Чучело белки

ГЛАВА ПЯТАЯ

Норман запер за собой дверь и стал подниматься к дому. Его одежда была в ужасном состоянии. Он весь вымазался в крови, и вымок, и, в довершение всего, в ванной его несколько раз вырвало.

Но сейчас это не имело значения. В первую очередь ему следовало тревожиться не об одежде.

На этот раз он этого так не оставит, он покончит с этим раз и навсегда. Он упрячет маму туда, где ей и полагалось быть. Он просто обязан это сделать.

Паника, ужас и отвращение куда-то исчезли, уступив место непоколебимой решимости. То, что произошло, было трагедией, кошмаром, которого не выразить словами, но больше такое никогда не повторится. Норман чувствовал себя новым человеком — человеком, принадлежащим самому себе.

Он взбежал по ступенькам и попробовал входную дверь. Она была не заперта. Свет в гостиной все еще горел, но там было пусто. Он быстро огляделся и поднялся на второй этаж.

Дверь в мамину комнату была открыта, и оттуда вырывался сноп света. Норман ступил внутрь, не дав себе труда постучать. Притворяться больше не имело смысла. Теперь уж ей не уйти от ответственности.

Ей никуда не уйти…

Но она ушла!

В спальне никого не было.

Он видел большую старинную кровать, вмятину в матрасе в том месте, где недавно лежала мама, отброшенные в сторону простыни; он даже ощущал легкий, чуть затхлый запах ее духов. Кресло-качалка стояло в углу, многочисленные побрякушки и украшения были разложены на туалетном столике в том же порядке, что и всегда. В маминой комнате ничего не изменилось; в ней никогда ничего не менялось. Но мамы в ней не было.

Он шагнул к платяному шкафу, проверил одежду, висевшую внутри на вешалках. Здесь затхлый аромат чувствовался особенно сильно — настолько, что Норман едва не задохнулся. Но одновременно он различил новый запах. Сначала он не мог понять, откуда тот исходит, но тут наступил на что-то и, посмотрев под ноги, увидел одно из маминых платьев и косынку. Они были небрежно брошены на пол, и он наклонился, чтобы поднять их, — и содрогнулся, разглядев темно-бурые пятна запекшейся крови.

Значит, мама все-таки вернулась сюда. Вернулась, переоделась и снова ушла.

Он не мог обратиться в полицию.

Он был обязан помнить об этом: он не должен звонить в полицию. Даже теперь, после того, что она сделала. Потому что она, в действительности, не отвечала за свои поступки. Она была больна.

Умышленное убийство — это одно, а болезнь — совсем другое. Человек, на самом деле, не является убийцей, если у него не все в порядке с головой. Это известно всем. Только суды иногда не понимают этого. Он читал о таких процессах. Но даже если суд разберется, что с ней такое, ее все равно упрячут куда-нибудь. И не в лечебницу для нервных, а в одну из этих ужасных государственных психушек.

Он оглядел опрятную старомодную комнату. По обоям вился узор из декоративных роз. Норман не мог допустить, чтобы маму забрали отсюда и посадили в камеру с голыми стенами. Сейчас она была в безопасности — в полиции даже не знали о ней. Мама жила тут, в доме, и никто об этом не знал. Девушке можно было рассказать, потому что на следующий день она все равно уезжала. Но полиция не должна была узнать о маме и о том, какая она. Они отправят ее гнить. Что бы она ни сделала, этого она не заслужила.

И ей не нужно бояться этого, потому что никто не знает о том, что она сделала.

Он был вполне уверен, что ему удастся все скрыть. Нужно было лишь как следует все продумать, припомнить подробности — все с самого начала.

Девушка приехала одна и сказала, что провела в пути целый день. Значит, она никуда не заезжала по дороге. И она не знала, где находится Фейрвейл, не упоминала близлежащих городов, так что, скорее всего, направлялась куда-то еще. Тот, кто ждал ее — если кто-то ждал, — жил, по-видимому, дальше на севере.

Конечно, это были только его предположения, но они казались вполне логичными. И ему оставалось лишь надеяться, что они соответствуют действительности.

Девушка, правда, сделала запись в регистрационной книге, но это ничего не значило. Если кто-нибудь спросит, он скажет, что она остановилась на ночь, а утром поехала дальше.

Ему нужно только избавиться от тела и от машины, а потом привести все в порядок и хорошенько вымыть.

И это будет совсем нетрудно. Он точно знал, как поступить. То, что ему предстояло, было неприятно, но сложностей никаких не предвиделось.

