Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках

Глава 7. Порча

В каждой русской деревне был колдун, в большой — сразу несколько. Колдуны (на юге — ведьмы) были необходимым элементом крестьянской жизни. Их обвиняли в любых неприятностях. Не только в болезнях людей, падеже скота, неурожае или засухе.

Упал забор — колдун виноват. Родила кобыла мертвого жеребенка — ведьма испортила. Дало осечку ружье — «портеж» на него навели. Репка не уродилась, молоко скисло, муж разлюбил жену, девка загуляла — во всем виноваты колдуны. Идея колдовства перекладывала вину с простых людей на могущественных колдунов, снимала психологическое напряжение и убирала чувство собственной вины. Вера в колдовство давала простые рецепты для борьбы с неудачами. Вероятно, именно этим объясняется живучесть веры в колдовство и ее широчайшее распространение по планете.

«Быть колдуном» в традиционной культуре означало в первую очередь иметь репутацию колдуна. Человека могли заподозрить в колдовстве из-за любой мелочи. Ругнулся нелюдимый старик на девицу, а она через день ногу сломала, — и потянулась за стариком слава колдуна. Ехала по сельской улице свадьба, напротив дома одинокой вдовы невеста свалилась с телеги, — вдову тут же назначают колдуньей, начинают за ней пристально следить и неизменно находят новые доказательства ее связи с нечистым.

^{У колдуна. Рисунок Л. Альбрехта, 1911 г.}

^{Бурцев А. Е. Полное собрание этнографических трудов. Т. 8. Заговоры и заклинания русского народа / из личного архива автора}

В колдуны записывали и крестьян с богатым хозяйством. Выделился мужик из общей массы, удачно и хорошо вел хозяйство, разбогател, — в деревне начинают ходить слухи, что он колдун, а удачу ему приносят черти. Потому что: «У колдуна все спорится; то есть, что бы он ни делал, у него выходит все лучше других, у него и хлеба много родится, пчелы и скотина хорошо ведутся»[480].

Про тех, кто разбирался в уходе за скотиной или за землей, тоже говорили, что они колдуны, продали душу и знаются с нечистым[481].

В крупном селе таких колдунов считали десятками, но в основном признавали за слабых, у которых в услужении всего пара-тройка помощников-чертенят.

Были и те, кто специально зарабатывал себе колдовскую репутацию. Ее создавали странными поступками, сердитым выражением лица и классической фразой: «Ну ты меня попомнишь!» или «Помни ты это да не забудь!» — которую говорили при всяком удобном случае. Рано или поздно угроза «попомнить» срабатывала: у жертвы сгорал сарай, или начиналась ломота, или ломался палец, — и в памяти всплывало злое лицо колдуна. Дальше репутация росла и крепла.

Неглупому человеку она открывала неплохие социальные перспективы. Статус сильного колдуна был высоким, хотя и с заметными негативными тонами и перспективой серьезных издержек.

Деревня боялась задеть и обидеть колдуна. Ему носили подарки, обязательно приглашали на свадьбы. К нему (тайком) ходили за советами и с просьбами: навести любовную сухоту, отыскать пропавшие деньги, избавить от порчи и, напротив, испортить недруга. С колдуном общались предельно вежливо и учтиво, но при встрече приговаривали про себя какой-нибудь коротенький заговор: «Гвозди тебе в ноги, ни пути, ни дороги. Аминь»[483].

Сохранилось несколько исповедей таких заметных колдунов.

В Орловской губернии священник поговорил с колдуном Михайлом Кабаном.

— Скажи по совести, Михайло Абрамов, — спросил священник, — за что тебя люди считают колдуном? Неужели ты и впрямь знаешься с нечистой силой и можешь творить такие дела, которые другим людям не под силу, а тебе — словно табаку понюхать?

— А ты, батюшка, за кого меня почитаешь?

— Да я, признаться, считаю тебя просто за мошенника.

