Дом с закрытыми ставнями

Смерть Пегана

Дед наш совсем изменился — ходил злой, угрюмый. Все ему было и не так, и не эдак. Теперь от него постоянно пахло водкой.

Купил дед десять ульев. Меду в доме стало хоть завались. Пчелы настолько сдружились с ним, что он брал осторожно любую из них, сажал на ладонь и разговаривал:

Вот ты скажи мне, божья пчелка, почему ты такая трудолюбивая?

Пчелка жужжит на ладошке, но не улетает.

Знамо дело, для себя и деток своих. А вот я, как вор, прихожу и забираю твой мед. И вся твоя работа прахом идет.

Пчела обиженно жужжала.

Не согласна со мной? Ну и пошла вон, дура! — и дед стряхивал пчелу.

Обычно он ходил к пчелам без дымокура. Тщательно вымоется в бане, натрет лицо. шею, руки белыми цветами, пахнущими медом, рот каким-то душистым настоем прополощет, наденет чистую рубаху, и только после этого идет к своим труженицам.

Как — то он или плохо вымылся, или был в грязной рубахе, или же от него водкой пахло, только пчелы здорово изжалили его.

Прибежал он из сада, плюхнулся на крыльцо и завопил:

Мотька! Никишка! Берите гребешки! Чешите голову. Голову чешите, мать вас за ногу! Скорее!

Рядом с ним валялся, завернутый в марлю, белый, сахаристый мед. Мать с отцом прибежали, царапали частыми гребешками грудь ему, голову, руки.

Ноги чешите, чешите ноги! — не унимался дед.

Брюки у него были засучены до колен. Я подскочил к ногам и начал вытаскивать пчелиные жала.

Да что ты! Расческой чеши! — обозлился отец и кинул мне металлическую расческу. Из складок одежды деда вылезали сердитые пчелы. Я тут же прихлопывал их. Дед чуть приоткрыл опухшие веки:

Да ты не бей их, Павел. Они сами улетят.

Кусаются они!

А ты не обращай на них внимания, и они не тронут.

Я послушался деда, и действительно пчелы улетели восвояси.

Павел, ведро воды из колодца, — рявкнул дед. Я стрелой к колодцу и обратно. Мать окатила деда с головы до ног.

Ох, как хорошо! Ай — яй! — кричал от удовольствия дед. Скоро он пришел в себя, успокоился, попросил: — Принеси — ка мне водицы студеной из родника… Угораздило меня дурня босиком на пасеку пойти… Да слышь, в берестяном ковше принеси!

Он жадно выпил весь ковш.

Эх, дни мои быстрее гонца летят, они как тень проходят…

Мне стало грустно от этих слов. И я запомнил их на всю жизнь. Будто дед что — то отравил во мне. Он обнял меня волосатой рукой и сказал неожиданно:

А завтра я высеку себе памятник из гранита… И вырублю на нем энти слова. Вы будете приходить на мою могилу. Придете, прочитаете да призадумаетесь. Скользнет тень, и нет ее, так и жизнь наша. Эх, вечно бы жить здесь, на земле! А на то — плюй, — он ткнул в небо пальцем. — Там пусто все.

Мне стало совсем легко и радостно от этих слов.

Наутро дед запряг в телегу Пегана и уехал. Вернулся он с трехметровой узкой гранитной глыбой. Пеган взмок от пота. Дед открыл ворота и понужнул коня. Тот рванулся, но телега будто приросла. Дед разозлился, хлестал Пегана бичом, лошадь дергалась, рвалась из хомута. Дед рассвирепел, начал пинать ее в брюхо. Пеган рванулся несколько раз и вдруг повалился на бок. Затрещала сломанная оглобля.

Отец бросился распрягать упавшую лошадь. Пеган был уже мертв.

Решил ведь лошаденку, решил, — взвыл отец. Я бросился к Пегану, увидел его незрячие глаза и горько заплакал.

Вот напасть — то! — сокрушенно пробормотал Дед. — Умный конек был.