И тогда ему незачем будет обращаться в полицию. И рассказывать им о маме.

О, он вовсе не собирался оставлять случившееся без последствий — на этот раз маме придется ответить. Но это могло подождать.

Самым главным сейчас было избавиться от улик. Скрыть corpus delicti.

Мамино платье и косынку придется сжечь, как и ту одежду, что была на нем. Нет, пожалуй, лучше избавиться от всего вместе с телом.

Норман подобрал испачканные мамины вещи, скомкал их и отнес вниз. Потом схватил старую рубашку и комбинезон, висевшие на крючке в задней прихожей, и переоделся на кухне. Мыться сейчас не имело смысла — этим он займется, когда покончит с основным.

Но мама не забыла умыться, когда вернулась. В кухонной раковине он обнаружил розовые подтеки, а также следы пудры и румян.

Он сделал мысленную заметку, что нужно будет и здесь все вымыть и убрать, когда он вернется, потом сел и переложил содержимое карманов из только что снятой одежды в комбинезон. Жаль было выбрасывать почти новые вещи, но ничего не поделаешь. Чтобы помочь маме, придется кое-чем пожертвовать.

Норман спустился в подвал и открыл дверь старого фруктового погреба. Там он нашел то, что искал — отслужившую срок корзину для белья с откидывающейся вбок крышкой на петлях. Она была достаточно вместительна и чудесно подходила для его целей.

Чудесно. Господи, как он может употреблять такие слова, зная, что собирается делать?

Он поморщился, потом горько вздохнул. Сейчас было не время для самокритики и копания в себе. От него требовался прагматизм. Он должен быть очень практичным, очень осторожным, очень спокойным.

Очень спокойно он бросил свою одежду на дно корзины. Спокойно взял старую клеенку со стола у лестницы в подвал. Спокойно вернулся наверх, выключил свет на кухне, свет в прихожей и вышел в темноту, держа корзину в руках. Клеенка лежала на крышке.

Снаружи, в темноте, было труднее оставаться спокойным. Труднее было не думать о тех сотнях случайностей, которые могли все испортить.

Мама бродила — где? Может, она оказалась на шоссе, где ее мог подобрать любой, проезжавший мимо? Может быть, она еще не оправилась от истерики, и ужас того, что она совершила, заставит ее выложить правду первому встречному? Она действительно сбежала, или просто не соображала, где находится? Или она спустилась с холма и пошла вдоль узкой полоски их земли, граничащей с болотом? Может, ему стоило сначала пойти поискать ее?

Норман вздохнул и покачал головой. Он не мог так рисковать. Не мог бродить в темноте по болотам, пока в душевой кабинке лежало это. Оставлять мотель без присмотра было слишком опасно.

Хорошо еще, что перед уходом он не забыл выключить свет и в конторе, и в комнате девушки. Но даже несмотря на это, он не мог быть на все сто процентов уверен, что какому-нибудь типу не приспичит искать ночлега именно сейчас. Это случалось не слишком часто, но время от времени звонок, подключенный к сигнальному кабелю, все-таки звенел: порой в час, а то и в два ночи. И по меньшей мере раз за ночь мимо мотеля проезжала патрульная машина дорожной полиции. Она почти никогда не останавливалась, но полагаться на это Норман не мог.

Он пробирался сквозь кромешную тьму безлунной ночи. Тропинка была посыпана гравием и потому не размокла от дождя, но за домом наверняка было очень грязно. Там останутся следы. Об этом тоже нельзя забывать. Он оставит следы, которые даже не сможет увидеть. Если бы только было немного посветлей! И неожиданно самым важным для него стало именно это — поскорее попасть туда, где не будет темноты.

Норман испытал огромное облегчение, когда наконец открыл дверь номера, затащил внутрь корзину, поставил ее на пол и включил свет. На мгновение желтые лепестки успокоили его, но потом он вспомнил, что увидит, когда войдет в ванную.

Он стоял посреди комнаты, и его била дрожь.

Нет, я не могу. Я не хочу смотреть на нее. Я не войду туда. Не войду!

Но ты должен. Другого пути нет. И перестань болтать сам с собой!

Это было важнее всего. Он должен был прекратить разговаривать сам с собой. Должен был снова обрести спокойствие. Повернуться лицом к реальности.

А что было реальностью?

Мертвая девушка. Девушка, которую убила его мама. Не слишком приятный факт и еще менее приятное зрелище, но, тем не менее, факт.