— Да ты, почитай, батюшка, и правду сказал. Сказать по правде, я не знаюсь с нечистой силой, да и сам собой ничего не могу знать, что случится впереди. А вот одному, другому, третьему угадал или посоветовал что-нибудь удачно — дело и пошло как по маслу…

Такие колдуны внимательно прислушивались к деревенским слухам и сплетням, чтобы манипулировать людьми и использовать конфликты между ними. Пропала овца у мужика — он идет к колдуну, уже подозревая нелюбимого соседа. Колдун об этом знает, обиняками подтверждает подозрения мужика: «украл рыжий, дюжий, семейный, с глазом тяжелым». Как есть — портрет соседа.

Чтобы сохранить авторитет на случай неудачи, колдуны использовали невыполнимые требования, или, как они говорили, «крючки». Выгорит сложное дело — вырастет колдовская слава; не выгорит — виноват не колдун, а обратившийся к нему человек, потому что не сумел выполнить трудного условия.

Кабан рассказал священнику, как взялся спасти парня, которому выпал жребий идти в солдаты. Колдун понимал, что дело проигрышное, и придумал хитрый «крючок». Когда парень поехал в город на медицинское освидетельствование, Кабан велел ему не плеваться: «Хоть раз плюнешь, все дело сгубишь, и тогда не миновать тебе солдатской службы». Парень зашел по дороге в кабак, выпил, забылся и смачно сплюнул в пыль. Его забрили в солдаты, а отец сокрушался и винил в неудаче сына. Долго смеялись по деревням, что парень пошел в армию из-за плевка. «Сколько смехоты-то было», — вспоминал годы спустя Кабан, чья слава ничуть не померкла[484].

^{Колдун. Литография А. О. Орловского, XIX в.}

^{Wikimedia Commons}

Насколько позволяют судить документы, среди колдунов были тонкие психологи (мошенников тоже хватало). Вероятно, встречались гипнотизеры, которые показывали изумленным крестьянам лешего и чертей или наполняли избы воображаемой водой. Некоторые колдуны знали несложные фокусы и были хорошими актерами: показать во дворе борьбу с невидимым домовым, чтобы зрители поверили, — нетривиальная задача. Колдуны с ней справлялись.

Однако была и обратная сторона славы. Крестьяне могли жестко расправиться с колдуном. Чаще всего это случалось на свадьбах, когда все были нетрезвыми, а колдун по глупости хвастался и угрожал гостям.

Рязанский колдун пригрозил молодому, что заставит его «по-собачьи брехать» (то есть наведет такую порчу, что парень будет считать себя собакой). Мужики разозлились, вытащили колдуна из избы и принялись колотить. По распространенному поверью, колдуну надо пустить кровь, потому что, пока заживает рана, он не может колдовать. Ходила даже присказка: «Бей наотмашь, как колдуна»[485], то есть до крови. Но была сложность: рассказывали, колдуны умеют запирать свою кровь так, чтобы не показывалась наружу. У рязанского колдуна кровь никак не выступала, и кто-то вспомнил другой способ. Колдуна растянули по земле и вбили ему в пятку медную копейку[486].

Другого как-то раз повесили «кверху ногами в дым», подождали, пока испражнится, и накормили калом. Уверяли, что после этого он уже не колдовал[487]. Третьему напихали в рот лошадиный навоз[488].

Метод, при всей необычности, был распространенным. В Прикамье вспоминали, как женщины подкараулили колдуна, сходившего по большой нужде, собрали кал, перемешали с брагой и его напоили. Колдун утратил часть своих умений[489].

Метод мог срабатывать благодаря психологии: люди переставали бояться опозоренного колдуна. А раз не боялись, то и колдовство не действовало. Оно было возможным во многом благодаря страху.

Именно позора и насмешек боялись колдуны. На это указывают некоторые популярные легенды, например про состязание колдуна с солдатом на свадьбе.

Солдат посчитал сидящего за столом колдуна мошенником и предложил ему навести на него, солдата, порчу. Колдун нашептал над водкой заговор, дал солдату, тот выпил и ничего не почувствовал.

«Отведай и моего зелья», — сказал солдат, всыпал в воду слабительный порошок, а крестьянам велел не выпускать колдуна из избы.

У колдуна скоро забурлило в животе, он попробовал выйти на двор, но его не пустили. Наконец измученный и бледный колдун все же вырвался и обгадился на виду у всех. Символически это — то же самое, что кормление калом: действие, направленное на унижение колдуна, на разрушение его репутации.

