Дом с закрытыми ставнями

Совсем плохо в доме

Покраснела от заморозков листва на осинах. Березы на опушке стали соломенного цвета. На рябинах густо висят яркие гроздья ягод. В этот год ее особенно много, значит, быть осени дождливой. Я люблю в такое время бродить в лесу, по берегу речки, меня волнуют веселые звонкие краски осени. Кругом шуршит листва, точно кто — то невидимый, но любимый идет рядом со мной, и мне хорошо с ним, и я мысленно жалуюсь ему на свой угрюмый дом, на свою семью, в которой никто никого не любит… В такое время взберешься, бывало, на скалистый мыс реки Сосновой, и смотришь в бездну сине — зеленого неба, и слушаешь крики улетающих на юг журавлей, и ловишь плывущие серебристые паутинки. Кружатся над тобой чайки. Сердце твое переполняется невыносимой грустью, и тебе хочется улететь с журавлями и утками.

Я плакал от давившей меня тоски и старался представить моря и горы, пальмы и джунгли далеких, чудесных стран, куда улетали наши птицы.

Как — то вернулся я домой из леса, и меня встретила злая, встревоженная мать:

Где ты шляешься, идол?! Ванюшка заболел.

Я бросился к Ванюшке в комнату. Он весь так и горел. Губы его пересохли, на щеках проступил нездоровый румянец. В комнате было душно. Я закрылся на крючок, отвинтил от болта гайку и вытолкнул его. Через форточку открыл ставни. Комната наполнилась ярким светом и здоровым осенним воздухом.

Ты это хорошо сделал, — слабым голосом проговорил Ванюшка. — А то бы я совсем загнулся в этой духоте… Душно у нас в доме, душно… Вот поправлюсь я убегу отсюда.

Куда?

Да хоть на край света… Везде лучше, чем у нас… Я хоть отбиваюсь, они махнули на меня рукой, дескать, отпетый, гореть ему в аду… А тебя совсем замордовали… Не поддавайся им…

Ладно, не поддамся, — успокаивал я его. — А ты где это простыл?

В лесу ночевали с Сашкой Тарасовым… Не подстелил веток и травы, заснул у костра прямо на голой земле. Ночью проснулся, зуб на зуб не попадает. Осень уже. Вот и промерз весь.

Я никогда не видел таким брата. Он разговаривал со мной, как взрослый.

Вань, а почему они врача не зовут? — спросил я, переполненный жалостью.

Вера не позволяет. Бог у них лекарь от всех болезней, — сердито усмехнулся Ванюшка. — Они молятся, просят бога, чтобы он мне здоровья дал. Да что — то я не вижу толку. Не верь ты им. Пошли их всех к черту. Ты думаешь, это меня бог наказал?

Мать говорит, что ты не слушал ее, вот он тебя и наказал.

Легкие у меня простужены. Помнишь, в сенях замерзал? — Ванюшка закашлялся, тяжело, с хрипом. Отдышавшись, он перевернулся на спину, открыл глаза и с недоумением посмотрел на меня, точно не узнавая. Потом его отяжелевшие веки сомкнулись, и он не то заснул, не то потерял сознание.

Прогудел гудок консервного комбината, извещающий о конце рабочего дня. Вслед за ним рявкнул гудок на крыше лесхозовской кочегарки; вдали гнусаво просвистел леспромхозовский.

На следующий день Ванюшке стало полегче, и я просидел у него до вечера. За этот день мы совсем сдружились. Он захотел есть, и я притащил ему целую тарелку малосольных огурцов и помидоров да ломоть хлеба.

Уплетая все это, он рассказывал мне:

Дед злится на отца из — за того, что отец охотится за дедовыми деньгами. Боится, чтобы тот кому — нибудь не отдал их. Особенно они Фени боятся. Дед любит ее. А у деда, говорят, денег целая куча. Это он с разных общин насбирал. И еще будто грабил при царе. О деде много всяких баек ходит. И все — таки он лучше, чем отец и мать… Почитай мне что — нибудь, — попросил Ванюшка, — а то можно со скуки сдохнуть, валяясь так целые дни.

Я обрадовался и притащил «Детство» Горького Эту книгу мне дала моя учительница. И только я начал читать, как распахнулась дверь и вошел насупленный отец.

Дай — ка! — и он выдернул из моих рук книжку. — Жечь не буду, узнаю, что ты читаешь. Если плохое, выдеру. Ох, срамцы, как надоели вы мне! — Отец хлопнул дверью.

Хотелось догнать его и вцепиться в бороду. Но тут за окном затарахтело.

Что это? — спросил Ванюшка.

Сейчас посмотрю. — И я бросился в дверь.

