DEVIANT

12 октября 2009 года

– Вот сейчас кризис, такая неясная, для многих болезненная тема. Многие ждут массовых увольнений, другие – девальвацию. На самом деле я не хочу вам задавать никаких конкретных вопросов. Просто расскажите то, что вы всегда рассказываете. Расскажите про Китай. Про Китай, и раз уж так случилось – про кризис. Мне сейчас кажется, что я все про него понимаю. И от того, что я понимаю, мне грустно. Я понимаю, что то, ради чего мы многим пожертвовали, может, уже и не будет ничего значить. Девальвация. Дефолт. Инфляция ценностей. Я просто всю жизнь изучала, что эти понятия означают, и могу их применить в самых разных контекстах. А теперь можно позволить себе сказать что-то такое – потому что эти понятия, они значат ровно столько, сколько мы в них вкладываем. и сейчас они стремительно падают в цене – лично для меня, – и ничего с этим не поделаешь. А самое страшное, знаете что? То, что этого можно было ожидать. И даже можно было предварительно подготовиться. Нужно было всего ничего – жить вчера. А мы вчера не жили, мы вчера хотели жить завтра.

Но уже поздно, и ничего уже не изменить. Случилось, как случилось.

Вы рассказывайте, а я себе чай налью, и буду слушать.

– У Китая все будет очень хорошо. Там есть очень правильные основы. Там все зиждется на активности, на силе духа. У них есть базис, они как раз понимают, ради чего живут, есть система ценностей, которая не подлежит пересмотру. У нас, например, в той же истории нашей – события, которые не поддаются однозначной трактовке. Есть множество событий, составляющих нашу историю, про которые мы не можем сказать, хороши они или плохи. Нам сложно дать оценку той или иной личности – злодей он был или гений. Отсюда незнание собственной истории, судьбы, того, что нас привело сюда. Мы после перестройки будто бы скатились с крутой горки – и теперь и рады, что остановились, но каким образом здесь очутились и почему именно здесь – непонятно. И нас шатает из стороны в стороны. Мы очень слабые на самом деле – нет единства, нет силы духа. И в этом случае мы становимся уязвимы, нас ничего не объединяет, мы даже внутри одного города очень разные. Мы не знаем, кто там живет – за Уралом, чем они живут, кто эти люди, чего хотят. Может, ничего не хотят. Но в нас нет единства, мы сами про себя ничего не знаем, быстро перечеркиваем прошлое. Та же Москва – очень тяжелый город, здесь физически тяжело, экологически, психологически. В регионах тоже ситуация не простая – нет культуры усадьбы, того, что связывало бы человека с землей.

И это скотство – считать себя умнее своих родителей. А это у нас повсеместно тянется со времен революции. На самом деле сила и понимание каких-то основ держится на простых вещах – любви к земле, своим детям, уважении к родителям. У китайцев все это есть, их не шатает, у них есть проблемы, но они их эффективно и быстро решают, они нацелены на успех, потому что есть понимание самых главных вещей.

Те же аспекты истории – у китайцев есть набор событий, которые трактуются абсолютно однозначно, и никаких расхождений там быть не может. Просто потому, что они аккуратно записывались по одним и тем же правилам в течение многих лет.

В Китае приятно находиться. Многие люди делают там баснословные деньги, но это история не только про деньги – попадая туда, ощущаешь, что тебе комфортно. И можно не задумываться относительно того, как все это устроено, – просто там приятно находиться, а в Москве – не очень. Москва очень больной город. Здесь люди забыли о том, что было им присуще, – забыли о гостеприимстве, добре. Слишком много зависти и злости.

Мы вообще слабеющая нация. Обратимо ли это? А черт его знает. Больной человек может выздороветь по разным причинам – попадется хороший лекарь или сам человек вдруг поймет, что очень хочет жить, наберется сил и спасется.

В то время, когда мы жили в Советском Союзе, было тяжело – многое нельзя было произнести вслух. А после перестройки мы увлеклись – посмотрели на Запад, скопировали их ценности, не раздумывая, смогут ли они прижиться на российской почве.

А у меня есть большие сомнения по этому поводу. Может, ценности сами по себе и неплохи, но подходят ли они нам, с нашей историей? Есть ли у нас вообще почва для демократии? А для протестантских ценностей, есть ли социальная склонность к этому?.. Для меня это большой вопрос.

И поэтому мы очень разные – умничаем тут в Москве, думаем, как бы сделать что-то лучше, и сами же очень далеки от тех, кто живет за Уралом, на Дальнем Востоке. А им что нужно? Какие ценности? Непонятно.

Даже за последние годы, если вспомнить, нет ни одного фильма, ни одного шлягера, который бы объединял людей, есть только большая беда – неприятие чужих ценностей, неприятие того, что мы все разные. А такая разрозненная страна не сможет преодолеть серьезных препятствий, она по чуть-чуть изнутри распадается, и этот процесс может длиться долго. Но что мы получим в результате?..

Есть даже христианская косность – люди в своей системе ценностей не интересуются какими-то другими подходами, агрессивно их воспринимают. Они не могут сесть, выслушать, заинтересоваться. Подумать: «Да, а в этом что-то есть». Это примерно так, когда видишь ханжу и тебя вдруг разбирает сказать какую-то пошлость, хотя в обычной жизни и в голову не придет.

Да и буржуазные ценности у нас приживаются неоднозначно – нет единой «буржуазной» идеологии. Эти люди, они ведь не составляют какую-то прослойку общества. Они так же разрознены, как и остальные.

Как и что делать, чтобы что-то улучшить, непонятно. Можно относиться к этому, как к игре: когда долго играешь, в какой-то момент можешь выиграть. Главное – не переставать играть.

Но есть много разных игр, и в каждой свой выигрыш. Все сложно – нужно еще правильно выбрать, в какую игру играть.

На самом деле, Маша, все, в принципе, сводится к простым вещам. Если ты, такая молодая, красивая, сильная, сумеешь устроить так, что те, кого ты оставишь после себя и их потомки на этой земле будут счастливы, считай – все, ты свое дело сделала.

Ну да, он умрет, он обречен на смерть…

Но я одного не понимаю… Почему ты жалеешь его?

Разве мы все не умрем?

Зачем ты хоронишь его прежде времени?

Вместе того чтобы оплакивать его, дай ему свою руку, и живите, сколько вам отмерено.

Мы ведь все умрем.

Ну а то, что он, вероятно, умрет раньше, что с того?

Что такое 40–50, даже 60 лет в сравнении с вечностью?

У вас было шестнадцать, и одиннадцать из них вы проваляли дурака,