Данилов. Тульский мастер 1

Глава 20

В кузнице снова воцарилась тишина, но теперь она была совсем иной. Её заполняло тяжёлое присутствие спящего стража.

Умиротворяющую атмосферу прорезал непривычный звук, это был не скрип двери, а тяжёлый, влажный, раздирающий кашель за порогом. А за ним послышался глухой, неровный стук костыля о камень дорожки. Два удара. Пауза. Ещё один.

Я даже не стал задумываться, кого принесло. Знакомые шаги, припадающие, с волочащейся ногой, с резкими ударами костыля по земле, этот кашель, такой «знакомец» в моём окружении всего один.

Хромой пришёл, и я даже знаю зачем.

Снова пробежал холодок по спине, но не от страха, а от бешенства. Та незримая, зыбкая связь, ещё мгновение назад висевшая между мной и големом, хрупкая, но такая значимая, оборвалась под тяжёлым стуком костыля. Воздух вытеснило дыханием Хромого: перегар, махорка, сырость подворотен и запах чего-то кислого.

Я резко развернулся на каблуках.

Хромой загораживал дверной проём, впуская за собой слякоть и серый вечер. Его глаза, узкие, как прорези, сразу впились в меня, потом рывком пробежали по кузнице: станки, инструменты, Гришка, застывший как столб, и массивная, неживая тень Феликса в углу. Мускул на его обветренной скуле дёрнулся. Он подобрался всем телом, будто старый волк, учуявший в своём логове запах молодого и сильного.

— Данилов, — произнёс он хрипло, без привета, будто отхаркивая моё имя. — Болтают, твои дела в гору пошли. Заводы, пароходы чуть ли не строишь.

— Дешёвая болтовня, — мой голос звучал ровно и холодно. — Но кое-что крутим. Ты за арендной платой?

— А за чем же ещё? — Он прошёл внутрь. Костыль глухо ударял по полу. Глаза продолжали сканировать, высматривая прибыль из каждого угла. — Месяц на исходе, пора бы, наконец, расчёт увидеть.

Я кивнул Гришке, сам не сводя глаз со старого кузнеца. Парень молча, с каменным лицом, достал из ящика заранее приготовленную именно с этой целью пачку ассигнаций, часть денег Новикова, перевязанных бечёвкой. Положил на верстак с сочным, глухим звуком. Сама стопка наличности стала доказательством предположения Хромого.

Он протянул руку, толстые пальцы с силой сжали купюры. Не считая, а лишь коротко взвесив деньги на ладони, он спрятал их во внутренний карман затёртого пиджака. Его лицо озарилось, но не улыбкой, нет, скорее это напоминало волчий оскал. Того самого зверя, который почуял добычу.

— Ого! — удивлённо прохрипел он, и звук этот был похож на скрип ржавой двери. — Не прогадал, выходит, старый пёс. Место тебе впрок пошло. Хорошо кормит.

Он замолчал. Взгляд же его снова застыл на мне, стал тяжелее, будто наливался расплавленным свинцом.

— Дела растут, соответственно глаз вокруг прибавляется. Не только моих, пёсьих. У тебя тут… — он мотнул головой в сторону улицы, — товар на виду. Блестит. Может, крышу нужно сделать? Не от дождя, знамо дело. От лишних глаз, да ночных визитов. За отдельную плату, конечно же. Защита надёжная. Моя.

Это его предложение повисло в воздухе. То была не забота, нет. Скорее это был тест на покорность. И попытка накинуть удавку на горло, пока не поздно.

Я встретил его взгляд, не моргая.

— Моя репутация и мои друзья — вот моя охрана, Егорыч, — сказал я, чеканя каждое слово. — Качественная работа, клиенты вроде Новикова. Это лучшая крыша, не протекает. И не требует ежемесячных отчислений. Надеюсь, достаточно понятно ответил?

Возникшая пауза ударила по ушам. Хромой, казалось, даже бровью не повёл. Он видел уже не юношескую наглость. Он сразу понял тот холодный, тонкий расчёт, о котором я сказал. И не мог не понять, из-под контроля уходит не просто арендатор. Здесь растёт новая сила, новый хищник.

