Данилов. Тульский мастер 1

Глава 21

Феликс дернулся всем телом, резко, некрасиво, как марионетка, которую дёрнули за все нитки разом. Левая «нога», неуклюжая конструкция из труб и проволоки, оторвалась от каменного пола на несколько сантиметров, не больше, и застыла в этом неестественном, пародийном подъеме.

И тогда по глине, этой идеальной, отзывчивой синей глине, пошли трещины. Не микроскопические, а глубокие, распространявшиеся с отчетливым шелестящим звуком, что добавляло жути. Они расползались от суставов, как паутина безумия, иссушая и уродуя материал. Синее свечение погасло, сменившись тусклым, землистым цветом распада.

Каркас закачался, медленно, но неумолимо. Он потерял ту хрупкую внутреннюю гармонию, которую я на секунду ему подарил. Равновесие было не просто нарушено, его буквально стёрли с лица земли.

Падение казалось бесконечно долгим. Феликс не рухнул, он осел, и сложился, как подкошенный. Левый бок ушёл первым, с глухим звоном металла о камень. Следом раздалась целая какофония: лязг ломающихся проволочных ребер, звон отлетающих гаек и болтов, скрежет по полу и, наконец, финальный, утробный грохот всего исполина, от которого осыпалась сажа в трубе.

Эхо этого краха долго катилось под сводами кузницы, постепенно растворяясь в воцарившейся тишине. Тишине, которая для меня сейчас была громче любого грохота.

Над местом падения взметнулось и, зло клубясь, повисло в луче фонаря большое облако пыли. В нём кружились микроскопические частички глины и ржавчины. А внутри этого облака лежала груда. Уже не голем, не прототип, а просто груда искорёженного каркаса и потрескавшейся, мёртвой глины.

Всё. Финита ля комедия. Конец эксперимента.

Я отвел взгляд от груды металлолома и медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, посмотрел на ребят.

Картина была как с полотна какого-нибудь жанрового художника — «Разочарование изобретателей». Только без излишнего пафоса.

Гришка стоял неподвижно. Его лицо, обычно выразительное, сейчас стало гладким, как поверхность воды перед бурей. Но вот в глазах. В глазах буря бушевала вовсю. Он смотрел не на поверженного Феликса, он смотрел на меня. Его взгляд был живым щупом, пытающимся за долю секунды просканировать: сломлен ли я, паникую ли, или ещё что-то осталось в запасе. Кулаки его были сжаты так, что на смуглых костяшках пальцев проступила мертвенная белизна.

Женька выдохнул. Воздух вышел из него, а вместе с воздухом, казалось, ушла и вся его напускная уверенность. Он обмяк, плечи съехали вперёд.

— Всё… — прохрипел он глухо. — Всё к чертям собачьим.

Общая атмосфера в кузнице изменилась кардинально. Ещё минуту назад здесь витал дух ожидания, почти что священного трепета перед таинством созидания. Теперь же тут пахло пепелищем разочарования. Их «чудо», их первый большой совместный проект, их гордость лежала разбитой вдребезги и от него остался только звон в ушах да едкая пыль в горле. Восторг умер, не успев толком родиться. И виноват в этом был я, слишком много и слишком рано я на себя взял.

Физически я едва стоял. Ноги были ватными, подкашивались в коленях, и лишь упрямство, то самое, которое я принёс из своего прошлого, держало тело вертикально. Губы онемели, во рту стоял тот самый знакомый, металлический привкус крови. Я провёл языком по внутренней стороне щеки, нащупал мелкие ранки от зубов. Ладони, только что лежавшие на каркасе, теперь предательски дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я сжал их в кулаки, вогнав ногти в кожу, чтобы болью заглушить этот неприятный тремор.

Но внутри царила не злость, не ярость, даже не разочарование в привычном смысле. Царило холодное, леденящее душу понимание. Это был не провал, это был такой результат. Чёткий, недвусмысленный, как цифра на измерительном приборе.

Мысль пронеслась, отточенная и быстрая, как лезвие: «Ты вложил душу в систему, не понимая её фундаментальных законов. Моих скудных пока запасов силы как раз хватило бы, будь система верной. Не хватило знания механики магии этого мира, которая резко отличалась от той, к которой я привык в прошлой жизни. Я пытался выстрелить из ружья, не зная, что оно неправильно заряжено, а ствол забит песком и получил логичный результат — хлопок и копоть в лицо.»

