Чужая жена

23 глава

Когда, еле дотащившись до дома от скрутивших мое тело спазмах, я услышала крик Пироженки, то чуть с ума не сошла, испугавшись, что случилось что-то ужасное. Забыв о боли, тут же забежала на кухню, где и застала картину того, как сестра Мансура, не обращая внимание на плач, шлепает девочку по прикрытой одними трусиками попке. Что-то закричав, я оттолкнула Дину, тут прижимая плачущего ребенка к себе. В голове не укладывалось, как та могла ее ударить! Такую маленькую, хрупкую беззащитную! Как она только посмела дотронуться до Моей Белоснежки!

Если бы не зашедший вовремя Мансур, не знаю, что бы я сделала с золовкой за ее слова и действия!

Никогда я еще не была такой злой и так не жаждала крови обидчика.

Подхватив горько плачущую малышку на руки, направилась в спальню, стараясь не обращать внимания на свое собственное состояние. Боль все еще продолжала простреливать низ живота, но сейчас важнее всего было успокоить бедного испуганного ребенка.

— Все хорошо, моя сладкая. Тетя больше тебя не обидит. — Я попыталась усадить малышку на столик в ванной и умыть. Но Ася, вцепившись в мой платок, продолжала хныкать, не желая разжимать маленьких кулачков.

— Не бойся, малышка. Дай Шах снять платок, — продолжала я уговаривать ее ласковым голосом, что всегда помогало, стоило только девочке начать проявлять упрямство.

Развязав платок, я показала, что хочу избавиться от него, и она отпустила меня, немного отклоняясь, но все еще продолжая жалобно хныкать. Отбросив его прочь, я наклонилась к Пироженке, когда заметила ее покрасневшее и слегка припухшее бедро.

— Что это? — Спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал так же ласково и спокойно. Это не было следом от шлепка.

— Суп плолился и тетя ластлоилась, — шмыгнула она носиком, посмотрев на свою покрасневшую кожу и потирая покрасневшие от долгого плача глазки.

Расстроилась?! Я нахмурилась, не понимая, почему девочка не жалуется, не говорит, что тетка разозлилась и отшлепала ее?! Что это за слово такое — РАССТРОИЛАСЬ???

— И тетя тебя ударила? Ты сказала ей, что обожглась? — Рассматривая место ожога, как бы между прочим спросила я, стараясь не напугать Пироженку.

— Я плохо себя вела, лазлила суп, — горестно вздохнув, ответила малышка, введя меня в ступор. — Испачкалась и устлоила бесполядок. Я была плохой девочкой, — словно заученный текст выдала она.

Повторяет теткины слова! Пусть покарает ее Бог!

— Ну и что? Я тоже все время что-то разливаю, меня тоже надо отшлепать? — Спросила я, пытаясь найти правильный подход и объяснить Асе, что она не виновата в том, что на нее подняли руку. И не должна принимать это как должное. Никогда!

— Неть. Шах незя бить! — Ну вот, голосок, наконец, прорезался! Что наговорила ребенку эта ведьма, если смогла чуть ли не зомбировать его!?

— Давай-ка Шах быстренько тебя искупает, а потом мы полежим на большой папиной кровати и поговорим. Хорошо? — Вытирая покрасневшие от слез глазки девочки и нежно целуя ее в лобик, сказала я.

Пироженка согласно кивнула, оставаясь грустной и поэтому такой непривычной. Она ведь всегда была заводной и веселой со мной. А сейчас из нее будто вынули батарейки.

Быстро искупав Асю, стараясь не касаться ожога, я укутала ее своим большим полотенцем, в котором она просто утонула, и отнесла на кровать. К счастью, Пироженка больше не плакала и выглядела немного лучше после купания. Найдя аптечку, в которой, к моему великому облегчению, оказался «Бепантен», я нанесла крем тонким слоем на ее бедро, вздрагивая вместе с малышкой от каждого болезненного прикосновения.

— Вот и все! Хорошая девочка, — чмокнула я ее в носик. — Полежи минутку, ладно? Я возьму твою пижаму и вернусь.

К моему облегчению, она не стала капризничать, и я, вернувшись с новыми трусиками и кофточкой от ее пижамки с мишками, прилегла рядом с ней, прижимая ее к своей груди и приглаживая мокрые волосы. Мне было больно. И физическая боль была ничем по сравнению с душевным раздраем. Я вспомнила, что чувствовала, когда сама получала из-за каждого неверного шага. С детства мне внушали, что я сама виновата в каждом шлепке, что заслужила каждое наказание. И что удел женщины — терпеть и приспосабливаться. У меня никогда не было счастливого детства. Но я не собиралась позволять какой-то злой и жестокосердной женщине, которая способна так обращаться с ребенком, растущим без матери, омрачить хотя бы один день детства моей Белоснежки.

