Данилов. Тульский мастер 1

Глава 23

Назавтра, во время утреннего визита в кузницу, где царила мрачная, но деятельная тишина разбора «останков» Феликса, я заявил Гришке, что он мне нужен. На весь день.

— По какому делу? — буркнул он, не отрываясь от схемы разобранного шарнира.

— По делу приобщения к цивилизованной жизни студенческой молодежи, — ответил я, уже надевая менее потрёпанный пиджак. — Или ты хочешь, чтобы твой начальник ходил в институт в рваных сапогах и с мешком из-под картошки? Идём.

Гришка ответил не сразу. Он молча отложил чертёж, смерил меня взглядом, в котором читалась целая гамма эмоций: от «опять эти твои причуды» до глуповатого любопытства. Потом беззвучно выругался себе под нос, скинул промасленный фартук и кивком дал понять, что готов.

Тула встретила нас утренней суетой. Воздух был свеж, пах дымом, хлебом и конским навозом — стандартный городской коктейль. Мы свернули с Собачьего переулка на более людные улицы, и Гришка невольно стал идти ко мне ближе, его взгляд беспокойно скользил по толпе, выискивая знакомые или враждебные лица. Старая привычка. Я же шёл расслабленно, но с той внутренней собранностью, что не позволяла никому задеть меня за живое.

Рынок, к которому мы вышли, был не тем Житным, где брал заказы Карпович, а более обширным, «всеядным». Здесь торговали всем, от живности и овощей до скобяного товара и готового платья. Гул стоял оглушительный: крики зазывал, блеяние овец, скрип телег, перебранки. Гришка нахмурился, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Его стихия тихие переулки и теперь ещё кузница, а не этот людской муравейник, от которого он уже отвык.

— Ты ищешь что-то? — перекрикивая шум, спросил он.

— Форму, — кратко бросил я, прокладывая путь к рядам, где торговали тканями и готовой одеждой.

Форма. В Российской Империи, особенно в технических вузах, к этому вопросу относились с почти военной серьёзностью. Студент Императорского Тульского технического иснтитута (именно таким было его полное название) обязан был являться в строго установленном виде. Не просто сюртук, а мундир. Я подошёл к лавке, где на манекенах красовались образцы: тёмно-зелёное сукно, чёрный бархатный воротник, позолоченные пуговицы с имперским орлом. Фуражка с зелёным околышем и чёрной тульей. Всё строго, без излишеств, но с налётом казённого величия.

— Мерку снимем? — подскочил приказчик, щеголь в крахмальной сорочке.

— Мерьте, — кивнул я.

Пока тот с гибкой лентой обходил меня, я изучал качество. Сукно — добротное, шерстяное, плотное. Не аристократическая тонкость, но на годы носки. Швы ровные, частые. Фурнитура — настоящая золочёная бронза, а не крашеный сплав. Хорошо. Я ненавидел формальности, но уважал качество. Эта форма была не просто одеждой, то была униформа для новой кампании.

— Пальто-сюртук для осенне-весеннего времени? Шинель зимняя? — продолжал приказчик, записывая цифры в книжечку.

— Всё, что положено по уставу заведения, — сказал я. — И чтобы к первому сентября было готово.

— О, так вы, выходит, в университет? — оживился торговец. — Сделаем, непременно сделаем! У нас весь генеральский состав обмундировывается! Можем и петлицы со знаками отличия пришить, коли курс известен…

Я отбился от его рвения, заказав только самое необходимое. Гришка всё это время стоял в стороне, созерцая манекен в фуражке с таким выражением, будто видел инопланетянина. Когда я расплатился авансом (деньги дяди, наконец-то, пошли на дело), он фыркнул:

— И ты в этом ходить будешь? Как… чинуша какой.

— В этом, — подтвердил я. — Теперь портфель.