Это был диагноз, и, как любой хороший диагноз, он не оставлял места эмоциям.

Сейчас самое главное — не поддаваться слабости и не показывать её перед ребятами. Просто стоять безмолвным столбом тоже неприемлемо, двигаться нужно было сейчас. Не телом — оно всё ещё предательски слабое, а волей. Волей, которая у меня всегда оставалась в резерве, на самый крайний случай.

Я сделал глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие до предела. Воздух пах пылью и чем-то горелым. Выдох. И вместе с выдохом я вытолкнул из себя остатки слабости, тщетно пытающегося прорваться наружу нелепого отчаяния, этой дурацкой дрожи в руках. Плечи сами собой расправились. Подбородок приподнялся. Я стёр с лица всё, что могло там быть лишнего — бледность, усталость, разочарование и натянул на него давно отрепетированную, железную маску холодной концентрации. Маску мастера, который видит не катастрофу, а… интересные данные.

Повернулся к своим ребятам. К этим трём сломленным надеждам и одному оценивающему взгляду. Голос, когда я заговорил, был низким, немного хриплым от напряжения, но на удивление твёрдым.

— Не паникуйте, — сказал я четко, отсекая пространство для паники одним лишь тоном. — Это не провал.

Женька поднял на меня взгляд, полный немого вопроса: «А что это, по-твоему, было? Цирковое представление?»

— Это всего лишь новые вводные для расчётов, — продолжил я, делая ударение на слове «вводные», как на чём-то само собой разумеющемся. Я шагнул к груде, которая ещё недавно была Феликсом, и небрежно ткнул носком сапога в один из сломанных шарниров. — Смотрите. Здесь имеет место ошибка в распределении нагрузки. Каркас не выдержал не потому, что слабый, а потому что сила приложена неверно. Выходит, что я не совсем правильно рассчитал.

Потом я присел на корточки, отломил кусок неожиданно быстро высохшей, потрескавшейся глины с «предплечья». Раздавил его в пальцах, показав им серую, безжизненную пыль.

— А здесь не тот состав глины, — сказал я наверно больше для себя. — Слишком быстро сохнет, теряет связь. Колчин, видать, старый хитрец, дал глину для горшков, а не для механики.

Я поднялся, отряхнул руки. Смотрел на них по очереди: на Женьку, который теперь слушал, впитывая каждое слово, на Митьку, который убрал ладонь с лица и смотрел на глиняную пыль у меня в руках с внезапным профессиональным интересом, на Сиплого, который всё ещё стоял, прислонившись к стене, но теперь его голова была чуть повёрнута, а уши настороженно ловили каждое слово.

— Это был прототип, — сказал я, и в голосе впервые зазвучала не фальшивая уверенность, а настоящая. — Первое изделие, сколоченное на коленке. Вы разве ждали, что первый паровой двигатель сразу поедет? Или первая винтовка с первого раза попадёт в цель? Чушь. Но каждый надеется, что у него получится именно с первого раза.

Я обвёл взглядом кузницу, верстаки, их лица.

— Механика теперь понадобится немного сложнее, чем я в первый раз заложил. Магия тем более сложная. Мы разберём эту кучу по винтику. Поймём, где согнулось, где треснуло, пересчитаем, переделаем. Сделаем каркас крепче, найдём глину верную. Это и есть магическая инженерия. Не прыжок к успеху через пропасть, это скорее мост. И его строят, роя ямы под опоры, меняя первые, кривые балки. И только идиоты на этом этапе опускают руки.

Я замолчал, давая словам осесть. Воздух в кузнице уже больше не был отравлен безысходностью. Он был тяжёлым, да. Напряжённым, согласен. Но в нём теперь снова появилось движение: мысль, анализ, азарт от решения сложной задачи. Они смотрели уже не на груду металла, а на проблему. А любую проблему можно решить, если приложить достаточно усилий.

Женька первым кивнул, медленно, обдуманно.

— Переделаем, значит, — буркнул он, и в его голосе была уже не тоска, а вызов.

Митька вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу, и его глаза загорелись прежним огнём.