— Сладкая моя, расскажи Шах, что случилось? — Прошептала я, целуя малышку в лобик. — Ты ведь мне всегда все рассказывала. Когда папа недавно спрашивал, почему ты грустная… это тоже было из-за тети? Она и тогда…расстроилась? — С трудом выдавила я из себя это слово.

— Я хотела, чтобы меня забилала ты, а не она, — насупилась моя девочка, наконец, показывая свой характер, который она унаследовала от отца. — А тетя сказала, что, если я буду надоедать, ты блосишь меня, совсем как мама. — Тихонько, словно открывала большой секрет, продолжила она.

Я просто задохнулась от негодования! Сказать такое ребенку?! Господи, что бы Дина еще натворила, не вернись мы сегодня пораньше из-за моих проклятых женских дней? Да она бы просто испортила психику моему ребенку!

— Почему ты не рассказала папе и мне, что она тебя поругала? Помнишь, что я говорила тебе? Если тебя кто-то обижает, ты должна говорить об этом.

— Тетя сказала, если я буду непослушной и ласкажу тебе, то ты от меня устанешь и ласскажешь папе. А папа тебя выгонит, и будет, как ланьше. И не позволит нам больше видеться. А я снова буду скучать по Шах… И папа не лазлишит мне больше плиходить к тебе в гости, ведь он долго не позволял, даже когда я пласила. А потом ты сама ко мне плишла жить, но если бы папа выгнал, ты бы уже не смогла плийти, ведь папа бы тебя не пустил. И ты бы уже и не хотела бы плийти к непослушной девочке, — затараторила невпопад Пироженка, поделившись, наконец, тем, что столько дней переживала в себе.

Я же, с трудом сдерживая слезы, пыталась успокоиться и спокойно объяснить все ребенку, понимая, что моя истерика ей не поможет.

— Белоснежка моя сладкая. Ты мне никогда-никогда не надоешь! Ты — самая лучшая и послушная девочка на свете! Я же тебя люблю! А когда любят, не уходят! Знаешь, как я по тебе скучала? — Глажу ее по покрасневшей от долгого плача щечке, целую снова и снова, наслаждаясь ее мягкостью и сладким детским запахом, смешанным с моим гелем для душа. — Если тебя кто-то обижает, ты должна сказать папе или мне. Никто не может тебя бить! И мама тебя не бросала, разве можно бросить такую хорошую и милую Пироженку? Мама заболела, и Бог забрал ее к себе. Если бы она могла, ни за что не оставила бы тебя. И папа тебя любит, он запрещал тебе приходить в гости, но он ведь привел меня к тебе, правда?

— И папа тебя не выгонит? — Вновь уточнила девочка, словно и не услышав того, что я пыталась ей объяснить. Слова тетки наглухо засели в ее голове.

— Разве я могу ее выгнать? — Тихо спросил муж, которого я даже не заметила до этого момента. Пройдя в комнату, он лег рядом со мной, внимательно рассматривая дочь. — Она же живет теперь вместе с нами, да? Значит, это ее дом. А из дома выгнать нельзя! — Сказал он, внимательно наблюдая за тем, как реагирует на его слова Ася. — Тетя больше не будет забирать тебя из садика, ты будешь теперь везде ездить со своей Шах, — удивил он меня.

Значит, выгнал сестру. Я, конечно, ни на что другое и не рассчитывала, но все равно приятно, что не ошиблась в нем. Мансур был хорошим отцом. Лучшим! Дети могут только мечтать о таком! Если бы мой отец был хотя бы на пять процентов таким, как Мансур, мое детство не было бы наполнено болью и страхом.

Он лежал чуть повыше, опираясь на подушки у изголовья, и обнимал нас обоих. Словно отгораживая от остального мира. Я видела, что он чувствовал вину. Злость прошла, и теперь ему было больно из-за того, что он доверил самое дорогое не тому человеку. Женщины бывали порой так жестоки…

— Плавда? — Счастливо воскликнула Пироженка, посмотрев на него своими огромными глазищами.

— Конечно. Но отвозить тебя буду я, — он чмокнул ее в макушку, задерживаясь там губами, будто, как и я недавно, пытался сдержать себя в руках. — А это что такое?! — Прорычал он, заметив ее покрасневшую ногу.

Я сжала руку мужа, пытаясь утихомирить его, опасаясь, что Пироженка испугается, но, к счастью, она не обратила на это внимания.

— Я лазлила суп! И Шах намазала меня лекалством! — Отчиталась Ася, поднимая ножку и демонстрируя свой блестящий от мази ожог.