Портфель. Не котомка, не сумка, а именно портфель символ принадлежности к образованному сословию. Мы нашли кожевенную лавку на отшибе рынка. Хозяин, сухой старик с руками цвета дублённой кожи, молча выслушал мои требования: кожа телячья, плотная, но не грубая; простой, но добротный замок; внутреннее отделение для бумаг, петли для пера и циркуля; никаких излишних украшений. Он кивнул, и достал из-под прилавка уже готовый экземпляр, явно сшитый не вчера, но в отличном состоянии.

— Служил верой и правдой, — хрипло пояснил старик. — Хозяин в отставку вышел, продал. Кожа как новая, внутри подкладка цела.

Я взял его в руки. Кожа была тёплой, живой, с едва уловимым запахом лаванды и хорошего ухода. Замок щёлкнул чётко, без заеданий. Внутри — аккуратные карманы из толстого атласа холста. Идеально. Я без торга заплатил требуемую сумму, оно того стоило.

Дальше пошла мелочёвка, но от неё зависело удобство ежедневной службы. В писчебумажной лавке я выбрал тетради в коленкоровых переплётах, не самые дешёвые, бумага должна была не расползаться от чернил. Перья стальные, «рондо», коробкой. Держатель для них, сделанный из тёмного дерева. Циркуль не игрушечный, а настоящий, инженерный, с твёрдыми стальными ножками и микрометрическим винтом для точной установки. Кронциркуль для измерения толщин. Резко пахнущие фиолетовые чернила в стеклянной банке. Линейка масштабная, треугольник. Каждый предмет я проверял с тем же придирчивым вниманием, с каким проверял качество стали для оси пресса.

Гришка молча наблюдал за этой методичной, почти ритуальной закупкой. Его первоначальный скепсис постепенно сменялся сосредоточенным интересом. Он видел, что я выбираю не просто «штуки». Я комплектовал арсенал. Так же, как мы комплектовали инструменты для кузницы.

Когда наконец, со скрипящей под тяжестью покупок сумкой мы вышли из лавки, он наконец не выдержал. Мы остановились в тени чугунного навеса у колодца. Я вытер со лба пот (дело-то было хлопотное) и приготовился выслушать его очередной саркастический комментарий. Он назревал всю дорогу.

— Ну что, Григорий, — спросил я первым, поправляя тяжёлый портфель на плече. — Впечатлён процессом? Или для тебя учёба — это всё ещё про «перья да бумажки»?

Жара, поднявшаяся к полудню, смешала все запахи рынка в одну густую, тягучую массу. Я поставил тяжелый портфель на каменный бортик и, достав из кармана чистый, хоть и слегка замусоленный платок, вытер шею и лицо. Покупки лежали у наших ног как материальное доказательство грядущих перемен.

Гришка прислонился к стойке колодца, скрестив руки. Его взгляд блуждал по толпе, но мысли были явно здесь, со мной. Он переваривал увиденное.

— Перья, бумажки, циркуль… — Он фыркнул, но без прежней язвительности. Скорее, с некоторым недоумением. — Всё это, конечно, занятно. Но, Алексей, — он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью. — Ты же не для галочки это всё покупал. Я видел, как ты швы проверял на форме, как замок на портфеле щёлкал. Ты ж… как на задание снаряжаешься. Серьёзное.

Я не стал улыбаться. Он попал в точку, и это радовало.

— Вся жизнь задание, Гришка. Только уровни сложности разные. Раньше задание было не сдохнуть в угольном цеху и не получить кирпичом по башке от Меньшикова. Потом — отбить кузницу и собрать команду. С этим справились. Теперь уровень повышается.

Я выпрямился, глядя поверх рыночных рядов на смутные очертания заводских труб вдали.

— Институт — это не про то, чтобы отсидеть лекции и получить корочку. Это изучение карты мира, в который мы пытаемся встроиться. Там свои законы, теории, связи. Ты не можешь строить паровой двигатель, не зная термодинамики. Не можешь делать голема, не понимая… ну, той самой ерунды про резонансы. Там, в этих стенах, лежат ключи. К реальным заказам, к патентам, к людям, которые принимают решения, а не просто машут кулаками в переулке.

