Данилов. Тульский мастер 1

Глава 15

Следующие несколько дней прошли в напряжённом ритме, разорванном между фабрикой, где я погрузился в чертежи системы охлаждения, и кузницей, где мы с ребятами методично превращали руины в рабочее пространство. Однажды, ближе к вечеру, мне понадобились специфические напильники, которых не оказалось у Семёна. Пришлось идти в центр, в более крупный торговый ряд.

Я шёл по оживлённой центральной улице, погружённый в расчёты и практические размышления. Солнце начинало клониться к закату, отбрасывая длинные тени от каменных особняков и магазинов. Воздух был наполнен гулом голосов, скрипом колёс, цокотом копыт по булыжнику. Я пересёк мостовую, ступая уверенно, и мой взгляд, скользя по встречным потокам людей, на мгновение зацепился за группу из нескольких молодых людей на противоположном тротуаре.

Их было трое. Двое новые, незнакомые, щеголеватые, с пустыми, развязными лицами. Но центральной фигурой снова был он. Аркадий Меньшиков.

Мир словно поставили на паузу. Звуки улицы, крики торговцев, смех, скрип экипажей отступили на задний план, превратились в глухой, безразличный гул где-то далеко-далеко. Всё моё существо, каждое моё чувство, сфокусировалось на нём.

Он стоял, чуть отклонив голову, что-то рассказывая своим приятелям с кривой, напускной ухмылкой. А потом его взгляд, скользнув по толпе, наткнулся на меня.

И всё в нём замерло. Ухмылка сползла с его лица, как дряхлая маска. Его тело напряглось, будто его ударили током. Он не дёрнулся, не отпрянул, он застыл, окаменел. Его широко распахнутые глаза были прикованы ко мне через уличную толчею.

Я тоже остановился. Не потому, что испугался. А чтобы дать ему посмотреть. Чтобы он как следует прочувствовал каждую крупицу этого мгновения.

В его глазах бушевала буря. Я читал её, как открытую книгу. Ярость. Старая, такая знакомая, кипящая ненависть за все унижения. Но теперь её перекрывало нечто новое, куда более глубокое и дикое. Животный, иррациональный страх. Тот самый страх, что слышался в истеричных рассказах его наёмников о «демонах» и «проклятиях». Он смотрел на меня и видел не просто соперника, не просто физического противника. Он видел нечто непонятное, не укладывающееся в его картину мира. Нечто, что может сломать не только тело, но и разум. И этот страх был сильнее ненависти.

Я не менял выражения лица. Оно было абсолютно бесстрастно, как маска из льда и стали. Я не улыбался, не хмурился, не демонстрировал превосходства. Просто смотрел. Прямо. Спокойно. Неотрывно. Мой взгляд был тихим, бездонным колодцем, в который он боялся упасть.

Секунда растянулась в вечность. Его приятели, заметив его оцепенение, перестали хихикать и с недоумением уставились то на него, то на меня. Один из них что-то пробормотал, тыча его локтем в бок.

И Аркадий Меньшиков сломался.

Он резко, почти судорожно, отвёл взгляд. Он не выдержал моего молчаливого давления. Его лицо залила густая краска стыда и бессильной ярости, на висках заиграли желваки. Он что-то резко, сдавленно бросил своим спутникам, но не слова, а какой-то хриплый, звериный звук и, резко развернувшись, быстрым шагом пошёл прочь, расталкивая толпу. Его спутники, ошарашенные, бросились за ним, оглядываясь на меня с тупым недоумением и зарождающимися вопросами.

Я остался стоять на своём месте. Шум улицы постепенно вернулся, ворвался в сознание с прежней силой. Я медленно перевёл дыхание, которого сам не замечал, как затаил.

Я не почувствовал триумфа. Лишь холодное, безжалостное удовлетворение от точного расчёта. Психологическая атака на наёмников дала свои плоды. Их панические рассказы сделали за меня половину работы. Меньшиков был морально сломлен, его боевой дух подорван.

Но я не был настолько наивен, чтобы считать это концом. Напротив. Испуганный, униженный зверь, загнанный в угол, куда опаснее того, что бросается в открытую атаку. Прямая конфронтация, драка, даже наёмные убийцы, это методы, которые я уже научился парировать. Теперь он понял их неэффективность.

— Он не сдался, — пронеслось у меня в голове с кристальной ясностью. — Он просто понял, что простая драка не сработает. И что грубая сила против меня бесполезна.

