Данилов. Тульский мастер 1

Глава 14

Рассвет застал меня у ворот кузницы. Воздух был холодным и звонким, пахло дымом и скошенной травой. Внутри уже копошились тени с фонарём, это были Гришка с Митькой и Женькой. Они пришли ещё затемно, и это простое рвение вызвало во мне чувство радости.

— Список не забыл? — Гришка, скривившись, разминал затёкшую ногу.

Я кивнул, доставая из кармана испещрённый мелким почерком лист.

— Вывозим весь хлам на подводе, — сказал я, указывая пальцем на пункты в тексте. — Она подойдёт к семи. Потом щели конопатить, кладку местами подмазать, но самое главное подвал. Его надо убрать до чистоты.

Парни молча принялись за работу. Я помогал сортировать нужное от ненужного, наблюдая, как они грузят на тележку обломки кирпича, сгнившие доски и безнадёжно ржавое железо. Каждый скрип колеса, увозящего мусор, был шагом к тому, чтобы это место становилось по-настоящему моей лабораторией.

Когда подвода, гружённая хламом, укатила, скрипя и тарахтя по неровной мостовой Собачьего переулка, мы спешно двинулись на рынок. Я шёл впереди, чувствуя себя не столько покупателем, сколько прорабом, отправляющимся за кирпичами для своей новой крепости. Гришка и Митька шли по бокам, их бдительные взгляды скользили по встречным, старые привычки умирали медленно. Женька плелся сзади, зевая.

Рынок встретил нас оглушительной какофонией жизни: криками разносчиков, мычанием скотины, скрипом телег и густым, многослойным запахом, в котором смешались ароматы испечённого хлеба, вяленой рыбы, свежей зелени и дёгтя. Солнце, выглянувшее выше крыш, припекало спины и золотило луковки церквей вдали.

Я шёл, не просто покупая, а изучая этот живой организм: вот торгуют лесом, и я замечаю, что у одного поставщика доски сыроваты, с синевой, а у другого наоборот, выдержанные, плотные. Мозг автоматически оценивал качество, просчитывал куда и сколько уйдёт, выбирал оптимальное сечение для балок.

— Досок вот этих, два десятка, — отчеканил я, постучав по приглянувшейся стопке. — Гвоздей сорокакопеечных, четверть пуда. Извёстки мешок. Штукатурки…

Торговец, дородный мужчина в засаленном фартуке, смотрел на меня с нескрываемым удивлением: молод, а говорит, как строитель со стажем. Я чувствовал на себе его оценивающий взгляд, но это меня лишь забавляло. Пусть думают что угодно. Я платил звонкими монетами из вчерашней премии, и это ощущение — платить за своё, за настоящее, было слаще любой конфеты. Каждый выложенный рубль был не тратой, а инвестицией в будущее. В себя.

Следующей точкой стала скобяная лавка, затерявшаяся в ряду подобных, но выделявшаяся почти казарменной чистотой. На полках ровными рядами лежали свёрла, напильники, молотки; в воздухе густо пахло калёным металлом и машинным маслом. За прилавком, выписывая что-то в гроссбухе чётким, почти каллиграфическим почерком, сидел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в аккуратно подстриженных висках и умными, замечающими всё глазами. На его поношенной, но безупречно чистой тужурке тускло поблёскивала старая медаль. Бывалый солдат, сразу видно.

Я протянул ему свой, уже слегка помятый за утро список.

— Здравствуйте. Нужно вот это, и это. Ключ разводной на дюйм, пару ножовок по металлу.

Он взял лист, пробежал глазами, и его взгляд стал острее. Он поднял на меня глаза, оценивающе, без тени подобострастия торговца.

— Гвозди-то я тебе дам хорошие, не те, которые на изгибе лопаются, — сказал он спокойно, с лёгкой хрипотцой. — А вот сталь на зубилах лучше сам посмотри. — Он протянул мне одно из них, лежавшее на прилавке.

Я взял инструмент, ощутив его холодную тяжесть в руке. Повертел, посмотрел на свет, на угол заточки. Знания из прошлой жизни всплыли сами собой, сложившись в готовый вердикт.

— Угол заточки верный, но вот структура неоднородная. — Рассуждал я вслух. — Видно, перекалили. Будет крошиться.

В лавке на секунду воцарилась тишина. Солдат-торговец смотрел на меня с некоторым удивлением.