Гришка слушал, не перебивая. Его лицо было напряжённым.

— А мы? Мы тут что? — спросил он наконец, кивнув в сторону, где, в принципе, должен был быть Собачий переулок. — Тыльная база?

— Тыловая база, — поправил я. — Которая должна окончательно стать крепостью. Пока я буду рыться в книгах и налаживать связи там, здесь всё должно работать без сбоев и приносить доход. Да и вам пора расти. Я не могу каждую прокладку для Карповича лично вырезать. Ты моя правая рука здесь. Митька, Женька, Сиплый — пальцы. Вы должны научиться работать без моего постоянного присмотра. И решать задачи, причем не только кузнечные.

— То есть, ты нас… бросаешь? — в его голосе не было обиды, но от слов повеяло холодком.

— Наоборот. Я вас повышаю. С уличной бригады до управляющих филиалом. С тем лишь условием, — я сделал паузу, чтобы слова легли точно, как гвозди, — что филиал не загнётся от первой же проблемы. Что качество не упадёт. Что вы не начнёте решать споры старыми методами, с кулаками и ножами. И что будете учиться, может, и не по книжкам, но учиться. Читать чертежи, считать сметы, вести переговоры с поставщиками. Хромой не последняя инстанция в нашем мире.

Гришка долго молчал. Он смотрел куда-то внутрь себя, примеряя новую роль. Роль не самого крутого пацана в переулке, а управляющего. Ответственного. Это было страшнее любой драки.

— А если не выйдет? — спросил он тихо.

— Значит, я ошибся в людях. А я, — я позволил себе лёгкую, загадочную ухмылку, — не люблю ошибаться. И тебе не советую начинать.

Он вздохнул, оттолкнулся от колодца и наклонился, чтобы поднять самую тяжелую сумку.

— Ладно, начальник, понял. Буду тут рулить, пока ты науки глотаешь. Только… — Он метнул на меня быстрый, острый взгляд. — Ты же нас без присмотра не оставишь? Я, по-честному, вообще не представляю, как мы справимся без тебя.

— Ничего не бывает легко, Григорий, — сказал я, поднимая портфель. Он был тяжелым, но эта тяжесть была приятной. — Это инвестиция, долгая и сложная. Игра на повышение. Ты либо в неё веришь, либо…идёшь обратно, выбор за тобой.

Он не ответил. Просто кивнул, взвалил сумку на плечо и тронулся в сторону переулка, прокладывая путь через толпу. Но в его спине, в его походке, уже читалось согласие со мной, принятие правил новой, более сложной и опасной игры. И я знал, он в ней не сломается.

Вечер в кузнице был особенным. Дневная суета осталась за толстыми стенами, а внутри воцарялась тихая, основательная пора подведения итогов. Горн уже потух, и от него шло ровное, сухое тепло, как от печки-лежанки. Последние лучи солнца, пробиваясь через запылённое слуховое окно, резали полумрак золотистыми клиньями, в которых медленно кружилась мельчайшая пыль.

Я прошёл по помещению неторопливым шагом хозяина, проверяющего владения перед долгой отлучкой. Ладонь скользнула по столешнице верстака — гладко, без зазубрин. Инструменты висели на своих местах, тёмные силуэты на фоне потемневшего кирпича. Молоты, зубила, клещи, каждый на своём крюке, готовый к работе. Порядок. Тот самый порядок, который мы с таким трудом здесь навели. Я поправил сверло, чуть съехавшее в сторону, мелочь, конечно, но дьявол кроется в деталях.

Потом я обернулся к парням. Они стояли в привычном уже полукруге, но не так, как в тот роковой вечер перед Феликсом, не в ожидании чуда. Они стояли, как стоят у станка после выполнения сменного задания — усталые, но собранные, в своих немного запылённых, но новых кожаных фартуках.

