Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках

Глава 1. Болезни в деревне

Русская деревня признавала совсем другие болезни, чем научная медицина. Можно сказать, крестьянин не мог простудиться или отравиться. Простуда, отравление, головная или мышечная боль были для него симптомами других недугов: сглаза, испуга, порчи.

В Орловском уезде дьякон увидел мужика, лежащего животом на мокрой траве, и посоветовал подняться. Крестьянин засмеялся: «Что вам вредно — нам добро!» — и не встал. На другой день захворал, скоро скончался от перитонита (воспаления брюшины). Деревня обвинила дьякона, что он сглазил скончавшегося: «Осурочил. Как глянул, так и съел человека». За дьяконом закрепилась дурная слава, и среди крестьян упорно держался слух: «Не дай-де Бог, если диакон глянет — несдобровать тогда!»[11]

В Саратовской губернии священника пригласили к женщине, которая из-за болезни не вставала с постели. У нее свело руки и ноги, она лежала без памяти, бредила и сквернословила. Домашние решили: это последствия порчи, которая села на крестьянку, пока она сметала снег с крыльца. Священник поинтересовался, во что была одета женщина, когда вышла из избы.

— Да какие одежи! Она и пошла-то всего на минутку, смести с крыльчика, вишь, Господь снежку немножко послал.

— Да не разувшись она вышла?

— Сарафанишко-то она накинула, а разувшись-то — правда, что разувшись. Да ведь что там, долго ли! Одна минута.

^{Бабьи пересуды. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 25, 1907 г.}

^{Из личного архива автора}

— Очень просто: она простудилась.

— Какая у нас простуда! Видно, на ветру схватила, от злого человека не спасешься…[12]

А вот — согбенная псковская старушка, которая пришла на прием к земскому врачу с температурой за сорок. Доктор определил, что у нее начинается горячка (тиф).

— Што ты, дурашка! Какая горячка! — принялась спорить крестьянка. — Я те говорю, петуна шибко испужалась.

По ее словам, хворь объясняется тем, что петух сильно крикнул, она испугалась, с тех пор ее знобит[13], а лечить ее надо от испуга.

Список признаваемых крестьянами болезней был не слишком большим, зато каждая болезнь в нем имела почти бескрайний диагноз и очень нечеткие симптомы. Одно и то же название носили десятки заболеваний: «родимец» означал более семидесяти известных медикам болезней[14]. С другой стороны, один и тот же недуг в зависимости от обстоятельств признавали за принципиально разные болезни. Герпес мог выскочить из-за поцелуя девицы-лихорадки. А может, это домовой ночью дохнул на спящего. Или села на губы пущенная колдуном по ветру кила. Все три хвори для деревни были разными и лечились по-своему.

Другой пример: головная боль. Для одного знахаря это чемер, то есть приросшая к черепу кожа. Для другого — сглаз. Третий обвинит во всем дурную кровь, которая зря гуляет по телу. Четвертый обвинит лягушку.

В 1903 году в селе Георгиевка на Дальнем Востоке, недалеко от китайской границы, у крестьянина сильно заболела голова. Мужчина отправился к знахарю, который пощупал череп, прислонился ухом и объявил: внутри сидит лягушка, а чтобы избавиться от нее, надо каждое утро прикладывать к голове помело, которым только что выметали из печи угли. Лечиться надо месяц.

Хлеб в деревнях пекли не каждый день — мужчине пришлось ходить по соседям. Вначале его принимали с сочувствием, однако вскоре крестьянки испугались, что лягушка переберется к ним в голову, и перестали пускать больного.

Голова продолжала трещать. Мужчина вернулся к знахарю, он осмотрел его и обрадовался: лягушка уже опустилась и скоро выскочит из уха. Поторопить ее можно так: утром выходить из села, первому встречному кланяться до земли и просить прощения. Человеку говорить: «Прости меня, раб или раба Божия». Животному: «Прости, если я тебя бил, прикажи гаде выскочить из моей головы». Перед собакой, кошкой, зайцем и лисой извиняться не надо.

Лечение снова не задалось. В селе уже так боялись лягушки, что близко к мужику не подходили. Поутру несчастный бродил за околицей и не мог найти живого существа, чтобы извиниться. Он не знал, что делать. На его счастье, в село заехал фельдшер, дал порошков. Крестьянин поправился и вернулся к привычной жизни[15].