Я тронулся с места, продолжая свой путь, но мысли уже работали в новом направлении, прокладывая возможные тропы его следующего удара.

Теперь будет что-то другое. Не кулаки и не обрезы. Интриги? Давление через отца? Через Вячеслава Ивановича? Использование своего административного ресурса, связей?

Он видел во мне угрозу, которую нельзя устранить физически. Значит, он попытается уничтожить меня социально, репутационно, по правилам того мира, в котором он вырос. И это делало его в десять раз опаснее. Война только что перешла на новый, куда более изощрённый и коварный уровень.

Следующие несколько дней я носил в уме рекомендацию Семёна Игнатьевича, как носят за пазухой заговорённую монету — бережно, с надеждой и некоторым трепетом. Мне позарез надо было найти того самого переплётчика, не зря же он был упомянут таким заговорщицким тоном, в нём что-то есть. Выбраться удалось только в один из вечеров, когда фабричный гудок пробил окончание смены, а обязанности в кузнице можно было на некоторое время передоверить Гришке.

Указанный Семёном переулок оказался в стороне от той улицы, тихий и глухой, словно заснувший десятилетия назад. Стены домов здесь были темнее, тротуары уже, а воздух неподвижнее. Искомый полуподвал обнаружился по слабому свету, едва пробивавшемуся сквозь пыльное, почти матовое окно у самой земли. Спуск по каменным, вогнутым посередине от тяжести лет ступеням вызвал странное чувство, будто я не просто вхожу в здание, а погружаюсь в иной, более древний и медлительный пласт реальности.

Дверь, низкая, из толстого дуба, с железными накладками, поддалась не сразу, с тяжёлым, противным скрипом. И этот звук словно сорвал печать с того, что хранилось внутри.

Воздух ударил в обоняние не резко, а навалился плотной, тёплой волной. Это был не просто запах. Это был коктейль из ароматов, говорящий о сути этого места: сладковатый дух старой, выдержанной кожи, резковатая нота столярного клея, терпкость пыли, въевшейся в бумагу за долгие годы, и под всем этим едва уловимый, горьковато-пряный шлейф сушёных трав и чего-то ещё, металлического, возможно, чернил или окисленного свинца.

Свет от лампы под зелёным абажуром на верстаке выхватывал из полумрака бесчисленные стопки книг, свитков в кожаных футлярах, ящики с металлическими литерами и инструментами непонятного назначения. Хаос был лишь кажущимся. Присмотревшись, я улавливал в расположении стопок и ящиков свою, тайную логику.

За верстаком, в лучах своего собственного, локального солнца, сидел хозяин этого царства. Сухонький старичок в далеко не новом, но безупречно чистом жилете и холщовых нарукавниках. Его сгорбленная спина и полная поглощённость работой делали его похожим на древнего алхимика над ретортой.

Только его ретортой был потрёпанный кожаный переплёт, а тонкие, костлявые пальцы с невероятной ловкостью и точностью сшивали его прочной суровой нитью. Он не подал вида, что заметил мой приход, но я понял, что он не упустил этот факт из виду. Тишину нарушал лишь скрип иглы, проходящей через кожу, да моё собственное, внезапно громкое дыхание.

Я постоял мгновение, давая глазам адаптироваться, и сделал шаг вперёд. Скрип половицы под ногой прозвучал, как прощальный лебединый крик.

— Если мебель перетягивать — это не ко мне, — проговорил он, не отрывая взгляда от работы. Голос его был негромким, слегка хриплым, и в нём не было ни раздражения, ни интереса, лишь констатация факта, словно он разговаривал с призраком. — И дешёвых романов, от которых слезятся глаза, тоже не держу.

Я подошёл ближе, к самому краю верстака, заваленного инструментами, катушками ниток и обрезками кожи. Он всё ещё не смотрел на меня, всё его внимание было поглощено идеальным стежком.

— У меня к вам дело не по переплёту, — сказал я, понизив голос почти до шёпота, боясь нарушить заклинание, что витало в воздухе. — По оценке. И, возможно, по поиску.

Только тогда его пальцы замерли, заканчивая очередной стежок. Он медленно, как бы нехотя, отложил в сторону шило и поднял голову. Его лицо было изрыто морщинами, но не дряхлое, а скорее высеченное временем из старого, прочного дерева. Но главное — его глаза. Увеличенные толстыми линзами очков, они были не по-старчески мутными, а острыми, пронзительными, цвета старого свинца. Они пробежали по мне с головы до ног, производя быстрый, безошибочный анализ. Я почувствовал, как под этим взглядом стирается моя внешняя оболочка гимназиста, племянника Горохова, рабочего. Этот человек смотрел глубже, пытаясь разглядеть саму суть, намерение, что привело меня сюда.