Я встретился взглядом с каждым.

— Я буду приходить, — начал я без предисловий. Голос прозвучал в тишине громко, но без нажима. — Но реже, после учёбы и завода. И когда будут силы и время на сложные задачи. А это значит, — я сделал паузу, давая им осознать мои слова, — что с сегодняшнего дня вы не просто бригада, вы теперь хозяева здесь.

Они не заерзали, не переглянулись, лишь смиренно слушали.

— Этот фартук, — я указал на грудь Гришки, — это не просто тряпка, чтобы одежду не пачкать. Это знак качества, знак нашего цеха. Любой, кто придёт сюда с заказом, должен уйти, уверенный, что попал к лучшим. Не к пацанам из подворотни, которые гвозди воровали, а к мастерам своего дела. Понимаете разницу?

Митька кивнул, почти незаметно. Женька выпрямил плечи. Сиплый внимательно смотрел на свой фартук, будто видя его впервые.

— Вы эту разницу уже доказали. Карповичу, Новикову, даже старому хрычу Колчину. Теперь нужно доказывать её каждый день. Самим, без моей подсказки. Не уроните престиж!

Я перевёл дух. Самое важное было впереди.

— Значит, распределяем задачи. Окончательно и бесповоротно, — продолжил я. — Гришка возьмёт на себя общее руководство, приём заказов, расчёты с поставщиками и Хромым. Твоя голова должна считать деньги и риски. Не подведи меня. На Митьке будет учёт материалов, точная работа, чертежи. Твои руки и глаза теперь наш эталон точности. Женька отвечает за силовые операции, кузнечная часть, монтаж. Твоя сила — наш фундамент. Сиплый, ну а ты наши глаза и уши снаружи. Контроль периметра, разведка, связь с «улицей». Ни одна крыса не должна проскочить мимо тебя незамеченной.

Я обвёл их взглядом, тяжёлым и усталым.

— Все вопросы, споры и проблемы, которые не можете решить сами, всё решаем через Гришку. В моё отсутствие его слово здесь — закон. Как моё. Это не обсуждается.

В кузнице стояла такая тишина, что слышалось потрескивание углей в остывающем горне. Они не выглядели испуганными или подавленными. Они выглядели… серьезными, более взрослыми что ли. В их позах, в их сосредоточенных лицах читалось понимание, но не пафосное, а суровое, рабочее. Им дали не просто указания, им обозначили зону ответственности. Каждому. Это было страшнее и почётнее любой похвалы.

Гришка первым нарушил тишину. Он не кивнул, не сказал «есть», а просто медленно, с достоинством, снял свою потрёпанную фуражку и зажал её в руках перед собой. Старый, уличный жест уважения. За ним то же самое, чуть более неуклюже, сделали Митька и Женька. Сиплый просто упёрся взглядом в пол, но его ссутуленные плечи расправились.

— Всё под контролем, Алексей, — глухо произнёс Гришка. И в этих четырёх словах была клятва. Не на крови, а на чести мастерской.

Я позволил себе скупую, одобрительную ухмылку.

— Вот и славно. Теперь по домам, завтра начинаете без меня!

Они не бросились врассыпную. Митька первым повернулся к своему верстаку, чтобы поправить уже и так идеально разложенные напильники. Женька потянулся к тяжелому молоту, проверяя его посадку на рукояти. Сиплый бесшумно исчез в тени у двери, на свой невидимый пост. Гришка остался стоять, его взгляд скользнул по кузнице, принимая её под своё начало. Они уже работали, уже были хозяевами.

Я взял свой портфель и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Остановился на пороге, окинул взглядом это царство огня, металла и воли, теперь доверенное им. Моя тыловая база, моя крепость.

— Держись! — Мысленно пожелал я ей, переступая через порог в сгущающиеся сумерки. — Держись, пока я завоёвываю для тебя целый мир.