Лягушки, домовые, лихорадки, колдуны — далеко не весь список; в болезнях и недомоганиях могли обвинить еще и чертей.

Сопоставить «медицинские» и «народные» болезни невозможно. Это две несовместимые системы. Работавшие в деревнях земские врачи постоянно выслушивали от крестьян жалобы: «заболел, когда мочился против ветра», «сделалась болезнь с ночи», «от худого часа приключилось», «черти в пузе завелись», «пуп рассыпался», «кишки пропрели», «алистрический червь дыхнул».

По словам врачей, некоторые признания звучали юродством[18]. Им приходилось ломать голову, что означают всевозможные хрешки, подмикитки, варворки, хоровины, хомутины, колухи, поколухи, хыркухи. Выслушивать целые поэмы, в которых отразилась известная любовь народа к поэзии: «Да вот как внутре-то у меня как голубь какой клубком взвернется, да вверх и потяне, а посля вниз. Да так в груди-то и ссе, и ссе»[19].

^{По дороге к врачу. Картина Юзефа Рышкевича, 1898 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Многие приходили к докторам уже с готовым, самостоятельно поставленным диагнозом и просили определенное лекарство. Выбор лекарств при этом был удивительным. Случалось, вся деревня требовала порошок от мигрени. После расспросов выяснялось: порошок помог от головной боли одному мужику и заработал репутацию верного средства. С тех пор его пили от желудочных колик, присыпали им порезы и ожоги. Находилось место и символизму. Больные крестьяне прилепляли к язвам выписанный рецепт («грамотку») в полной уверенности, что болезнь от этого пройдет[20]. В этом отразилась принципиально важная особенность народной медицины: большинство ее методов и средств имело символический характер.

Почти любую хворь крестьяне могли приписать сглазу или притке — двум крайне широко понимаемым недугам, причины которых видели в сверхъестественных обстоятельствах.

Сглаз (уроки, узоры, озепы, призоры, приски, озыки, осуды) происходил от взгляда или, реже, завистливого слова. В деревнях сразу несколько человек имели репутацию глазливых. Их опасались, хотя не относились к ним враждебно. Считалось, человек получал свой портящий (змеиный, черный, хитрый) глаз не по собственной вине, а, например, за грехи родителей или оплошность матери, которая после отлучения от груди вновь разрешала ребенку сосать свое молоко. Или другим случайным способом: «в детстве нечистый с ним пошалил», человека самого сглазили и передали ему дурной глаз[21]. Встречалось мнение, что глазить вообще может каждый и это зависит не от человека, а от времени: бывают минуты, когда «все мы глазливые»[22]. Управлять своим несущим беды глазом было нельзя, он производил неприятности сам по себе. Крестьяне, за которыми укрепилась слава глазящих, тяготились ею и старались не смотреть на что-то пристально и долго.

Сглазить могли не только здоровье, но и хозяйство, скотину, любое дело. Поэтому людям с дурным глазом не рассказывали о хорошем, не показывали красивого, зато постоянно жаловались на неудачи и плохую жизнь, чтобы не позавидовали.

Заметив глазящего, крестьяне складывали пальцы в кукиш и приговаривали оберег-присказку, например: «Чур нас вокруг, хлеб-соль-избушка»[23]. Кукиш советовали складывать из пальцев левой руки. Иногда рекомендовали делать кукиш не простой, а особенный: большой палец между средним и безымянным.

На человеке сглаз проявлялся общим упадком сил, сонливостью, частыми головными болями, дурным настроением, усталостью. Обычным симптомом признавали зевание. Нельзя связать сглаз с четким набором диагнозов. Порезы с ушибами тоже могли приписать сглазу: мол, от сглаза человек ударился или неловко взялся за нож и порезался. «Без большой натяжки все болезни можно подвести под эту категорию», — писали из Архангельской губернии[24].

Сглаз был одним из наиболее распространенных недугов, с которым крестьяне ходили к знахаркам. Точнее, крестьянки. Мужчины, как и теперь, лечиться не любили, терпели до последнего и в конце концов прибегали к радикальным мерам: пили едкие средства и выпускали побольше «дурной» крови.

