Дом с закрытыми ставнями

Прощай, страх!

Помню, пришел я к Проньке Редько перед тем, как нм уехать на Украину. Я редко ходил к ним, а тут приплелся к нему, и никогда себе этого не прощу. Мне очень захотелось пойти в кино. На афише у клуба было написано непонятное, таинственное слово «Мамлюк». Так называлась кинокартина. Ванюшки дома не было, Сашки Тарасова тоже. А идти один я побоялся. Вот и решил позвать Проньку. Его мать, костлявая Ага, варила пельмени, а Пронька терпеливо ждал их, шумно вдыхая вкусный запах.

Пронь, иди сюда, — позвал я его, сунув голову в приоткрытую дверь.

Пронька лениво встал и вышел ко мне.

Пойдем в кино? — зашептал я. — Какой — то — «Мамлюк» идет.

Но — о… Интересное?

Все хвалят.

Ладно, идем.

А ты бога не боишься, Пронь?

Бога? — Пронька ухмыльнулся. — Да я уже несколько раз был в кино. Папка говорит, что в этом нет большого греха. Когда я вырасту, тогда и буду учиться ка проповедника.

Я был поражен ответом Проньки. Как же так, Проньке можно в кино ходить, а мне отец запрещает?

Так, значит, идем? — еще больше загорелся я и вдруг с досадой вспомнил, что у меня нет денег. — Пронь, а ты мне займешь рубль? Я тебе отдам.

Мы скоро уедем. Как ты мне отдашь?

Ну, тогда я пошел, — расстроенный пробормотал я.

Постой! Если не успеешь отдать, ты мне в письме вышлешь. Я тебе адрес дам.

Я согласился, и мы зашли на кухню. В тарелке — уже дымились пельмени. Пронька сразу же подсел к ней и с жадностью начал есть. У меня потекли слюнки. Ага наложила пельменей еще в одну тарелку.

Садись, — буркнула она и раздраженно пихнула к столу табуретку.

Я, конечно, сел, но после такого приглашения пельмени потеряли для меня всякий вкус.

На пороге появился сам Евмен. Увидев меня, он разозлился:

А этот зачем здесь? Небось, его отец не здорово — то меня привечает.

Да не объест, чего ты? — проворчала Ага.

Евмен подошел ко мне и бесцеремонно, за ухо вывел за дверь.

И чтоб я не видел тебя здесь, — пристращал он.

Пораженный, униженный, полный ненависти, я, всхлипывая, бежал домой. «Гад! — кричал я в душе. — И Пронька гад, даже не заступился. И все баптисты гады! За что он меня так не любит? Что я ему сделал плохого?»

Кое — как успокоившись, я пришел домой и, робея, попросил у матери:

Дай мне рубль.

На что он тебе? — удивилась мать.

Может, карандаши в сельпо привезли…

Ну, если на дело, другой разговор. — И мать вместо одного протянула три рубля. Я возликовал: три раза можно сходить в кино!

Хозяин дома? — послышался хрипловатый голос, по которому я сразу узнал лесника Прохора.

На пароход ушел, скоро будет. Садись, подожди, — ответила мать и забренчала в шкафу посудой. — Вот чайку попей да расскажи про жизнь свою, — мать разлила по чашкам чай.

Спасибо за приглашение, Матрена, только не до чаю мне, — вздохнув, проговорил Прохор и надвинул на глаза козырек буденовки, в которой ходил и зиму и лето. — Счастливая ты, Матрена!

Мать взяла чашку, отпила глоток и задумчиво возразила:

Красива крушина ягода, а поди — ка съешь ее — отравит.

Пусть и эдак, но у тебя зато вон какие красавцы растут. — И он кивнул на меня. — А я — бобыль… Все о тебе думаю. Сколько уж годов думаю…

Мать поставила чашку, уныло махнула рукой:

Я тоже думала, что счастье только в детях, а оказалось, что и другое счастье нужно. Вот его — то и нет у меня. Сижу, как в клетке, в половинку окна смотрю, а божий — то свет и не вижу. Жаль, что судьба нас развела, Прошенька.

М — м — да — а, — протянул Прохор, не поднимая головы. — А я — то думал, что ты счастливая.

Оба замолчали, и вдруг мне стало жалко их. Ни — чего — то я не смыслю в жизни. Даже наш дом с закрытыми ставнями загадка для меня И мысли, и чувства живущих в нем за семью печатями для меня. Ну, что я знаю о матери? А тем более о дяде Прохоре? Чем он, неверующий, связан с баптистами? Почему он всю жизнь думает о матери?