Ночь опустилась на Тулу плотным, тёплым бархатом, затянув окна моей каморки кромешной тьмой, которую не в силах были пробить редкие фонари на улице. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь ровным ореолом света от зажжённой на краю стола керосиновой лампы. Этот небольшой островок света был центром вселенной в данный момент.

На столе, будто на парадном построении, было разложено всё, что составляло мою новую идентичность. Тёмно-зелёный мундир с отблеском позолоченных пуговиц висел на спинке стула, его строгий, по-своему суровый вид резко контрастировал с обычным сюртуком, суровые, чеканные складки казались неестественными рядом с привычной обыденной одеждой. Фуражка с жёстким козырьком покоилась рядом.

Но главное было не это. Главное лежало на столешнице, в круге света от лампы.

Тёмно-коричневый кожаный портфель, рядом с ним стопка новеньких тетрадей в коленкоровых переплётах, деревянный пенал, и в нём, как хирургические инструменты, лежали стальные перья, инженерный циркуль с игольчатыми ножками, кронциркуль, масштабная линейка. Банка с чернилами, густыми и тёмными, как запёкшаяся кровь.

И рядом с этим арсеналом студента лежало иное. «Трактат о резонансах», чей тёмный кожаный переплёт казался чужаком среди новичков. И мой блокнот, испещрённый схемами, формулами, планами и тем самым жирным вопросом «ЧТО ДАЛЬШЕ?».

Я стоял перед этим столом, скинув пиджак, в расстёгнутой рубашке. Этот процесс был не просто упаковкой, то был целый ритуал. Переход из одного состояния в другое через заключение договора с самим собой.

Вздохнув, я приступил. Каждое действие было медленным, осмысленным.

Сначала легли тетради. Я проверил, все ли листы чистые, нет ли брака. Уложил их в основной отдел портфеля, к левой стенке. Затем пенал. Открыв, в очередной раз убедился, что перья не погнулись, циркуль сводится без люфта. Закрыл и уложил его поверх тетрадей.

Чернила пошли в специальный кармашек на внутренней стороне крышки, чтобы не пролились на что-то другое.

Мой «дежурный» блокнот очутился справа, под клапаном, чтобы всегда был под рукой.

И, наконец, «Трактат». Его я предпочёл спрятать, ведь сейчас мне предстоит другое занятие, ради которого мой переезд в Тулу и затевался.

Потом я взял простой, но крепкий складной нож, шило и маленькую рулетку — инструменты ремесленника. Они не значились в списках первокурсника, но они уже были частью меня. Я нашёл для них узкий боковой карман.

Закрыл портфель. Замок щёлкнул солидно, низко, как хорошо собранный механизм.

Я взял портфель в руки, а в голове крутились тысячи мыслей.

Магия. Инженерия. Война с Меньшиковым. Борьба за влияние. Всё это не более, чем просто инструменты. Разные напильники и молотки. Одним выравниваешь мир под себя, другим раскалываешь препятствия. А цель… Цель не в том, чтобы просто выжить или стать сильнее. Цель — это изменить сами правила игры. Сделать так, чтобы моё «хочу» и миропорядок перестали быть врагами. И начинается это изменение не с заклинания и не с кувалды. Оно начинается с парты в аудитории. С клочка бумаги, на который ты выведешь формулу, меняющую всё.

Я поставил портфель на пол у кровати и подошёл к окну, медленно прикоснулся лбом к прохладному стеклу. Где-то там, в конце переулка, тонувшем во тьме, должен находиться чёрный квадратный силуэт кузницы, немой контур в ночи.

— Ты мой тыл, — подумал я, обращаясь к этому тёмному квадрату. — Моя крепость из кирпича, железа и магии. Держись. Пока я иду вперёд, ты должна стоять. Нерушимо!

От окна уже веяло осенней прохладой. Завтра всё начнётся по-новому. Но уже сегодня, в этой тишине, с тяжёлым портфелем у изголовья, я был готов.