По дороге, гремя гусеницами, катились необыкновенные ярко — красные трактора. Мальчишки бежали за ними. Побежал и я.

Эти трактора были тупорылые, на вид неуклюжие, но необыкновенно верткие. Сзади каждого находился крутой скат с лебедкой.

Котики идут! Котики! — кричали мальчишки.

Какие котики? — спросил я.

Корчевые трактора! — объяснили мне. — КТ!

Я тоже припустил за тракторами. Их оказалось целых двадцать штук. Шлепали мы по пыли до самого леспромхоза. Но тракторы не остановились там и, окутавшись дымовой завесой, покатили дальше, в лес, в сторону лесозаготовок. Там они разъехались в разные стороны. Два из них остались на ближнем участке. Сплавщики кидали в воздух фуражки, приветственно кричали. Один из КТ попятился к высокому и длинному штабелю бревен. С лебедки размотали трос, пропустили его под бревна, закрепили. Трактор опустил на землю скат. Лебедка заработала, трос натянулся и потащил бревна. Они всползли концами на скат. Трактор дернулся и потащил бревна. Вот так силища! Я от восхищения запрыгал, захлопал в ладоши.

Мужики закричали «ура», остановили трактор, вытащили из кабины тракториста и начали его качать.

Теперь дадим план, дадим! — кричали они

. — Не только дадим, но и перевыполним! Отдохнут наши рученьки!

Второй трактор подкатил к толстому пню, зацепил его тросом, рванул — и, как доктор больной зуб, выдернул из земли. Только щепки полетели!

По скипидару теперь план выполним! — не унимались мужики. — Пенек всегда будет свежий! Молодцы наши отцы, а дети лучше! Эй, Савелий, давай обмоем это дело! Что ты, как кот вокруг горячей каши, ходишь?

Я вернулся домой. Отец увидел меня, спросил:

Что там за шум?

Тракторы корневые пришли.

Сам — то видел?

Видел. Силища! Может наш дом разворотить.

Ну? Врешь, срамец!

Не вру. Сходи да посмотри.

…Не успел поправиться Ванюшка, как случилось новое несчастье. Слегла Лиза. Сердце у нее было плохое. Сестра ни на что не жаловалась, она тихо лежала в постели и с каждым днем становилась все бледнее, глаза ее выцветали, ресницы с трудом поднимались.

Окна, как всегда, были закрыты ставнями, в доме стояла мертвая тишина и такая угрюмость, что я готов был рвать на себе одежду и ломать все, что попадется в руки.

На улице лил дождь. Лиза лежала неподвижно и не то слушала его шум, не то спала с открытыми глазами.

«Ведь, умрет же, умрет, — мучился я. — Иди куда — нибудь, зови кого — нибудь. Может, и спасут ее». Но я не знал, куда идти и что делать, и терзался еще больше. Была и такая минута, когда я от отчаяния начал молиться и просить бога оставить сестренку в живых.

Но Лизе становилось все хуже и хуже. Я пытался развлечь ее.

Хочешь, сказки почитаю? — предложил я ей.

Лиза покачала головой:

Не надо.

Что у тебя болит?

Ничего, — тихо вздохнула Лиза.

В ее комнату медленно вошел Ванюшка. Он уже стал поправляться.

Конфетку хочешь? — спросил он.

Только таких, как мама приносила, кисленьких…

Ванюшка достал из кармана пятерку и подал мне.

Я быстро вернулся с кульком леденцов, но Лиза отказалась от них:

Уже не хочу…

Открылась дверь, и в нее просунулась голова Сашки Тарасова.

Косой, ты выздоровел? Молодчина!

Тише! — прошептал Ванюшка. — Лиза болеет.

А что с ней?

С сердцем что — то.

Лиза тупо смотрела в потолок.

Я позову Кузьму Валерьяновича! — сказал Сашка.

Это какого еще Кузьму Валерьяновича? — спросила мать, появляясь в дверях.

Доктора, теть Моть!

Наш доктор — господь! — сурово сказала мать. — Беги домой. Нечего тебе тут делать.

А Кузьму Валерьяновича я все равно позову! — крикнул Сашка, убегая.

Кузьма Валерьянович Лизе не понадобился, к утру ее не стало…

Я зашел в зал и увидел желтый гробик. Тетка Ивановна и другие верующие украшали его осенними цветами, а мать стояла на коленях и скорбно смотрела на безжизненное тело девочки.

Взял, господи, — шептала мать, — а зачем она тебе? Ой, прости меня, Иисус!

«И я молился ему… — подумал я. — Да ничего он не сделал. Потому, что его… наверное…» — Боясь закричать, я ушел из дома…