Мансур пулей выскочил из комнаты, и взгляд его почерневших глаз явно обещал добавку для его свихнувшейся сестрицы, которая осмелилась вести себя подобным образом с его любимым чадом.

Почувствовав простреливающую боль прямо в центре матки, я не удержалась от стона, накрывая одной рукой многострадальный низ живота.

— Ты опять болеешь? — Накрыв мою щеку своей пухлой ладошкой, спросила Пироженка.

Надо же, помнит, моя нежная девочка. Как-то раз меня настигло точно такое же состояние прямо во время нашей готовки. Тогда я, быстро выпив таблетку, объяснила Пироженке, что иногда болею и мне надо полежать. Будь свекровь в тот день дома, попросила бы ее посидеть с девочкой, но свекрови не было, а оставлять свою крошку с прислугой я не хотела. Так что мы провалялись весь оставшийся день в постели, и вела она себя очень тихо и понимающе. Гладила меня по голове, говоря, что папа так всегда делает, когда она болеет. Ей это помогает, а значит, и мне поможет.

— Пиложенка тебя пожалеет, и станет лучше, — вызывая у меня невольную улыбку сквозь боль, сказала она, повторяя мои же слова, садясь и поглаживая меня по голове.

Какая же она милая и добрая. Как можно ее обидеть? Она такая маленькая, такая хрупкая и ранимая по сравнению с другими детьми.

— А папу кто-нибудь пожалеет? — Спросил Мансур, прерывая мои мысли.

Он вернулся в комнату, с огромным шоколадным яйцом и квадратной коробкой, перевязанной яркой лентой.

— Киндел! — Тут же обрадовалась малышка любимой сладости. Ее любовь к этим шоколадным яйцам была просто нездоровой.

— Ага, «киндер с киндерами», — усмехнулся Мансур, водружая все на кровать. — А поцелуй?

Подставил щеку, в которую тут же прилетел звонкий поцелуй довольного ребенка. Хорошо все-таки быть таким невинным. Дали шоколад, приласкали — и все горести забыты.

— А это тебе! — Подвинул он ко мне коробку.

— Мне? — Удивилась я.

— Решил, что ты захочешь заесть боль шоколадом. — Муж пожал плечами. — Купил, пока ты ходила в аптеку, и совсем забыл за всем этим кошмаром…

— Спасибо. Мне действительно становится лучше от сладкого, — поблагодарила я, сжав его ладонь.

— Хочешь поспать? — Спросил он. — Мы можем пойти в гостиную и дать тебе отдохнуть.

— Я все равно не усну. Может, посмотрим что-нибудь на ноуте? — Предложила я, не желая расставаться с их обществом.

— Сейчас принесу, — кивнул Мансур, направляясь в свой кабинет.

Пока он искал подходящий мультфильм, Пироженка скармливала мне свои шоколадки, звонко смеясь, когда я прихватывала вместе с предложенным лакомством ее пальчики.

— Не ешь Пироженку! — Сказал Мансур, устраиваясь рядом и освобождая ручку Аси.

Я приятно удивилась, когда он использовал мое ласкательное прозвище. А раньше всегда показывал свое презрение, когда я так ее называла.

— Она такая сладкая, что не могу удержаться! — Рассмеялась я, счастливая от сознания того, что Пироженка, казалось, уже забыла обо всех неприятностях, угощая папу и ластясь к нему в поисках отцовской ласки.

Так как я лежала посередине кровати, муж лег мне за спину в то время, как Пироженка устроилась у меня под боком. Включив мультфильм, который еще не смотрели, мы погрузились в волшебный мир Диснея.

Лежа в этом надежном коконе, где с обеих сторон ко мне прижимались, согревая и даря чувство уюта, в какой-то момент я перестала чувствовать боль. Расслабилась, счастливая тем, что мы просто валялись посреди воскресного дня, смотрели мультики и поедали огромное количество шоколада. Хотя вполне возможно, что в обезболивании приняла участие так же и грелка, которую принес Мансур. Покопавшись в телефоне, он вышел из спальни, и, вернувшись с ней, вновь устроился позади меня, молча прижимая грелку к моему многострадальному животу. Его рука и сейчас была там, заботливо обнимая меня.

Я никогда не рассчитывала на такую заботу от него. Да и вообще от кого-либо! Думала, Мансур даже не обратит внимания на мою боль. А он не только обращал, но и искренне беспокоился. Чего только стоило его волнение в течение всего пути домой! Даже сквозь боль я радовалась его заботе и вниманию.

Еще и шоколад для меня купил! Странно быть такой счастливой, но контролировать эти ощущения я уже не могла. Неужели я наконец обрела семью, о которой так долго мечтала?