Если он сейчас уйдет, это не вернет девушку к жизни. И если он выдаст маму полиции, это тоже никак не поправит дела. В данных обстоятельствах лучшей линией поведения — и единственно возможной — было избавиться от тела. И он не должен был мучить себя чувством воображаемой вины.

Однако когда он на самом деле вошел в душевую кабинку и стал делать то, что было необходимо, его желудок не выдержал. Даже после того, как Нормана вывернуло наизнанку, сухие бесплодные спазмы продолжали то и дело сотрясать его тело. Мясницкий нож он нашел почти сразу: тот торчал из-под туловища. Его он тут же отправил в корзину. В карманах комбинезона нашлась пара старых перчаток, и он одел их, прежде чем приниматься за остальное. Хуже всего было с головой. Больше у девушки ничего не было отрезано, только страшно искромсано, и ему пришлось плотно прижать ее конечности к туловищу, чтобы завернуть тело в клеенку и запихнуть его в корзину поверх всего остального. Наконец с этим было покончено, и Норман с облегчением захлопнул крышку.

Правда, оставалось еще вымыть ванную и сам душ, но этим он займется потом, когда вернется.

Он выволок корзину в комнату, нашел на кровати сумочку девушки и выудил из нее ключи от машины. Потом осторожно приоткрыл дверь, оглядываясь по сторонам и опасаясь увидеть свет фар приближающейся машины. Но на дороге было пусто; никто не проезжал мимо уже несколько часов. Ему оставалось лишь молиться и надеяться, что никто и не проедет.

Он взмок задолго до того, как ему удалось открыть багажник и поднять в него тяжелую корзину, но обильный пот лился с него ручьями не от напряжения, а от страха. Но наконец корзина стояла в багажнике, и он снова был в комнате, собирал ее вещи и запихивал их в ночную сумку и в большой чемодан, разложенный на кровати. Он нашел туфли, чулки, лифчик, трусики. Прикасаться к лифчику и трусикам было хуже всего. Если бы в желудке у него было еще хоть что-то, оно немедленно оказалось бы на полу. Но там оставался лишь страх — тот самый, что покрыл липкой влажной пленкой пота его кожу.

Что теперь? Салфетки, шпильки, разные мелочи, которые женщины обычно разбрасывают по комнате. Да, и сумочка. В ней, наверное, были какие-то деньги, но он даже не заглянул внутрь. Ему не нужны были ее деньги. Он хотел лишь избавиться от всего, что напоминало о ней, — и поскорее, пока ему везло.

Он перенес вещи в машину, положил на переднее сидение. Потом закрыл и запер дверь номера. Снова оглядел весь видимый участок дороги. Никого.

Норман завел машину и включил фары. Это было опасно, ехать с зажженными фарами, но иначе по полю не проехать. Он осторожно тронулся, завернул за угол мотеля и въехал по усыпанной гравием дорожке наверх к дому. Еще один отрезок дорожки тянулся вдоль заднего фасада и заканчивался у старого сарая, который Норман переоборудовал под гараж для своего шевроле.

Он переключил скорость и свернул на траву. Теперь он ехал по полю, и машину начало сильно трясти. Где-то тут была колея, и ему удалось отыскать ее. Раз в несколько месяцев Норман цеплял к своей машине прицеп и спускался по этой колее к лесу у болота, чтобы набрать дров для кухни.

Этим он и займется завтра, решил он. Прямо с утра и поедет, чтобы колеса шевроле и прицепа затерли отпечатки шин, оставленные сегодня. А если где-то в грязи и останутся следы от его ботинок, он сможет сослаться на поездку за дровами.

То есть, если ему потребуется что-то объяснять. Очень может быть, что везение его не оставит.

Во всяком случае, оно не оставляло его, пока он добирался до болота. А там он выключил фары и подфарники и все остальное проделал в темноте. Это было не так просто и заняло много времени, но он справился. Завел мотор и, включив заднюю передачу, выпрыгнул из машины. Она съехала вниз по склону и начала погружаться в трясину. На склоне должны были остаться отпечатки шин, и ему нужно было не забыть разровнять их. Но главным сейчас было не это, а то, чтобы машина утонула. Он видел, как на поверхности болота, в котором уже скрылись колеса, лопаются пузырьки газа. Господи, хоть бы она погрузилась целиком, иначе ему уже не вытащить ее обратно. Она должна утонуть! Медленно, очень медленно мутная вода скрывала бамперы. Сколько он уже стоял тут? Ему казалось, что несколько часов, но машина все еще торчала из воды. Однако ил уже подобрался к дверным ручкам, в него постепенно уходили ветровое и боковые стекла. До Нормана не доносилось ни звука: машина погружалась дюйм за дюймом в полном безмолвии. Вот осталась видна только крыша. Неожиданно раздался противный резкий звук. Чмок! И машины больше не было. Она скрылась под поверхностью болота.