— Оценка? — переспросил он, снимая очки и методично протирая их небольшим кусочком замши. — Что ж. Показывай.

Я осторожно, почти с благоговением, достал из внутреннего кармана своё сокровище — книгу «О свойствах материй и внушении воли». Я развернул её из мягкой холстины, в которую она была упакована до моего вмешательства, и положил на свободный угол верстака, прямо в круг света от лампы.

Он не стал сразу хватать её. Сначала просто смотрел. Молча. Его взгляд скользил по переплёту, по стёртому тиснению, по углам, укреплённым когда-то рукой мастера. Потом, движением, полным неспешного, почти ритуального уважения, он взял книгу в свои руки. Его длинные, чуткие пальцы обвели корешок, провели по краям страниц, ощупали кожу. Казалось, он читал её историю не через текст, а через саму материю.

— Любопытный экземпляр, — прошептал он наконец, и в его ровном, безжизненном голосе появились первые живые нотки глубочайшего профессионального интереса. — Не академического издания. Шрифт… не здешний. Бумага… особая, чувствуется ручная работа. — Он бережно открыл книгу, пробежался по страницам, кивая сам себе, будто сверяясь с невидимым каталогом в своей голове. — Береги её. Такие вещи… они на вес золота. А чаще и вовсе бесценны. Их не покупают. Их находят. Или они находят тебя.

— Я это понял, — тихо ответил я, чувствуя, как в груди замирает надежда. — Именно поэтому и пришёл. Мне нужны… похожие источники. Знания.

Он закрыл книгу и снова посмотрел на меня поверх очков. Его взгляд стал тяжёлым, взвешивающим, оценивающим уже не книгу, а меня самого.

— Источники бывают разными, — произнёс он медленно, с расстановкой, вкладывая в каждое слово скрытый смысл. — Не все они лежат на полках. И не все… безопасны для непосвящённого. Некоторые знания… они как ртуть. Удержишь, то станешь сильнее. Упустишь, и они отравят всё вокруг.

Он не сказал «нет». Он не захлопнул дверь. Он лишь обозначил границы, предупредил о рисках, дал понять, что путь этот не усыпан розами. И в этом осторожном предупреждении было больше надежды и потенциального доверия, чем в любой готовой помощи.

— Я понимаю риски, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — И готов платить. Не только деньгами.

Аристарх (я мысленно дал ему это имя, оно, казалось, идеально подходит ему) внимательно посмотрел на меня. В глубине его свинцовых глаз, казалось, мелькнула искорка чего-то — то ли любопытства, то ли одобрения, то ли того и другого вместе в неравных пропорциях.

— Возможно, — произнёс он наконец, сдвинув в сторону книгу тем же бережным движением. — Оставь её мне на неделю. Переплёт требует реставрации, иначе рассыпится. А пока… возвращайся к своей работе. Если будут какие новости, я дам знать.

Я кивнул, понимая, что это всё, что я могу получить сейчас. Это был не отказ, а испытание. Он снова надел очки, взял в руки шило и вернулся к прерванной работе, словно наш разговор был лишь кратким перерывом в его вечном диалоге с книгами. Но я заметил, как его взгляд на прощание скользнул по моим рукам, загрубевшим от фабричного труда и недавних работ в кузнице, и в этом взгляде было нечто вроде уважения.

Я развернулся и вышел, снова преодолев сопротивление тяжёлой дубовой двери. Воздух вечернего переулка показался невероятно свежим и холодным после немного спёртой, насыщенной атмосферы лавки. Я сделал глубокий вдох, чувствуя лёгкое головокружение. Дверь в мир магических знаний не была захлопнута. Она была приоткрыта на крошечную, но вполне ощутимую щель. И сейчас этого было достаточно. Первая ниточка была намотана на клубок.

Я шёл по темнеющим улицам, и в голове моей уже строились планы. Нужно было ускорить обустройство кузницы. Нужно было сделать первый доход, чтобы иметь чем платить за будущие знания. И нужно было быть готовым к тому, что, когда Аристарх (я только сейчас понял, что так и не спросил, как его зовут на самом деле) «даст знать», игра пойдет по совершенно новым, неизведанным правилам.