Легенда заканчивалась тем, что колдуна никто больше не боялся, к нему не ходили с просьбами и жалобами, над ним все потешались. Но деревня не могла жить без колдуна. И нередко за нового колдуна признавали солдата, который победил прежнего.

Особенно часто колдунов обвиняли в болезнях. Более того, именно их признавали главной причиной большинства проблем со здоровьем: от сломанного пальца до общего упадка сил. «Испортили», — кратко объясняли в деревне.

Были и отдельные насылаемые колдунами хвори: кила, нестоиха, хомут, порча.

В деревнях верили, что у колдунов есть обязательства перед чертями заражать людей болезнями. Кто-то уверял, что колдуны должны рассылать болезни каждый день, иначе будут сильно мучиться и тосковать. Или что черти станут их мучить, будут приходить ровно в полночь и поднимать с постели со словами: «Чо спишь?! Иди на работу, двенадцать часов»[490]. Другие считали, что колдунам для рассылания болезней дан только один день в неделю (обычно пятница). Или что колдуны шлют недуги по каким-то специальным, только им известным датам.

Они пускали болезни или целыми тучами наугад, или на конкретного человека, называя его имя, — в таком случае хворь летела искать человека с конкретным именем, но часто ошибалась и садилась на другого Василия или Ивана. Из-за боязни пущенных «на имя» болезней крестьяне скрывали свое церковное, данное при крещении имя и назывались другим: без знания истинного имени колдун не мог прицельно отправить болезнь[491].

А чтобы колдун разозлился и наслал болезнь, хватало сущей ерунды. В деревнях называли самые мелочные причины, ставшие поводом для порчи. Рассказывали, что колдуны портили соседей, если не получили угощения или к ним не проявили должного уважения. Из Орловской губернии писали: «Колдуны любят, чтобы их уважали; постоянно уважай да уважай, а то чуть чем прогневил, сейчас и подделает что-нибудь»[492].

Одна колдунья испортила невестку, потому что получила от нее в подарок не кумачовую, а ситцевую ткань. Обиделась, убила сороку, вынула из нее сердце, настояла на нем водку и подала невестке. С тех пор молодая женщина «перестала говорить и все время чекотет сорокой»[493]. Колдуну не дали в лавке конфет; он похлопал продавщицу по плечу: «Ладно, мила дочь, сама ведь принесешь». Вечером у женщины так разболелся живот, что она решила: вот-вот родит. Всю ночь промучилась, утром понесла конфеты колдуну — и боль прошла[494].

Чаще колдуны рассылали хвори безадресно, просто «по ветру». Любой крестьянин мог рассказать, как в знакомого влетела пущенная наугад болезнь.

Шла крестьянка, дунул холодок; на следующее утро щеку раздуло флюсом. Для деревни это не флюс, а кила, которую приходилось лечить заговорами.

Особенно много «безадресных болезней» скапливалось на перекрестках и у порогов. На перекрестках они останавливались, не зная, куда лететь дальше, и опасаясь получившегося из двух дорог креста. По этой же причине через перекрестки не могли пройти черти и незримой толпой стояли в ожидании, когда здесь пройдет и забудет перекреститься человек: они садились рассеянному на плечи и переезжали через опасное место. Болезни тоже влетали в таких забывчивых. Чтобы этого не случилось, крестьяне с детства приучались креститься на перекрестках. Скорее всего, для них это было такое же тривиальное и машинальное действие, как для нас взгляд по обе стороны городской дороги, перед тем как ее перейти.

И с порогом были связаны оградительные ритуалы и запреты: его не перешагивали левой ногой или обязательно наступали на него правой; повсеместно запрещалось на него садиться. В Рязанской губернии ходила пословица: «Сел на порог — принимай весь порок», то есть все скопившиеся там болезни[495]. Советовали во время перешагивания порога тоже креститься и не думать дурных мыслей.

Порог был границей дома и внешнего пространства, входом в жилое помещение, который защищали многими оберегами. Домашние прибивали к порогу подкову или обломок железной косы, прятали под порог старые ножницы. В дверной проем вставляли веточки чертополоха, можжевельника и рябины. В косяк втыкали иглы остриями наружу. Все это для того, чтобы не прошли в дом колдуны, оборотни, злые духи и особенно болезни, которые останавливались у порога.