Норман не знал, какая в этом месте глубина. Ему оставалось лишь надеяться, что достаточная. Что машина будет погружаться все глубже и глубже, пока уже никто никогда не сможет ее найти.

Он отвернулся, и его лицо искривилось брезгливой гримасой. Что ж, с этим было покончено. Машина утонула в болоте. Корзина стояла в багажнике. А тело лежало в корзине. Искромсанный торс и окровавленная голова…

Но он не мог думать об этом. Не должен был. Ему еще предстояло сделать очень многое.

И он сделал все, что было необходимо, передвигаясь почти механически, машинально. В конторе нашлись мыло и стиральный порошок, ведро и щетка. Он вымыл сначала всю ванную, потом душевую кабинку. Оказалось, что если сосредоточиться на работе, можно почти забыть об отвращении, хотя от запаха его все-таки слегка подташнивало.

Затем он еще раз осмотрел комнату. Ему продолжало везти: под кроватью он обнаружил серьгу. За ужином он не заметил, что на девушке были серьги, но, видимо, были. Может быть, она сняла их, когда распустила волосы. А если нет, то где-то тут должна была быть вторая. Норман очень устал, и у него уже закрывались глаза, но он все же попытался найти серьгу. В комнате ее обнаружить не удалось, а значит, она была среди вещей девушки или же осталась у нее в ухе. В любом случае, это не имело значения. Главное было избавиться от найденной. Завтра он выбросит ее в болото.

Теперь оставался только дом. Нужно было отмыть кухонную раковину.

Старинные часы показывали почти два, когда он вошел. Засыпая на ходу, он смыл кровяные подтеки, пудру и румяна с краев раковины. Потом сбросил грязные ботинки, стащил с себя комбинезон, снял рубашку и носки и вымылся. Вода была ледяная, но и это его не взбодрило. Казалось, тело его онемело от усталости.

Завтра утром он снова поедет на болото, уже на своей машине. Он будет в той же одежде, что сегодня, и потому не имело значения, что она была вся в грязи. Главное, чтобы нигде не осталось крови. Ни на его одежде, ни на теле, ни на руках.

Вот так. Он снова стал чистым. У него были чистые руки. Теперь он мог дотащить свое онемевшее тело до спальни на втором этаже, упасть на кровать и уснуть. С чистыми руками.

Он был уже в спальне и переодевался в пижаму, когда вспомнил, что успокоился слишком рано.

Мама так и не вернулась.

Она бродила где-то в ночи, и только один Бог знал где. Ему придется снова одеться и идти искать ее — маму нужно найти.

Только… нужно ли?

Мысль подкралась незаметно, как усталость, от которой он не чувствовал своего тела. Она притупляла его чувства, исподволь овладевая сознанием.

С какой стати ему беспокоиться о маме — после того, что она сделала? Может быть, кто-нибудь подобрал ее, или еще подберет. Может быть, она уже все выболтала. Только кто ей поверит? Улик больше нет. Он будет все отрицать. А может, не потребуется и этого — всякий, кто посмотрит на маму, сразу поймет, что она сумасшедшая, когда выслушает ее дикую историю. И тогда ее упрячут, запрут в комнату, от которой у нее не будет ключа, и она останется там навсегда, и слава Богу.

Он вспомнил, что совсем недавно испытывал другие чувства. Но это было до того, как он побывал в ванной, до того, как ему пришлось входить в душевую кабинку и смотреть на эти… вещи.

Это мама была виновата в том, что происходило с ним, по ее вине пострадала бедная, беззащитная девушка. Это мама взяла в руки мясницкий нож и принялась резать и кромсать — на такое зверство был способен только маньяк. Он должен был повернуться лицом к фактам. Она была маньяком. Она заслуживала того, чтобы ее упрятали, ее нужно было упрятать, как ради безопасности других, так и ради ее собственной.

Если маму подберут на шоссе, он сам проследит, чтобы ее поместили куда надо.

Впрочем, она, наверное, и не подходила к шоссе. Скорее всего, она бродила где-то поблизости, не уходя от дома. Или, может быть, она следила за ним, пока он был на болоте — может, она следила за ним с самого начала. Ну, а на болоте, если мама действительно сумасшедшая, могло произойти что угодно. Если она оказалась там, она легко могла поскользнуться. Это было вполне возможно, в такой-то темноте. Он вспомнил, как тонула машина, как она постепенно исчезала в трясине.