— Репутация, — брезгливо повторил он, и слово прозвучало как плевок в угол. — Она хороша, пока тебя в переулке с ножом не дождутся. Ладно, воля твоя. Но запомни: в Собачьем переулке хозяин я. И когда град пойдёт, твоя репутация может и не намокнет. А вот твоё железо… — мужчина бросил последний, цепкий взгляд на станки и на неподвижную громаду в углу, — его покорёжит. В хлам.

Тут же резко развернулся, и, не прощаясь, вышел. Дверь захлопнулась с таким треском, что с притолоки посыпалась пыль и штукатурка. Костыль застучал, удаляясь, будто отбивая такт его поражению.

Атмосфера в кузнице стала другой. Отравленной, тяжёлой для дыхания. Слова «град» и «нож» застыли серым призраком в воздухе, как запах гари после пожара. Я взглянул на Феликса. На его массивную, бездушную тушу. Угроза явно не была пустой болтовнёй.

Раз его ставка на страх перед старым волком не сыграла, жди удара в спину. Но первый камень в фундамент независимости только что лёг, когда я отказался платить за дополнительную «крышу».

Платить буду только за то, что нужно. А защиту построю сам. Из стали, воли и магии.

Стук костыля затих вдали, растворившись в вечернем шуме. Гнетущее чувство не ушло, оно сжалось в твёрдый, ледяной ком под рёбрами.

Угрозы стоит воспринимать как часть ландшафта, как грязь и ржавчину. Важно не дать им прорасти внутрь, не позволить себя парализовать — вот главная задача.

Взглянул на Гришку. Он стоял у верстака, лицо серое, каменное, а кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Для него слова «крыша» и «ночной визит» звучали не абстракцией. Они пахли вполне реальным порохом и чьей-то кровью.

— Расслабься, — сказал я даже тише, чем хотелось. — Пока это только слова. Воздух пинает. Нас дела ждут, а не паранойя.

Словно в ответ на мои слова у самого входа послышался топот босых ног по камням, сдавленный, визгливый смешок и многоголосый шёпот. Я резко обернулся.

В проёме толпились трое ребятишек. Местная мелюзга. Старший, веснушчатый парнишка лет девяти, с глазами быстрыми, как у галчонка, держал в руках то, что когда-то было очередной вертушкой. Теперь это представляло скорее жалкий набор кривых палок и облезлых тряпок.

Они смотрели не на меня. Сквозь меня. В самую глубь кузницы. На станки, на инструменты, на загадочную тень Феликса в углу. В их глазах был не страх, нет. Любопытство, детское, голодное, не знающее запретов.

Я подошёл к двери медленно, чтобы не спугнуть. Веснушчатый отступил на шаг, но не сбежал, лишь вытянул руку с игрушкой.

— Дядя Лёша, мама сказывает, ты чинить умеешь… — мальчонка проглотил конец фразы, уставившись на мои руки, покрытые чёрными подтёками и царапинами.

Я взял вертушку. Дерево было тёплым от его ладони, живым. Поломка смешная: ось выскочила, и всё. Минута работы. Но дело было не в починке.

— Мама не врёт, — кивнул я, не улыбаясь. — Чиню. Но работа стоит денег. А у тебя, гляжу, медь не звенит.

Мальчик потупился, шаркая босой ногой. Другие заёрзали, готовые к бегству. Я же достал из-за пояса нож и шило быстрым, привычным движением.

— Зато, — начал я говорить, опустившись на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне, — вы же на улице всегда? Глаза-уши на месте? Увидишь что-то особенное, например, новое лицо, подозрительную телегу, чужих с инструментом, то сразу прибежишь, шепнёшь мне. Ну а если починить кому-что, так ты уже знаешь, куда направить. Натуральный обмен. Услуга за услугу. По рукам?

Не ожидая его ответа, я вставил ось на место, зафиксировал, подтянул покривившиеся лопасти. Пальцы двигались быстро, на автомате. Годы, потраченные в другой жизни на сложнейшие модели, теперь помогли легко починить детскую забаву. Медитативно. Почти успокаивающе. Никакой магии. Только чистое, простое ремесло.

Через минуту протянул вертушку обратно. Не просто целая. Идеальная, сбалансированная. Мальчик взял её, не веря, взмахнул рукояткой, и игрушка ожила, завертелась с лёгким шелестом, бросила по старым стенам сноп солнечных зайцев.

