей одеться. Плащ он подавал так неуклюже, что Мэри почувствовала раздражение, однако вовремя сдержала готовые вырваться сердитые слова, потому что угадала причину его неловкости. Он боялся прикасаться к ней. В этом было все дело. Бедняга действительно был в ужасе от того, что находился рядом с женщиной!

Он взял фонарик и повел ее вниз к усыпанной гравием подъездной дорожке, огибавшей мотель у подножия холма. Дождь уже прекратился, но звезд все равно не было видно, и стояла полная темнота. Завернув за угол, Мэри оглянулась на дом. Окна на втором этаже все продолжали гореть. Может быть, старая женщина не спала — может, она слышала весь их разговор, закончившийся так шумно?

Мистер Бейтс остановился перед ее номером, подождал, пока она вставит ключ в замочную скважину и откроет дверь.

— Спокойной ночи, — сказал он. — Приятных снов.

— Благодарю вас. И огромное спасибо за гостеприимство.

Он открыл рот, но отвернулся, ничего не сказав. В третий раз за вечер Мэри увидела, как он краснеет.

Она закрыла за собой дверь и заперла ее изнутри. Некоторое время до нее доносились его удаляющиеся шаги, потом раздался характерный щелчок замка на двери конторы, расположенной рядом.

Она не слышала, как он ушел, потому что сразу принялась распаковывать вещи. Достала пижаму, тапочки, баночку с кремом, зубную щетку и пасту. Затем разворошила большой чемодан, извлекая со дна платье, которое собиралась одеть завтра на встречу с Сэмом. Платье нужно было хотя бы повесить на ночь, раз уж выгладить его не было возможности. Завтра все должно быть на месте.

Все должно быть на месте…

И вдруг она больше не была семи футов ростом. Вот только так ли вдруг? Может быть, это началось еще там, в доме, когда мистер Бейтс ударился в истерику? Что он такое сказал, что так задело ее?

Думаю, все мы временами немного сумасшедшие.

Мэри Крейн освободила себе место на кровати и села.

Да. Это была правда. Все мы время от времени слегка сходим с ума. Как сама она обезумела вчера, увидев эти деньги на столе.

И она была не в своем уме целые сутки — иначе каким образом она могла надеяться, что эта дикая выходка сойдет ей с рук? Тогда все казалось сбывшимся сном, и это и был сон. Безумный сон. Теперь она видела это.

Может быть, ей и удастся сбить со следа полицию. Но ведь Сэм начнет задавать вопросы. Кто из ее родственников оставил наследство? Где он жил? Как так случилось, что она никогда не упоминала его раньше? Почему она привезла наличные деньги, а не чек? Не возражал ли мистер Лоуэри, когда она так внезапно бросила работу?

И не нужно было забывать о Лайле. Допустим, она поведет себя именно так, как предполагала Мэри: свяжется с ней, ничего не сообщая полиции. Пусть даже она согласится молчать из чувства сестринского долга. Но это никак не изменит того факта, что Лайла будет знать. И осложнения будут неизбежны.

Рано или поздно Сэм захочет навестить младшую сестру жены или пригласить ее пожить у них. А этого никак нельзя было допустить. Мэри придется прервать всякие отношения с сестрой, и она не будет в состоянии объяснить Сэму причину этого; он не сможет понять, почему им нельзя даже съездить в Техас в гости к Лайле.

Нет, все это было сумасшествием.

И ничего нельзя было поправить, было уже слишком поздно.

Только… было ли?

Предположим, она хорошенько выспится — поспит часиков десять. Завтра воскресенье: если она отправится в путь с самого утра и не будет нигде останавливаться, она доберется до своего городка рано утром в понедельник. Раньше, чем Лайла вернется из Далласа. Раньше, чем откроется банк. Она занесет деньги и отправится на работу.

Естественно, устанет она страшно. Но от этого еще никто не умирал, а главное, никто ничего не узнает.