Вечер уже окончательно вступил в свои права, окрашивая небо над Тулой в густые синие тона, когда я возвращался в Собачий переулок. В кузнице предстояло проверить, как ребята справились с поставленными задачами, да забрать чертежи.

Стоило почти подойти к воротам, как моё внимание привлекло движение у забора. Группа ребятишек, человек пять-шесть, стояла в нерешительности, перешёптываясь и толкая друг друга локтями. Самому старшему из них было лет десять, не больше. Они были одеты бедно, но чисто, а их лица, загорелые и веснушчатые, выражали смесь страха, любопытства и решимости. Увидев меня, они замерли, словно стайка воробьёв, застигнутая врасплох.

Я остановился, не желая их спугнуть. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами. До них, очевидно, уже дошли слухи о «новом кузнеце», и они, как и все в округе, не знали, чего от меня ждать, доброты или грубости. Я видел, как их взгляды скользят по моей одежде, по рукам, по лицу, пытаясь прочитать ответ.

Наконец, самый смелый, коренастый мальчуган с вихром тёмных волос, отделился от группы и, сделав два робких шага вперёд, протянул мне то, что он сжимал в руке.

— Дядя… кузнец… — пропищал он, голос его дрожал от волнения. — Это… это же можно починить?

В его ладони лежала незамысловатая, но явно любимая игрушка — деревянная вертушка-пропеллер на палочке. Одна из её лопастей была переломлена пополам и висела на тонкой щепке, делая всю конструкцию бесполезной.

Я взял игрушку. Дерево было гладким, отполированным многочисленными прикосновениями маленьких пальчиков. Я почувствовал, как замирает дыхание не только этого мальчика, но и всей его группы детишек. Их судьба, их вера в чудо или в разочарование, висела на волоске.

— Сейчас посмотрим, — сказал я тихо, не смотря на них, чтобы не смущать их ещё больше.

Я открыл дверь и шагнул в кузницу. Ребята не пошли за мной, остались стоять у входа, вытянув шеи, хотя дверь я оставил распахнутой. Внутри ещё пахло свежей штукатуркой и деревом. Я подошёл к верстаку, где в беспорядке лежали обрезки проволоки и щепки. Мне не понадобился горн или молот. Потребовался лишь небольшой обрывок мягкой тонкой проволоки и щепка потоньше.

Я действовал быстро и уверенно. Приставил сломанную лопасть на место, аккуратно прижал её подготовленной щепкой-шиной и в несколько витков надёжно, но не туго, обмотал проволокой. Весь процесс занял меньше минуты. Я подул на место «операции», сдувая несуществующую пыль, и провернул пропеллер. Он сделал неуверенный виток, потом второй, и на третьем уже весело зажужжал, его новая лопасть работала наравне со старой.

Я вышел обратно к детям и протянул игрушку мальчику. Тот взял её с недоверием, повертел в руках, а потом его лицо озарила такая яркая, безудержная радость, перед которой меркли все мои инженерные триумфы и магические победы.

— Крутится! — восторженно крикнул он, и его восторг моментально передался остальным. Дети столпились вокруг него, наперебой трогая вертушку, их страх исчез без следа, сменившись ликованием.

Тут же, из-за спин мальчишек, вынырнула девочка лет восьми, с двумя аккуратными косичками и огромными, серьёзными глазами. Она молча, с важным видом, сунула мне в руку что-то маленькое и липкое. Я разжал ладонь. Там лежала слегка примятая, засахаренная ягодка клубники, блестящая, как крошечный рубин.

— Это вам, — торжественно произнесла она. — За вертушку.

Я посмотрел на эту ягоду, потом на сияющие лица детей. И впервые за долгое время я почувствовал, как по моему лицу расплывается не сдержанная улыбка стратега, а самая что ни на есть настоящая, широкая и тёплая улыбка. Не было расчёта, не было желания построить репутацию. Была просто радость.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Очень вкусная плата.

С визгом и смехом, размахивая исправной вертушкой, как знаменем, детвора помчалась прочь по переулку, их быстрые ноги поднимали облачка пыли. А счастливые крики долго ещё были слышны в вечерней тишине.

Я отправил ягоду в рот. Она была кисло-сладкой, чуть терпкой, и на удивление, вкусной. Это был вкус настоящей, простой жизни. И он стоил того, чтобы за него бороться.