Болезням (в первую очередь порче) приписывали умение проникать в дом не только через дверь, но и в открытое окно, например под видом птицы. В Саратовской губернии говорили, что колдуны посылают порчу в виде воробьев. Воробьи в деревнях в самом деле нередко влетали в избы. Крестьяне их ловили, разрывали и сжигали в печи, опасаясь порчи[496].

Список специальных колдовских болезней невелик, но вместе с тем охватывает огромное число недугов: и телесных, и душевных. Как и в других областях народной медицины, четких диагнозов здесь найти нельзя.

Колдунам часто приписывали навязывание кил. Иногда колдунов звали «кильниками», «киловязами» и боялись обидеть какого-нибудь «килятника Василия», чтобы не привязал килу. Килами признавали любые опухоли: нарывы, гнойники, паховые и пупочные грыжи (у взрослых), злокачественные образования, жировики, флюсы, фурункулы, лимфатические опухоли, геморрой («редька болючая»).

Килы попали в коллекцию пословиц и поговорок Даля: «Богат Тимошка — и кила с лукошко». Была и другая пословица: «Кабы дал Бог килу, так календарь к порогу кинул». Ее смысл в том, что страдающие килой (в данном случае грыжей) могли по своим болезненным ощущениям предсказывать погоду, так же как люди с головными болями или радикулитом[497].

Колдуны насылали килы по ветру: на первого встречного или адресно, на имя обидчика. Например, парень не отдал колдунье взятый в долг хлеб — она навесила ему такую килу, что «брюк не мог одеть»[498]. Килы не ограничивались опухолями, флюсами и нарывами. За них могли принять любые болезни. В заговорах упоминались десятки разновидностей: килы рассыпные, вислые, закожурные, внутренние, ломучие, сухие, ветряные, «килы вверх ногами»[499], а еще ночные, дневные и полуденные, каменные, чугунные, железные, стеклянные, деревянные, кила мозга[500] и, наконец, просто «килы разные»[501].

Докторам случалось лечить крестьян, страдавших килой. У одной женщины оказалась чахотка[502], у мальчика — туберкулез костей[503]. Для научной медицины ничего общего между килой-сыпью и килой-ломотой нет, а сама кила — предельно условное название, искусственно объединяющее разные болезни.

Более того, килы не ограничивались людьми. Они садились на животных и растения, приводя к ненормальному разращению и изменению тканей. На стволах деревьев килы оборачивались наростами шарообразной формы (капы, сувели). Крестьяне верили, что это килы, которые не смогли пристать к человеку или корове и поэтому сели на дерево. На мелких растениях килы выглядели как вздутия на листах, стеблях, корнях. На деле это были следы инфекций и паразитов.

^{Наросты на деревьях в традиционной культуре воспринимались как колдовской недуг — килы.}

^{DariaRen / Shutterstock}

В деревне считали, что колдуны очень любят портить капусту. В Псковской губернии рассказывали, что есть особый ритуал для этого. В ночь перед посадкой капустной рассады колдун обегает огород жертвы, показывает земле кукиш и приговаривает: «Тебе, хозяин, филька, а тебе, капуста, килка!»

Чтобы обезопасить огород, крестьянки еще осенью, сразу после уборки капусты, привязывали один пораженный килой кочан к кнуту, тащили на перекресток и сжигали с заговором.

Навешивание кил на капусту псковские крестьяне звали килородицей[504]. В Рязанской губернии про зараженную капусту говорили, что она «обкилела» (то есть ее корни покрылись килами)[505].

Рассказывали и о том, как именно колдуны рассылают килы по ветру: колдун на вечерней заре выходит на перекресток, лепит из теплого навоза крест, обводит его чертой, посыпает порошком и нашептывает заговор. Оставшийся порошок подбрасывает, его подхватывает ветер, и если хотя бы крупинка падает на человека, то через три дня в том месте вздувается кила[506].

Килы снимали с помощью заговоров. Некоторые знахарки заранее заговаривали людей от кил, причем стоило это недешево[507].