— А если каркас из уголков, а не из проволоки? И пружины вот тут, в суставе…

Сиплый наконец оторвался от стены, и повернулся. Не сказал ничего. Просто посмотрел на меня, потом на «Феликса», и в его скептическом взгляде появилась тень уважения. К моему хладнокровию, и умению перевернуть поражение в учебное пособие.

Гришка так и не сказал ни слова, но его сжатые кулаки разжались. Он молча склонил голову в том самом, едва заметном кивке, который значил больше любых слов: «Ладно. Игра ещё не кончена. Продолжаем.»

Момент сомнений был исчерпан. Воздух, ещё недавно густой от разочарования, теперь циркулировал с новой, рабочей энергией. Пора было ставить точку, но не на этой сцене, а на сегодняшнем дне, и без сантиментов.

— На сегодня всё, — сказал я, и голос снова приобрёл тот ровный, командирский оттенок, который не оставлял места для дискуссий. — Расходимся. Завтра утром уборка и разбор полётов. С чертежами, с новыми расчётами и с этой кучей железа. Будем искать, где накосячили.

Я не ждал ответа. Повернулся к верстаку, сделав вид, что изучаю разложенные там зарисовки, давая им пространство для манёвра. В поле зрения я удерживал лишь отражение в темном стекле погашенного запасного керосинового фонаря.

Первым зашевелился Женька. Он не просто ушёл, он сгрёб в охапку свой фартук, повесил на стену и тяжело ступил к выходу, но теперь его шаги были не волочащимися, а уверенными, деловитыми. Как у рабочего после сложной, но теперь понятной задачи. «Переделаем, значит», — эхом отозвалось в его походке.

Митька кивнул сам себе, что-то бормоча под нос про уголки и пружины, и потянулся к крюку, чтобы повесить фартук. Он уже не уходил с поражением — он уходил обдумывать новое решение. Инженерная челюсть вцепилась в проблему, и он её не отпустит.

Сиплый, наш тихоня-наблюдатель, бросил последний оценивающий взгляд на «Феликса», потом на меня. В его взгляде не осталось и тени презрения, лишь констатация: «Не сломался, значит продолжаем». Он молча вышел, притворив за собой дверь с тихим щелчком.

Последним оставался Гришка. Я слышал, как его сапоги медленно, не спеша, приблизились ко мне. Я не обернулся. Парень остановился в шаге позади, на границе моего личного пространства. В отражении в стекле я видел его лицо — всё так же бесстрастное, но уже не каменное. В нём явно читалась работа мысли.

— Завтра, значит, — произнёс он не вопросом, а утверждением.

— Завтра, — так же ровно подтвердил я, наконец поворачиваясь к нему. — Всё завтра.

Гришка выдержал паузу, его тёмные глаза впивались в меня, будто пытаясь найти трещину в броне. Не нашёл, а то, что он увидел, его устроило. Не всемогущего волшебника, а расчётливого стратега, который даже от падения умеет оттолкнуться, чтобы сделать следующий шаг. Он медленно, почти незаметно кивнул. Не «да, шеф», а скорее «понял, принял, продолжаем».

— Всё под контролем, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово было будто отчеканено из стали.

Он задержался ещё на секунду, затем развернулся и пошёл к выходу. Его уход был не бегством, скорее тактическим отступлением на позиции. Дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Я остался один в центре этого молчаливого зала, лицом к лицу с поверженным големом, с разгромом своих амбиций и с гулким, горьким, но уже не отравляющим эхом поражения. Наедине с вопросом, на который предстояло найти ответ. Но точно не сегодня.

Стоять больше не было сил. Ноги, эти предательские столбы из костей и плоти, подкосились сами собой. Я не сел на ящик у верстака, я рухнул на него, и старые доски жалобно скрипнули, приняв на себя всю тяжесть моей усталости и физического опустошения.

Теперь, когда мне не перед кем стараться выглядеть бравым солдатом, пришёл откат. Ощущения накатывали волнами, каждая противнее предыдущей. Тело больше не было моим, став чужим, ватным, непослушным. Попытка сжать пальцы в кулак вызвала лишь слабую, болезненную дрожь в предплечье. Мысли, обычно быстрые и острые, теперь вязли, как в патоке.

«А ты что думал?» — булькало где-то в глубине черепа. — «Что за месяц игр с глиной и проволокой перепрыгнешь через столетия накопленных знаний местных алхимиков, инженеров, этих… волшебников? Что ты, даже не студент, одним махом научишься тому, на что в прошлой жизни потратил столько лет?»