— Разбираешься, — констатировал он, и в его голосе прозвучало то самое уважение, которое здесь, среди железа и инструмента, значило куда больше, чем любая лесть. — Меня Семёном звать. Семён Игнатьевич. Спроси, если что понадобится посерьёзнее. Не всё на прилавке лежит. Ну а если что совсем не от мира сего, — тут он усмехнулся, — то недалеко старик-переплётчик работает. Говорят, знает многое, — тут его улыбка стала несколько натянутой.

— Алексей, — кивнул я, чувствуя, как натянутая струна наконец ослабла. Я только что прошёл негласный тест и приобрёл не просто поставщика, а человека, чьё мнение уже сейчас казалось ценнее иного инженерного диплома.

Утро выдалось настолько насыщенным, что я едва не опоздал на смену. С рынка пришлось бежать со всех ног, на ходу сминая в кармане оставшиеся купюры со сдачей. Весь день в механическом цеху прошёл в своеобразном раздвоении: руки автоматически выполняли черновую работу по модернизации системы охлаждения, а мысли были там, в Собачьем переулке.

Я мысленно прикидывал, как лучше укрепить дверь, как расставить верстаки, как организовать вентиляцию в подвале. Федот Игнатьевич пару раз бросил на меня испытующий взгляд. Я отрешённо молчал, и это, видимо, казалось ему подозрительным.

Но вот прозвучал гудок, и я, не теряя ни минуты, снова направился к рынку, к той самой скобяной лавке. Преобретя всё, чего не доставало, направился в сторону кузни, но по пути решил навестить ещё одно место. Сытый солдат — это верный солдат, размышлял я, и это правило должно было работать и для моей маленькой армии. В этот раз я остановился у двери другой пекарни, откуда уже тянуло сладким, пьянящим духом свежего хлеба и сдобы.

Внутри было тесно, жарко и шумно. Медные подносы поблёскивали в скупом свете, пробивавшемся сквозь запотевшее окно. За прилавком, словно добродушный генерал в этом царстве муки и жара, властвовала дородная женщина с красными от усердия щеками и невероятно быстрыми, ловкими руками. Она успевала одновременно отвечать на вопросы трёх покупателей, отсчитывать сдачу и выкладывать румяные калачи.

— Пирожков с капустой, с мясом, с яйцом, всех по десятку, — сказал я, когда подошла моя очередь.

Она, не прерываясь, кивнула и начала ловко накладывать пирожки в большой кулёк.

— Молодой человек, а вы, я смотрю, с аппетитом, — улыбнулась она, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — Студент? Технику постигаете?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил я, чувствуя, как её простое, бесхитростное любопытство смывает часть напряжённости дня.

— Это хорошо! Ученье — свет, — с назиданием в голосе провозгласила она и, закончив упаковывать покупки, сунула мне в руки ещё и пышную, золотистую булку, от которой исходил соблазнительный пар. — Это тебе, учёный. Задаром. Чтобы голова лучше работала. Меня Ариной звать. Заходи, у меня всегда для умных да голодных самое свежее найдётся.

Я взял тяжёлый тёплый свёрток и неожиданную прибавку к нему, чувствуя себя на минуту не расчетливым инженером или грозным магом, а просто молодым парнем, которому добрая женщина дала угощение. Эта простая, почти материнская щедрость тронула что-то глубоко внутри, напомнив о доме, о матери.

— Спасибо вам, Арина, — сказал я искренне, и она махнула рукой, словно отгоняя муху, и тут же переключилась на следующего покупателя.

Возвращение в кузницу было похоже на возвращение в опорный пункт после долгой вылазки. Ребята, увидев меня с огромным свёртком, оживились, ловя запахи булочной, мигом наполнившие кузню.

Мы устроили импровизированный привал на расчищенном от хлама и отмытом почти до стерильности гранитном верстаке. Пирожки Арины исчезали с молниеносной скоростью, а тёплый хлеб таял во рту, наполняя желудки приятной тяжестью и поднимая боевой дух. Я наблюдал за ними: Гришка ел с расчётливой сдержанностью, Митька с волчьим аппетитом, а Женька, забыв обо всём на свете, уминал за обе щеки.

И тут, из полумрака переулка, робко переступая порог, возникла худая, сгорбленная фигура. Старик в поношенном зипуне, с лицом, испещрённым морщинами, как высохшая земля. В дрожащих руках он заботливо нёс старый, немного примятый медный котелок. Подойдя ближе, он снял картуз и, нервно теребя его, произнёс голосом, скрипучим от возраста и неуверенности:

— Барин. Слышал, тут кузнец новый обосновался. Не смогли бы глянуть? Дырочка махонькая, а без него совсем никак.