Норман чувствовал, что его мысли больше не были вполне связными. Какой-то частью своего мозга он сознавал, что лежит на кровати в своей спальне и что это продолжается уже довольно долго. Но он, на самом деле, не принимал никакого решения относительно того, что ему делать; он не интересовался ни мамой, ни ее местонахождением. Он просто наблюдал за ней. Он мог видеть ее, хотя в то же время знал, что его усталые воспаленные глаза закрыты.

Он видел маму, и она была в болоте. Там она и была, в этом болоте, она забрела в него в темноте и не могла выбраться обратно на сушу. Мутная жижа пузырилась у ее коленей, и она пыталась ухватиться за ветку или дотянуться до твердой земли, но все напрасно. Ее ноги постепенно уходили под воду, и там, где они соединялись с туловищем, мокрое платье, облепившее бедра, образовало подобие черной буквы “V”. Фу, у мамы были грязные ноги. Он не должен смотреть.

Но он хотел смотреть, хотел видеть, как она погружается во влажную, бархатистую, склизкую тьму. И поделом ей, она сполна заслужила то, чтобы составить компанию бедной невинной девушке. Туда им обеим и дорога! Скоро он избавится и от преступницы, и от жертвы. От мамы и от сучки. Мама-сучка тонула в этой жидкой грязи, и пусть это случится, пусть она сгинет в этой вонючей отвратительной жиже…

Вода уже поднялась выше ее груди. Он не любил думать о таком, он никогда не думал о маминых грудях, не должен был, и это было хорошо, что они погружались в болото навсегда, и ему никогда больше не придется думать о таких вещах. Но он видел, как мама задыхается, и от этого сам начал хватать воздух ртом. Ему стало казаться, что он задыхается вместе с мамой, а потом (это был сон, это должен был быть сон!) мама неожиданно оказалась на суше, и он тонул. Его засосало по самое горло, и некому было спасти его, некому помочь, не за что ухватиться, если только мама не протянет ему своей руки. Она могла спасти его, только она одна! Он не хотел тонуть, не хотел, чтобы ил забивал ему ноздри и рот, не хотел задыхаться и уходить на дно к девушке-сучке. И тут он вспомнил, почему она оказалась там, почему ее убили, — потому что она несла в себе зло. Она раздевалась перед ним, она бесстыдно пыталась развратить его своей наготой. Да что там, он сам тогда хотел убить ее, потому что мама научила его, как узнавать грех и извращение, и что сучки — это зло пред лицом Господа.

Выходило, что то, что сделала мама, она сделала, защищая его, и он не мог безучастно смотреть, как она гибнет. Она была нужна ему, и он был нужен ей, и даже если она сумасшедшая, она не могла допустить, чтобы он утонул. Не могла.

Вонючая жижа уже поднялась к его подбородку и подбиралась к губам, и если он сейчас откроет рот, она заполнит его, но он должен был открыть рот, чтобы крикнуть маме, и он крикнул: «Мама, мама — спаси меня!»

И он больше не тонул в болоте, он был в своей постели, где ему и полагалось быть, и его тело было мокрым, но лишь от пота. И он знал, что это был сон, он понял это еще раньше, чем услышал ее голос:

— Все в порядке, сынок. Я здесь. Все хорошо, — Норман почувствовал у себя на лбу ее руку, прохладную и чуть-чуть влажную. Он хотел открыть глаза, но она сказала: — Не волнуйся, сынок. Можешь спать спокойно.

— Но я должен рассказать тебе…

— Я все знаю. Я приглядывала за тобой. Неужели ты подумал, что я могу сбежать и бросить тебя? Ты поступил правильно, Норман. И все теперь хорошо.

Да. Именно так и должно было быть. Она была здесь, чтобы защитить его. А он был здесь, чтобы защищать ее. За мгновение до того, как снова погрузиться в сон, Норман принял решение. Они не будут говорить о том, что произошло в эту ночь, — ни теперь, ни позже. Никогда. И он больше не будет думать о том, чтобы упрятать маму куда бы то ни было. Что бы она не сделала, ее место здесь, с ним. Может быть, она сумасшедшая, может — убийца, но она все, что у него есть. Все, чего он хочет. Все, что ему нужно — это знать, что она здесь, рядом с ним. И все. Он уснул.

Норман шевельнулся во сне, повернулся на другой бок и провалился в тьму еще более непроглядную и глубокую, чем болото.