В горле стоял ком, уже не эмоциональный, а самый что ни на есть физический, будто я наглотался той самой едкой пыли от высохшей глины с привкусом перегоревших проводов и собственной крови. И ещё чего-то горького, что я с годами научился узнавать: вкус поражения избыточной самонадеянности. Но, это не конец, это только начало.

Я поднял голову. Взгляд, лишённый фокуса, скользнул по знакомым контурам кузницы. По наковальне, тёмной и молчаливой. По ряду аккуратно развешанных молотов. По кожаным фартукам ребят на вешалке, они висели ровно, торжественно, почти как мундиры после парада. Идеальный, вымеренный порядок вокруг.

И дикий, неубранный хаос внутри.

Контраст был настолько вопиющим, настолько кричащим, что из груди вырвался не смешок, а нечто среднее между стоном и хрипом. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя холодную, липкую влагу у висков. Нет, не слёзы, вот ещё, просто пот.

Я сидел в центре своего маленького, завоёванного с таким трудом царства, среди инструментов и планов, и чувствовал себя не королём, а мальчишкой, который только что устроил пожар в собственной крепости. Теперь придётся тушить и строить заново. И знать, что первый камень лёг криво, значит именно с него и начнём.

Постепенно я начал приходить в себя. Сначала я видел просто размытые пятна в полумраке: тёмный массив горна, блеклое пятно окна, затянутого вечерними сумерками, смутные очертания верстаков. Потом зрение, будто нехотя, начало фокусироваться. И каждая деталь впивалась в сознание с особой, ядовитой чёткостью.

Феликс, вернее, то, что от него осталось. лежал в позе, напоминающей раненого жука, опрокинутого на спину. Проволока торчала в разные стороны, как сломанные рёбра. Синяя глина, ещё час назад живая и податливая, теперь выглядела как засохшая грязь на подошве, потрескавшаяся и серая. Луч фонаря падал на неё под углом, выхватывая жалкие блики на металле. Это не было трагедией. Это было наглядным пособием по глупости и толчком к новому шагу, новым действиям.

Я перевёл взгляд. На верстаке, в идеальном порядке, разложены инструменты. Молотки от тяжёлой кувалды до лёгкого рихтовочного были выстроены по размеру. Зубила, пробойники, клещи, каждый на своём месте, отмытые от ржавчины и масла.

Теперь такой же порядок надо навести и в моих познаниях магии этого мира. Сегодняшний провал и есть огромный стимул к саморазвитию, самосовершенствованию. Я теперь прекрасно понимаю, что задача, которую я перед собой поставил, вполне выполнима, просто исполнение надо менять в корне.

Рука сама потянулась к внутреннему карману, и пальцы наткнулись на угловатый контур блокнота. Того самого, в который я заносил расчёты, эскизы, списки материалов. Чей кожаный переплёт был уже изрядно потёртым по краям. Такой простой и безотказный инструмент.

Я вытащил его практически машинально, ведь бумага была единственным, что могло в данный момент структурировать всё, что крутится сейчас у меня в голове. Единственный материал, который пока подчинялся мне безоговорочно, на котором хаос мыслей можно было разложить по полочкам, пронумеровать и обвести в рамочку.

Открыл на чистой странице, ровные клетки замерли в ожидании. Я взял карандаш и нажал на бумагу. Грифель заскрипел, оставляя жирную, тёмную черту, линию старта.

Я вывел два слова: крупно, блоком, без каких-либо украшательств.

«ЧТО ДАЛЬШЕ???»

Вопрос повис в тишине, воплощённый в графите и целлюлозе. Но то был не панический крик, а трезвая рабочая постановка задачи. С неё всё и начнётся, с этого простого, чёрного на белом, вопроса.

Эта фраза «ЧТО ДАЛЬШЕ?» смотрела на меня с бумаги бездушной надписью. Она не требовал от меня эмоций, только алгоритма. Мозг, заторможенный физическим и магическим истощением, начал раскручиваться с противным, скрипучим усилием, как ржавый маховик. Я уставился на эти два слова, пока они не расплылись в глазах, и начал мысленно раскапывать эту кучу проблем, пытаясь нащупать корни.