Он протянул мне котелок. В его боковой стенке зияло небольшое прожжённое отверстие. В глазах старика читалась смесь надежды и страха. Страх, что откажут, или что запросят неподъёмные деньги. Этот взгляд был мне знаком. Таким же безысходным взглядом смотрели на инженеров крестьяне в моей прошлой жизни, когда ломался единственный механизированный плуг.

Я взял в руки котелок. Металл был тонким, но чистой меди. Ремонт по идее простой, дело пяти минут.

— Присаживайтесь, дедушка, — кивнул я на чурбак у входа. — Сейчас разберёмся.

Я раздул уже почти остывший горн, достал кусочек припоя и паяльную кислоту. Движения мои становились отточенными до автоматизма. Очистка краёв, обработка, нагрев. Раскалённое в горниле жало паяльника коснулось металла, и серебристая капля припоя растеклась, аккуратно запечатывая дыру.

Пахло жжёной канифолью и раскалённым металлом. Я работал быстро, но без суеты, чувствуя на себе взгляд старика, сначала полный тревоги, а потом затаённого восхищения. Для него это было магией, почти чудом. Для меня лишь простейшей технологией, доведённой до автоматизма в сотнях таких же мелких ремонтов в прошлом.

— Вот, — я протянул ему отремонтированный котелок, сверкающий теперь свежей заплаткой. — Держите поаккуратнее, ещё горячо.

Старик бережно, как живую птицу, взял свою обновлённую утварь. Он поворачивал котелок в руках, разглядывая работу, и на его лице медленно, как восход, проступала улыбка.

— Спасибо, барин, спасибо родной! — забормотал мужчина, залезая дрожащей рукой в карман и доставая узелок с медяками. — Всё, что есть, примите, Христа ради.

Я взглянул на горсть потёртых пятаков. Для него это, вероятно, было последним. Для меня практически ничем.

— Не надо, — я мягко отвёл его руку. — Пусть будет добрым знаком. Соседи ведь теперь.

Старик замер, не веря своим ушам. Его глаза наполнились влагой, и он, бормоча что-то неразборчивое, похожее на благословения и пожелания здоровья, начал кланяться.

— Да ладно вам, дедуля, — смущённо буркнул Гришка, наблюдавший за сценой, прислонившись к косяку.

Когда старик, всё так же кланяясь и бормоча, скрылся в переулке, Гришка фыркнул, но в его голосе не было насмешки, скорее невольное уважение к такому моему ходу.

— Ну вот, Лёх, теперь он по всей округе разнесёт, что тут святой дурак-кузнец поселился, который за спасибо работает. С утра до ночи старух с дырявыми тазами придётся отгонять.

Я вытер руки о тряпку и посмотрел на дверной проём, где только что стоял старик.

— Пусть несёт, — спокойно ответил я. — Сегодня он пришёл с котелком. Завтра, может, придёт с информацией. Или просто не станет путаться под ногами, когда это будет критично. Доброе слово и кошке приятно, Гриша. А у людей на добро память длинная.

Я не добавил вслух главного: эта «святость» и «дурость» были тончайшим расчётом. Я строил не просто мастерскую. Я строил репутацию. И первая её крупица только что ушла в переулки, неся в руках залатанный медный котелок.

Возвращение в особняк Гороховых всегда было похоже на портал в другую реальность. Пахло тут не дымом и железом, а воском и затхлой роскошью. Я только переступил порог, намереваясь проскользнуть к своей чердачной обители, как из тени ниши у лестницы материализовалась Раиса. Она стояла, вытянувшись неестественно прямо, и смотрела на меня не с прежним откровенным презрением, а с новым, сложным выражением, в котором привычная ненависть боролась с суеверным страхом. Теперь её взгляд скользил по мне, будто пытаясь разглядеть черты неведомого существа, притаившегося в обличье бывшего гимназиста.

— Вячеслав Иванович вас к себе в кабинет требуют, — произнесла она отрывисто, голос её был ниже и напряжённее обычного. — Сейчас. Ждут.

Она не добавила привычного едкого комментария, не скривила губы. Просто отступила назад, давая мне пройти, и её молчаливая настороженность была красноречивее любых слов. Я кивнул, не удостоив её взглядом, и направился вглубь дома. Каждый шаг по старому скрипящему паркету отдавался в висках ровным, нарастающим гулом.

Внутреннее чутьё мне подсказывало, что предстоящий разговор не сулил ничего хорошего, но я чувствовал не страх, а холодную, собранную готовность к бою. Мой плацдарм был обустроен, союзники найдены. Пора было определить формальные границы с временным сюзереном.