^{Сечка — инструмент для вскрытия кровеносной жилы и пускания крови.}

^{© Фото М. Архангельского}

От сглаза избавлялись с помощью заговоров и наговоренной воды, которой умывали лицо, смывая сглаз. Записаны сотни заговоров от сглаза, многие сводятся к тому, что больного спасает святой, ангел или Богоматерь.

Разнообразными были и защитные меры, преимущественно тоже заговорные. К примеру, девушке считалось полезным погладить себя по заду, затем той же рукой провести по лицу и сказать: «Какая ты у меня неглазливая, такая бы и я неглазливая была»[26].

Притка — второй распространенный и очень расплывчатый недуг, чей формальный четкий диагноз составить невозможно. Основной ее симптом — внезапная, сильная, резкая боль. Притка всегда случалась вдруг. Само название нередко становилось глаголом: «попритчилось», «приключилось», «привиделось». В Ярославской губернии в притке винили самого больного, который ненароком оскорбил матушку землю. Ему советовали идти туда, где впервые почувствовалась боль, и девять вечерних и утренних зорь просить у земли прощения[27]. В Смоленской губернии говорили: притка происходит от того, что человек наступил на след лешего или домового[28]. В Новгородской ее звали «поглумом» и тоже приписывали воздействию нечистой силы[29]. Во Владимирской притка стала особым духом «прытком», о котором, впрочем, кроме имени, ничего не известно.

^{Леший. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 29, 1910 г.}

^{Из личного архива автора}

Вероятно, у «прытка» не было образа. Таких обезличенных персонажей среди духов болезней хватает. В других культурах подобные притке внезапные боли называли ударами, уколами, выстрелами и приписывали колдунам или демонам, которые пускали в людей невидимые стрелы. Чаще всего это, кажется, были невралгические боли, вывихи, прострелы в пояснице, иногда сердечные приступы. Впрочем, могла оказаться любая другая болезнь, чью причину крестьянин затруднился бы назвать, — от простуды до сумасшествия. Лечили притку наговоренными средствами (дегтем, маслом, салом, водкой), которые принимали внутрь или втирали в больное место. Могли разыгрывать коротенький ритуальный диалог.

Больной ложился через порог избы вниз животом, головой в избе, ногами в сенях, на спину ему клали березовый веник, и знахарка легонько ударяла топором по венику.

— Чего рубишь? — спрашивал больной.

— Притку.

— Руби ее больней.

Вопросы с ответами повторялись трижды[31]. Мы с ними еще встретимся.

Сглаз и притка — показательные примеры. Происхождение большинства недугов крестьяне объясняли не естественными, а сверхъестественными причинами. По словам изучавших народную медицину врачей, она была в первую очередь мистической (термин Н. Ф. Высоцкого[32]) или суеверной (термин Г. Попова[33]) терапией.

Болезни от естественных причин деревня тоже знала, но и они имели очень расплывчатый диагноз, им нельзя подобрать соответствие в научной медицине.

Например, дурная кровь. В деревне говорили, что из-за тяжелой работы и «поднемов» тяжестей кровь портится и надо время от времени ее сливать. Порченую кровь звали натужной, застоявшейся, лишней или прямо вредной и обвиняли в упадке сил, болях в разных частях тела, даже в кошмарах: это дурная кровь ударила в голову. Ломит кости или жилы тянет — это ходит дурная кровь; покрылась сыпью кожа — лишняя кровь просится наружу. Для научной медицины недуги, происходящие от дурной крови, оказывались чем угодно, включая рак желудка. Кровь выпускали, или, как говорили крестьяне, бросали, особые специалисты — рудометы (от слова «руда» — так называли кровь). Рудометы прикладывали к артерии («жиле») особый инструмент сечку, которую делали из обломков косы, и ударяли колотушкой. Из пореза лила кровь. Жилы раскрывали в любой части тела — на руке, спине, ноге, у виска. Пускали кровь со стакан или два за один раз, простодушно считая: чем больше сольется, тем полезнее. Если пациенту делалось дурно, рудомет поил его холодной водой, чтобы взбодрить, и продолжал работу. Нередко пациент падал в обморок.