Частенько в «Заготсырье» не было то капсюлей, то пороху и дроби, и Прохор разживался всем этим у моего деда. Давал он леснику взаймы и на бутылку…

В сенях застучали сапожищи деда. Прохор сразу оживился.

А, лесничок — старичок, — входя, загремел дед. Он поставил на стол здоровенную кожаную сумку, в которой звякнули бутылки. — Здравствуй, здравствуй, трущобный житель! Пошто долго не забегал?

Да все по делам в лесничестве. А я к тебе, Никандр Никанорович, с маленькой просьбой зашел, — покряхтывая, начал Прохор.

Догадываюсь, — улыбнулся дед и достал из сумки несколько бутылок, на которых было написано «Кагор». — Собаки, втридорога берут. У них, видите ли, в ресторане наценка.

Я понял, что вино дед покупал в ресторане на пассажирском пароходе.

Ты, Матрена, объяви — ка общине, что в воскресенье вечеря будет, — распорядился дед. — Ну, пойдем ко мне, Прохор, а тебе, Матрена, вот на расходы. Осталась тут мелочишка. — Дед залез в карман и выложил на стол пачечку денег. — Не хватит, у Никишки проси, а то второй месяц ничего не дает. Нечего ему жадничать.

Я направился в клуб. Там встретили меня мальчишки:

Эй, бактист, бог — то накажет!

Поди, крест на шее носит, давай — ка посмотрим!

Ко мне подошли трое, один из них мой одноклассник, рыжий Толька Пономарев. Толька протянул руку, чтобы расстегнуть на моей груди пуговицы.

Я что есть силы ударил ребром ладони по его руке. Охнул Толька, скорчился от боли. Ко мне подскочил другой:

Покажи крест!

У меня потемнело в глазах, и я ударил его.

Бей бактиста! — заорал Толька, и вся ватага бросилась на меня.

Я вырвался. Всхлипывая, бежал по улицам. Мне вслед улюлюкали, свистели, бросали камни. Обида, слезы душили меня. Голова закружилась, и я упал на траву у плетня. Очнулся я от прикосновения чьей — то руки. Испуганно открыл глаза и увидел Ванюшку. Мне показалось, что он улыбается. Но тут же я разглядел, что глаза его сердиты.

Куда бежишь? — он поднял меня.

Впервые я почувствовал, какие у него сильные руки. Мы шли молча, касаясь плечами друг друга. Наконец Ванюшка не выдержал:

Не бойся ты их!

— Они драться лезут, — всхлипнул я. — Они ненавидят меня… Издеваются…

Не обращай внимания. Посмеются и перестанут. Сейчас Сашку захватим и двинем в кино… Ты позови пацанов играть в наш сад. Они давно заглядывают в него через изгородь, да боятся деда. Скажи, что он не злой, и они пойдут. Поиграете и сдружитесь.

Мы вернулись в клуб, и, удивительно, эти же пацаны, что обидели меня, по — приятельски поздоровались с Ванюшкой, делая вид, что не замечают меня.

Я осмелился и сказал:

Эй, ребята, после кино пойдем к нам играть?

В сад? — спросил один.

Ага!

А дед не заразит язвой?

Да нет, наш дед любит мальчишек, — заверил всех Ванюшка.

Тогда придем.

Я приободрился, но все еще робко стоял в сторонке, ожидая, что кто — нибудь да и крикнет обидное «бактист!»

Ты чо стоишь там? — спросил один из мальчишек.

Я насторожился.

Иди к нам, — позвал другой.

Я подошел, и скоро мы начали играть в «жучка». Меня поставили посередине круга. Я выставил руки, как положено, ладонями перед грудью, и от страха закрыл глаза, думая, что сейчас ударят меня не по ладошке, а по лицу. Удар! И я не понял сразу, ударили меня по лицу или по ладошке. Я снова зажмурился.

Ребята засмеялись:

Отгадывай!

Отгадывай!

Меня еще раз ударили, и я неожиданно отгадал, кто бил. Вдруг кто — то крикнул:

Шакал!

И вся ватага куда — то бросилась. Я за ними.

Бей шакала! — орали ребятишки.