Лицо его озарилось восторгом. Чистым, как тот самый луч света. На мгновение даже ледяной ком под рёбрами ослабил хватку.

— Спасибо, дядя Лёша! — выпалил он и, не дожидаясь, кивнул своим.

Троица вихрем вылетела на улицу. И сразу раздался ликующий, пронзительный крик, разнёсшийся по переулку: «Смотрите! Он её починил! В кузнице у дяди Лёши! Всё как новое!»

Голоса умчались, растворились в сумеречном воздухе. Я поднялся, отряхивая ладони. Гришка смотрел на меня, а в его глазах плавало чистое, неподдельное недоумение.

— Ни хрена не понял, — только и выдавил он.

— Глаза и уши, — сказал я и повернулся я к нему, ощущая на языке горьковатый привкус железа. — Самые незаметные. Самые быстрые из всех, что могут быть. И лояльные. Не чета тем, кто покупается страхом или медяками. А та, что вырастает из благодарности за починенную вертушку. Они теперь наши герольды. Разнесут по всему переулку, по всем дворам: в кузнице у Алексея есть мастер, который реально помогает, и которого стоит предупредить, если увидишь что-то чужое и злое. Это, — я кивнул в сторону, где затихли детские голоса, — и есть стены. Повыше иного забора. И покрепче.

Пока прояснял свои мотивы Григорию, я подошёл к ящику верстака. Откинул тяжёлую крышку с глухим стуком. На дне, под слоями бумаг, чертежей и остатков общих денег, лежало кое-что ещё. Не инструмент, не материал, но нечто, не менее важное. Оружие другого рода. Достал спрятанный заранее свёрток из грубой, потёртой холстины, туго перевязанный бечёвкой.

В кузнице воцарилась та особая тишина, что наступает после завершённой работы. Лишь затухающие угли в горне потихоньку потрескивали, выбрасывая время от времени рубиновые искры. Гришка, Митька, Женька и Сиплый, закончив уборку, собрались у верстака. Они не толпились, а стояли вполоборота ко мне, и в их молчаливом ожидании чувствовалось не просто любопытство, а скорее торжественная напряжённость, будто перед неким посвящением.

Я церемонно развернул холстину.

Внутри лежали четыре фартука. Не те грубые, пропахшие потом и ржавчиной дерюги, что висели на гвозде для черновой работы. Эти были сшиты из плотной, дублёной кожи тёмно-коричневого, почти шоколадного оттенка, которая на свету отливала глухим матовым блеском. Простые по крою, но добротные, с широкими лямками и глубокими, умно расположенными карманами и петлями для инструмента. И на каждом, на левой стороне груди, была выбита одна и та же эмблема — молот и шестерня. Никаких витиеватых вензелей, громких названий, только этот символ.

Я взял первый фартук. Кожа оказалась на удивление тяжёлой и податливой одновременно; она пахла не улицей и грязью, а трудом, порядком и чем-то основательным, почти домашним. Я протянул его Гришке.

— Это не униформа, — сказал я, и в тишине кузницы мой голос прозвучал не громко, но отчётливо. Довольно торжественно, но без намёка на театральность. — Это знак. Для своих. И для чужих.

Гришка принял подарок. Его пальцы, ранее привычные к скользкой стали отмычек и шершавым рукояткам ножей, медленно провели по гладкой поверхности, нащупали рельеф выбитого символа. Он не спешил надевать. Сначала рассмотрел, взвесил в руках, ощутил его вес, причём не только физический. Потом, также не торопясь, церемонно, перекинул через голову, застегнул пряжку на спине.

Кожаный фартук лёг на него идеально, как доспех, подчеркнув ширину плеч. Он выпрямился и из его осанки ушла привычная уличная сутулость, взгляд стал жестче и увереннее, словно добавилась новая внутренняя опора. Он не проронил ни слова, просто кивнул. Но в этом скупом движении было больше, чем в иных словах.

Я раздал остальные.

Митька, вечно сосредоточенный и немногословный, надел свой фартук быстро, торопливо, и тут же провёл ладонью по эмблеме, будто проверяя, не сон ли это. Его обычно неподвижное, каменное лицо дрогнуло, в уголках упрямого рта мелькнуло нечто вроде сдержанной, но гордой улыбки.