Метод был поразительно популярным. На многих крестьянских телах врачи наблюдали сплошные поля шрамов и рубцов от сечки[34]. По оценке земских докторов, от кровопускания возникало малокровие, аневризмы (расширения) кровеносных сосудов и заражение крови, потому что сечку промывали редко. Летальные исходы от кровопускания тоже случались.

Молодой крестьянин почувствовал себя плохо, родные решили: кровь мучает. Послали за рудометом, спустили стакан. Больному стало хуже, семья подумала, что причина — в малом количестве выпущенной «руды». Снова пригласили рудомета, выпустили еще стакан. Осмотревший его после второго кровопускания врач сказал, что состояние уже безнадежное[35].

Смертельные случаи объясняли не ошибками рудометов, а другими причинами.

Крестьянин Смоленской губернии возвращался поздней осенью с пирушки, пьяным свалился с лошади в лужу, пролежал всю ночь. С тех пор почувствовал, что у него «по всему корпусу стала кровь ходить». Пошел к кузнецу бросить кровь, на следующий день умер. В деревне объяснили: сам виноват, потому что кузнец говорил, чтобы по дороге домой не спал, а мужик не вытерпел и заснул — вот и отправился на тот свет[36].

Ошибками в обрядах объясняли многие ситуации, о них еще будет повод рассказать.

Вторым частым недугом, который объясняли более-менее естественными причинами, были проблемы с пупом. По объяснению крестьян, пуп — это центр и основа человека. Иногда он будто бы сдвигался со своего места и переворачивался, рассыпался, даже прирастал к спине. Главными симптомами были рези и колики в животе. Чтобы избавиться от боли, пуп возвращали на место. Знахарь ощупывал живот больного и, если не находил пуп внутри, продолжал искать в других частях тела. Поиски могли затягиваться надолго. Одна крестьянка уверяла, что ее пуп нашли в пятке[37]. Возвращали пуп с помощью массажа или скалки, которой прокатывали по животу. Использовали и горшок: его ставили на живот с зажженной бумажкой или конопляной веревочкой внутри. Процесс называли «метание горшка». В силу известного физического закона кожа, а за ней и внутренности, втягивалась в горшок. Знахарь тянул его вверх, стараясь поднять повыше. Когда больной начинал кричать, горшок снимали или разбивали.

Кроме пупа, мог сдвинуться мозг: если болел затылок — мозг сдвинулся назад; если виски — вбок. Больной сжимал в зубах какой-нибудь предмет, и по предмету с силой били ладонями[38].

Между сглазом и сместившимся мозгом, между порчей и «дурной кровищей» очень зыбкие проницаемые границы. Объяснить боль могли и приткой, и лишней кровью. А народная медицина была подлинным хаосом, со множеством диагнозов для каждого названия.

Нашлось здесь место и особым злым духам, которым приписывались некоторые заболевания.

В русской культуре специальных духов болезней немного, примерно десяток. Воплощенных в более-менее оформленные персонажи — четыре: холера, лихорадка, оспа, коровий мор. Однако и здесь нет четкости: холеру смешивали с вредителями-отравителями, а коровий мор — с ведьмами-оборотнями. Еще более смутные образы — у духов детских болезней. У них были имена (грызь, ночница, переполох, ревун), с ними боролись, как с нечистой силой, однако они не имели ни облика, ни характера, ни биографии. «Эти персонажи обладают “нулеморфным” показателем с точки зрения ипостаси, облика, локуса и т. д.», — пишут современные исследователи[39]. Наконец, как особого духа болезней можно рассмотреть напущенную колдунами и ведьмами порчу-икоту.

Крестьяне боролись с ними по-разному. Некоторые методы были поистине удивительными.

Во Владимирской губернии безумие приписывали влиянию особого духа — лиха. Больного для исцеления вели в жарко натопленную баню, ставили рядом с ним подарки банному духу: ковригу хлеба, соль и бутылку водки, — после чего просили банника прогнать лихо. Сумасшедшего оставляли на час, и, если за это время хлеб, соль или водка оказывались тронутыми, считалось, что банник согласился оказать услугу и безумец выздоровеет[40].

Единой модели не прослеживалось. С разными духами болезней крестьяне справлялись по-разному. Некоторых старались испугать, других — обмануть, от третьих прятались и убегали, четвертых отдавали другому человеку, или угощали, или убивали.