Кабинет Вячеслава Ивановича был таким же, как и он сам — массивная, тёмная мебель, книги в переплётах, которые явно стояли для антуража, и тяжёлый запах дорогого табака и старых бумаг. Он сидел за письменным столом, отложив в сторону газету, и его лысая голова с седой бородкой-лопаткой была освещена лампой под зелёным абажуром, отчего лицо казалось неестественно бледным и немного нереальным.

— Алёша, садись, — мягко произнёс он, растягивая мое имя и жестом указывая на кресло напротив. Его голос пытался изобразить отеческую теплоту, но сквозь неё проступала стальная струна раздражения. — Как дела на фабрике? Слышал, ты там отличился.

Я сел, сохраняя спину прямой, и положил руки на колени. — Всё в порядке, дядя. Работаю. Осваиваюсь.

— Осваиваешься, — он нарочито медленно протёр очки платком, давая паузе повиснуть в воздухе. — Мне Борис Петрович намедни говорил, что ты у него чуть ли не главный по механике стал. Неожиданно. Откуда у Митрофанова сына такие познания? Книги читаешь? Какие?

Он снова надел очки, и его холодные глаза, увеличенные стёклами, уставились на меня с притворным участием. Я чувствовал каждый его вопрос как щуп, которым он пытался нащупать слабину.

— Стараюсь быть полезным, — парировал я, не опуская глаз. — Отец всегда говорил, что практика — лучший учитель. А книги разные попадаются, всех не упомнишь.

— Практика, — он кивнул, и его пальцы принялись барабанить по столу. — Это хорошо. Но и о репутации думать надо. Молодой человек, из хорошей семьи, а ты, я слышал, по ночам пропадаешь. В сомнительных районах. Собачий переулок, говорят. Это не лучшая компания для племянника Горохова.

В его голосе зазвучала уже откровенная сталь. Он перешёл к главному. Лицемерная завеса приличий начала спадать. Атмосфера в кабинете сразу стала густой, тяжёлой, как заводской смог.

Я чувствовал, как каждый нерв натягивается до предела, но внешне оставался спокоен, как поверхность воды перед бурей. Его слова повисли между нами откровенным вызовом. Я не стал опускать взгляд, напротив, чуть приподнял подбородок, встречая его увеличившиеся за стёклами очков глаза без тени прежней, почтительной неуверенности. Теперь я смотрел на него не как молодой племянник на старшего родственника, а как равный на равного. Как инженер на инженера. Как противник на противника.

— Благодарю за заботу, Вячеслав Иванович, — мой голос прозвучал ровно, чеканно, без малейшей подобострастной ноты. — Что касается моих познаний, то я всегда полагал, что настоящие знания не имеют сословных предрассудков. Фабрика же идеальная площадка для их проверки и применения, — я сделал небольшую, но ощутимую паузу, давая ему прочувствовать вес каждого следующего слова. — Что же до моих прогулок… Вы совершенно правы, я действительно бываю в разных районах. Уверен, для будущего инженера жизненно важно знать город, в котором он работает, со всех его сторон. Это развивает не только наблюдательность, но и понимание жизни. А насчёт компании… — я чуть скосил глаза, будто вспоминая, и в голосе моём прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония, — я всегда считал, что умею отличать полезные деловые контакты от бесполезных.

Я не оправдывался, не отрицал. Я просто перевернул все его аргументы, представив их не как пороки, а как осознанные достоинства и стратегические ходы. Мои слова повисли в продымленном воздухе кабинета, и Вячеслав Иванович понял, что прежние рычаги давления, упрёки, попытки морального унижения больше не работают. Перед ним сидел не запуганный мальчик, а человек с собственной, стальной волей и чёткой позицией.

Его пальцы перестали барабанить. Он откинулся на спинку кресла, и его лицо застыло, словно высеченное из жёлтого тёсаного камня.

— Полезные деловые контакты… — повторил он уже без всякого выражения, голос его был плоским и пустым. — Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что твои… начинания… могут бросить весьма определённую тень на репутацию нашей семьи. И, что куда важнее, на репутацию твоего отца.

— Репутация нашей семьи, как и репутация моего отца, — парировал я, ни на йоту не меняя интонации, — только укрепится, когда я представлю первые практические результаты своей работы. Я нахожусь здесь, в Туле, с одной целью — учиться и работать. И я именно это и делаю. Без лишнего шума и суеты.

Мы смотрели друг на друга через полированную столешницу, заваленную бумагами, и в этом молчаливом поединке взглядов он, наконец, сдался. Он понял главное — контроль надо мной он и не пытался раньше взять, а теперь и вовсе не получится, шанс на его обретение был утерян. Полностью, безвозвратно и окончательно.