Женька, напротив, вертел фартук в руках, разглядывая строчку швов, скруглённые края карманов, чёткий узор шестерни.

— Молот и шестерёнка… — пробормотал он задумчиво. — Это типа… сила и работа?

— Скорее сила и знание, — поправил я мягко. — Одно без другого немного стоят.

Сиплый, самый молодой и угловатый, надевал свой фартук с видимой неловкостью, поправляя лямки, будто непривычную парадную одежду. Но когда пряжка щёлкнула, что-то изменилось. Его взгляд, обычно бегающий и неуверенный, нашёл точку на стене и замер. Он расправил плечи. На мгновение он перестал быть просто «Сиплым», уличным пацаном с дрожью в голосе. Он стал частью чего-то большего.

Теперь они стояли передо мной в ряд, уже не разношёрстная банда, а настоящая бригада. Кожаные фартуки, одинаковые и в то же время лежащие по-разному, стирали мелкие различия в потрёпанной одежде, подчёркивая общую принадлежность. Воздух в кузнице снова переменился. Он стал плотнее, солиднее, будто насытился не только запахами дублёной кожи, но и значением. Появилось ощущение цеха, но не казённого, а своего. Не места, где работают из-под палки, а там, где трудятся по праву и по выбору.

Я смотрел на них, и холодный комок тревоги, засевший в животе после визита Хромого, наконец начал таять, сменяясь другим чувством — острым, почти болезненным осознанием ответственности. Это были уже не просто наёмные руки. Это были мои руки, моя опора. И этот простой кожаный фартук был не просто куском выделанной кожи, он был первой, ещё не окрепшей, но уже проросшей стеной той самой крепости, которую я начал возводить здесь, в Собачьем переулке. Крепости не из камня и железа, а из людей, доверия и общего дела.

Гришка первым нарушил тишину. Он окинул взглядом своих ребят, потом устремил его на меня. В его глазах горел уже знакомый холодный азарт, но теперь в нём появилась новая нота уверенного в собственных силах собственника, хозяина положения.

— Теперь мы, — он ударил себя ладонью по кожаной груди, где красовалась эмблема, и звук вышел глухим, но весомым, — точно Мастерская.

Атмосфера, воцарившаяся после того, как они, уже в фартуках, разошлись по своим делам, была особой. Теперь она была не пустой, а густой, насыщенной, как воздух перед долгожданной грозой. Она низко гудела в ушах отзвуками недавней работы, пахла кожей, машинным маслом и тёплым металлом. Я остался один в центре этого нового пространства, которое уже не было просто заброшенной кузницей. Оно медленно, но неуклонно превращалось в место силы.

Пыль в луче керосинового фонаря замерла, словно её подвесили на невидимые нити. Горн давно потух, лишь угли, точно тлеющие рубины, хранили в себе угасающее тепло. Тишина стояла такая, что слышалось шипение фитиля в фонаре.

Я стоял перед Феликсом. Каркас высился в полумраке, скелет из арматурин и шарниров, в ключевых суставах уже были заложены комки податливой синей глины. Гришка, Митька, Женька и Сиплый отступили к стенам, образовав немой полукруг. В своих свежих кожаных фартуках они выглядели, словно ритуальная стража перед неведомым обрядом. Они даже старались дышать еле слышно.

«Вот ведь, Хромой», — пронеслось в голове, внезапно и не к месту. — «А при первом-то общении выглядел более… вменяемым, что ли. Не волчара, а просто хромой мужик с тёмным прошлым».

Мысль вертелась навязчиво, пытаясь отвлечь от главного. Я отогнал её.

— Не дрейфить, — сказал я вслух, и голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Не Гришке, который стоял ближе всех, с каменным лицом, а скорее себе. — И не таких обламывали. Да и с таковыми нам не по пути совсем. Отвлёк, зараза, от дела.

Не было ни страха, ни сомнений, лишь холодная, выверенная до деталей схема действий. Всё готово: каркас, сочленения, материал. Дело за главным: не приказать, не ударить волевым кулаком по безвольной материи. Оживить. Как с той глиной у Колчина. Как с упрямой лебёдкой Новикова. Инженерия духа, блин. Пора показывать мастер-класс.