На моих глазах они отколошматили совсем безобидного, как мне показалось, мальчишку. Это удивило меня. Я думал, что обижали только меня из — за того, что я баптист, а оказалось, что им плевать — баптист ты или неверующий. Значит, бог тут ни при чем. Надо просто дружить со всеми. Одному тяжело и страшно. Да если еще ты трусишь и этим показываешь свою слабость. Мне становилось все легче и веселее, будто с меня медленно сползал невидимый груз…

Фильм «Овод» потряс меня. Я сидел и потихоньку плакал, Артур доверился священнику и признался ему на исповеди, что состоит в тайном обществе «Молодая Италия».

И вдруг этот священник предал его! Артур попал в тюрьму. Друзья подозревают его в предательстве. Проходит много лет, Артур под именем Ривареса возвращается в Италию. Он снова борется за свободу — и снова попадает в страшный застенок. К нему в камеру приходит падре Монтанелли. Он не узнает в Риваресе своего Артура.

Я — Артур, твой сын, — признается бесстрашный Овод. — Отец, пойдем с нами! Что тебе этот бог? Выбирай, или я, или он… Неужели можно делить любовь между нами: половину мне, а половину богу? Я не хочу крох с его стола. Он или я…

Идти с тобой мне нельзя — я священник… — отвечает отец.

Артур хотел бежать, но старая рана подвела его. Он потерял сознание… И вот Артура ведут на расстрел… Святой отец спешит освободить Артура от казни. Он медленно спускается по каменным ступеням, а по Артуру уже дали один залп… После второго Артур встал и сказал:

Плохо стреляете, господа… Стреляйте в меня так, как если бы вы стреляли по врагам народа. По врагам народа — огонь!

После третьего залпа Артур падает.

В зале послышались тяжелые вздохи.

Сквозь слезы я смотрел на экран. Я готов был закричать от горя. Монтанелли приподнял тело Артура, своего родного сына, бесконечно дорогого ему…

Да где ты, бог?!! — потрясая кулаками, закричал Монтанелли. — Нет тебя!!!

О, эти слова! Они ударили в самое сердце мое, в самое больное место. И я со страхом понял, что тоже сомневаюсь в существовании его… Это, должно быть, уже давно зародилось во мне, только я сам скрывал это от себя. Даже подумать об этом страшился…

Дома мать читала Библию. Впервые я увидел ее в очках. «Еще ослепнет с этой Библией», — подумал я.

Ты чего это очки надела?

Ох, сынок, буквы сливаются, прыгают, — пожаловалась мать.

Так хоть бы лампу зажгла, а то сидишь в темноте. На улице светлынь, могла бы и ставни открыть.

Да когда мы их, сынок, открывали? Отец с дедом хозяева.

Вот из — за них и сидим всю жизнь в темноте!

А ты чой — то сегодня такой взбалмошный? Лучше почитай — ка мне от апостола Павла вторую главу. Ведь тебя в его честь назвали. — Мать протянула мне Библию.

Не буду.

Не гневи господа, Павел! — прикрикнула мать.

Я отступил назад:

Не буду!

Мать поймала меня за полу пиджака.

Не доводи до греха!

Вошел дед, подпоясанный широченным ремнем с кольцами, бляхами, его коричневые сапожищи были густо запылены. Он только что вернулся из соседней деревни.

Опять бушуешь? — спросил он.

Я бросился к нему:

Деда, окажи ей, чтоб не заставляла читать! На покосе ты обещал!

Матрена, ведь невольник — не богомольник. Сколько раз тебе говорить об этом?

Сняв со стены полотенце, он ушел к роднику умываться. Я тоже хотел удрать, но в дверях показался отец. Мать, увидев для себя поддержку, снова начала:

Ну, почитай, будь умницей.

Не буду! — уперся я.

Ах безбожник ты, безбожник, и в кого только вы такие уродились? — покачал головой отец. По — добру мать просит. Ну!.. — отец подтолкнул меня к столу.

Не доводи до греха, Павел! — припугнула мать.

Глядя исподлобья на Библию, я пятился к двери,

с трудом выдавливая угрозу:

Я учительнице все скажу…

Пусть — ка сунется!

Я весь сжался, наверное, глаза мои были злыми. Отец скрипнул зубами, вырвал из брюк ремень и ожег им мою спину.

Деду скажу! — завопил я.

Нашел защитника?! И на него управа есть! — воскликнула мать.

Это на кого? — спросил дед, вырастая на пороге. — Никишка, ведь сам детей мне на воспитание отдал, чего лезешь?

А что, разве я не отец?!

Отцовства тебя никто не лишает, а вот воспитатель из тебя плохой. Павел, ступай отсюда, я поговорю с ними.

Я юркнул в дверь…