Ей, правда, придется объяснять Лайле, что случилось с ее машиной. Можно, например, сказать, что она поехала в Фейрвейл на уикенд, собираясь устроить сюрприз Сэму, но по дороге машина сломалась. Механик на техстанции сказал, что нужно менять мотор, и она решила, что машина того не стоит, отправила ее на свалку, купила эту развалину и вернулась домой.

Да, это будет звучать вполне правдоподобно.

Когда она все подсчитала, получилось, что эта поездка обошлась ей в семь сотен долларов. Столько стоила ее машина.

Но она была готова заплатить эту цену. Семьсот долларов — это совсем недорого, если покупаешь собственное душевное равновесие. Собственную безопасность. Будущее.

Мэри встала.

Так она и сделает, решила она.

И сразу же почувствовала, будто снова выросла до семи футов. Все было так просто.

Если бы она была религиозной, она помолилась бы. Но, не являясь таковой, она просто ощутила некую — как бы это сказать? — предначертанность всего. Как будто тому, что произошло, было суждено случиться. Тому, что она ошиблась поворотом, тому, что попала сюда, встретила этого несчастного мужчину, выслушала его исповедь-истерику, запомнила последнюю фразу, которая и привела ее в чувство.

В какой-то момент она была готова пойти и расцеловать толстяка, но потом, невольно хихикнув, представила его возможную реакцию. Бедняга, скорее всего, хлопнется в обморок.

Она снова хихикнула. Приятно было ощущать себя семифутовой; вопрос был лишь в том, поместится ли она в душевую кабинку. Ведь она обещала себе хороший теплый душ. Она смоет грязь с кожи, как позднее удалит ее из своей души. Очисться, Мэри. Стань белой, как снег.

Она вошла в ванную, сбросила туфли, наклонилась, чтобы снять чулки. Потом подняла руки, стащила платье через голову и швырнула его назад, в комнату. На кровать оно не попало, но Мэри не обратила на это внимания, расстегнула бюстгальтер, раскрутила его над головой и отправила в полет вслед за платьем. Теперь трусики…

Она немного постояла перед зеркалом, укрепленном на двери ванной, изучая свое отражение. Может быть, ее лицу и было двадцать семь лет, но к телу это не имело отношения. У нее была хорошая фигура. Чертовски хорошая. Сэму она придется по вкусу. Она пожалела, что он не может видеть ее сейчас. Дьявольски тяжело будет ждать эти два года. Но она вознаградит себя за потерянное время. Недаром говорят, что в сексуальном плане женщина полностью раскрывается лишь после тридцати. У нее будет шанс проверить это.

Мэри снова хихикнула, несколько раз не слишком умело качнула бедрами, послала своему отражению воздушный поцелуй и получила ответный. Затем ступила в душевую кабинку. Вода из горячего крана оказалась почти кипятком, и ей пришлось добавить холодной. После нескольких неудачных попыток отрегулировать температуру, она открутила оба крана до упора и с наслаждением подставила тело под тугие струи.

В комнате теперь стоял мощный рев воды, и все вокруг стало наполняться паром.

Потому-то она и не услышала ни того, как открылась дверь, ни шагов. А потом, когда разошлись половинки прозрачной занавески, она не сразу увидела лицо, почти скрытое туманом.

Потом она увидела его — одно лишь лицо, выглядывающее из-за занавески, повисшее в воздухе подобно маске. Волосы были скрыты косынкой, стеклянные глаза ничего не выражали, но это была не маска — это не могла быть маска. Кожа лица была напудрена до белизны, в центре каждой щеки алело яркое пятно румян. Это была не маска. Это было лицо сумасшедшей старухи.

Мэри закричала, и тогда занавеска разошлась совсем, и из тумана возникла рука, державшая мясницкий нож. Мгновением позже этот нож и оборвал крик Мэри.

И отделил ее голову от тела.