Я снял свои грубые рабочие перчатки и швырнул их на верстак. Приложил руки к холодной металлической «грудной клетке» голема. Металл отдавал холодом, а под ним, в суставах, глина была чуть теплее, живая, дышащая влагой.

Пора.

Вдох. Выдох. Отсекаю шум: собственное сердцебиение, назойливое потрескивание угля в горне, сдавленный кашель Сиплого где-то сзади. Сосредоточился на точке контакта. Главное не торопиться. Мысленно прорисовываю не команды, а самую суть: «Служба. Защита. Движение. Быть опорой, а не грудой железа.»

Сначала ничего особенного не происходило. Только холод металла под ладонями и собственное упрямое ожидание, тупым гвоздём впившееся в затылок. «Ну же», — подначивал я себя мысленно. — «Неужели всё это — кузница, глина, угрозы Хромого, просто чтобы вот так вот тупо стоять и пялиться на кучу железа?»

И тогда не внутри меня, а снаружи, из самого воздуха вокруг каркаса родился звук. Низкочастотный, едва уловимый гул, будто где-то далеко проехала тяжелая телега по мостовой с пустыми бочкам. Мелкие железки на верстаке, обрезки проволоки, шайбы, пара гаек, задрожали и зазвенели, словно их тронули невидимой дрожащей рукой.

Я почувствовал, как глина в суставах Феликса ожила. Не просто подчинилась импульсу, а отозвалась. Она тронулась под пальцами, не сдвигаясь с места, будто её структура изменилась. Матовое, глухое свечение, скорее угадываемое, чем видимое, поползло по синим вкраплениям, как тусклый иней на внутренней стороне стекла. По каркасу пробежала вибрация, мелкая, как лихорадочная дрожь.

И тут же я заметил странность. Раньше я буквально видел, как магия, моя энергия, растекается по объекту ровным слоем, как масло по воде. Сейчас же… Сейчас она шла робко, прерывисто. До «головы», до «туловища» дотянулась легко. А вот до кончиков «пальцев» на правой руке, до сустава левой «стопы» будто спотыкалась, терялась, не доходила. Словно в проволоке были разрывы, о которых я не знал.

Правый кулак голема, состоявший из сплетения тонкой арматуры и мелких шарниров, облепленных глиной, дрогнул. Не сжался, а наоборот. С видимым, почти физически ощутимым усилием, с тихим скрипом непрочной механики, металлические «пальцы» начали распрямляться. На сантиметр. На два.

В груди что-то екнуло, это был короткий, яркий всплеск подлинного триумфа. Получается. Не фокус, не игры. Торжество магической инженерии: порядок из хаоса.

Краем глаза я уловил реакцию команды. Гришка замер, превратившись в каменное изваяние, только глаза сузились до щёлочек. Женька, не выдержав, сделал непроизвольный шаг вперёд, будто тянулся к чему-то невероятному. Митька затаил дыхание так, что у него даже скулы выступили. Сиплый прошипел что-то нечленораздельное, похожее на «чёрт…», и в этом одном слове было всё: страх, благоговение и дикий, первобытный восторг.

А потом этот хрупкий, сияющий миг лопнул.

Мой триумф длился ровно три секунды. Потом в дело вступила физика, но не та, что написана в учебниках, а своя, особая, подлая и безжалостная.

Внутренний резервуар, который я так бережно медленно пополнял последние дни, опустел. И не постепенно, а мгновенно, словно кто-то выбил пробку в самой глубине моей души. Боли не было в привычном понимании. Появилась пустота — тупая, сосущая где-то за грудиной, в солнечном сплетении. Голова закружилась, мир накренился. Я инстинктивно впился пальцами в холодный угол верстака, чтобы не рухнуть, и почувствовал на губах солоноватый привкус крови, сам не заметил, как прокусил щеку.

«Слабак!» — прошипел внутренний голос, полный презрения. — «Не рассчитал нагрузку. Опять».

Но сдаваться было нельзя. Не сейчас, не перед ними. Я стиснул зубы, глотая тошноту, и впихнул в эту ненасытную пустоту остатки воли, выжимая себя как лимон.

— ВСТАНЬ!!! — мысль-клин, мысль-приказ, уже не просьба и не договор, а отчаянная попытка силой заткнуть дыру в тонущей лодке.