Менее распространенные колдовские болезни, пускаемые по ветру, — «стекла» и «щетина».

Колдуны толкли в ступке стекляшки или мелко крошили жесткую свиную щетину, подбрасывали с именем обидчика, и ветер нес их к названному человеку.

Битое стекло, щетина, мусор влетали в бедолагу и кололись внутри, не давали лежать, сидеть, ходить. Больные с трудом выбирали такие позы, чтобы ничего внутри не кололось[508], некоторые спали стоя. Скорее всего, «стеклами» и «щетиной» были различные мышечные боли, однако в деревнях уверяли, что нащупывали в людях всякий мусор.

Еще колдуны рассеивали по ветру кладбищенскую землю: куда она падала, все погибало. Угодит пылинка на человека — он умрет. Утонет пылинка в речке — речка высохнет. Опустится на поле — сгниет урожай.

Необычная колдовская болезнь: насыльные роды, или, вернее, родовые муки, которыми страдали в том числе мужики, у некоторых даже воды отходили[510]. Вера в насыльные роды была широко распространена.

В Оренбургской губернии священника пригласили напутствовать умирающего старичка. Священник пришел, спросил: «Что с тобой, дедушка?» Семидесятилетний старик ответил: «Колдун напустил роды, вот-вот разрожусь». Совет священника насчет слабительного дедушка выслушал с обидой[511].

В Саратовской губернии колдун наслал роды на парня, и спустя несколько часов тот начал «рожать» — задирал к потолку ноги, орал: «Ой, смертушка моя!.. ой, родимые!..» На счастье, нашлась знахарка, которая его отшептала[512].

Колдун мог и, наоборот, запереть роды или испражнения. Последнее называли «запорищем», «неразсерихой» и знали в двух вариантах: запор водяной (мочи) и нутряной (кала). Продолжительный запор считали смертельным: через несколько дней страданий несчастные умирали[513].

Колдунам приписывали умение лишать людей рассудка, превращать их в буйнопомешанных.

В Архангельской губернии такой недуг прозвали «дикостью». Колдун показал девушке в сенях призрак недавно умершего мужика. От перепуга она лишилась рассудка, стала рвать на себе одежду, бегала в лохмотьях за курицами и причитала: «Беленькие, красненькие, синенькие»[514].

Таких умалишенных возили по монастырям и заставляли молиться. Хорошим средством считалась холодная вода, которую лили иногда по сорок ведер в день на голову помешанного, чтобы ее «охладить». Часто и много сумасшедшим пускали «дурную кровь».

Хватало и необычных рецептов. В Нижегородской губернии знахарка лечила обезумевшего деда коровьим пузырем. Надула пузырь и велела тереть старику лоб. За семь недель пузырь истерся, дед не поумнел[515].

Если ничего не помогало, сумасшедших сажали на цепь. Практика была обширной. На цепях сидели сотни, если не тысячи крестьян. Подробной статистики нет, однако отдельные оценки по регионам указывают на очень серьезный масштаб.

В Забайкалье врач объехал два десятка деревень и убедился, что сажание «недовольных умом» на цепь — явление настолько «обыденное», что к нему «привыкли все». В осмотренном им округе были прикованы примерно двадцать человек, то есть по одному на деревню[516]. Они жили так годами, иногда по десять-двадцать лет, а случалось, что и больше.

В Томском уезде от несчастной любви сошла с ума крестьянская девица. Родственники посадили ее на цепь, на которой она просидела всю жизнь — тридцать пять лет[517].

В газетах иногда встречался термин «цепные люди». Их держали где попало: в курятниках, сараях, хлевах, чуланах. В Пермской губернии посадили на цепь тридцатилетнюю крестьянку так, что ей пришлось стоять на лавке на коленях. Простояла семь лет, ноги перестали разгибаться[518]. На цепь сажали вполне открыто и не таясь, иногда официально — по распоряжению сельского схода. Цепь для сумасшедших могла быть общественной, хранилась у сельского старосты и применялась по надобности то к одному, то к другому.

Кознями колдунов объясняли и травмы: порезы, переломы. В народе говорили, что колдуны умеют делать куклы, одевают их как жертву и причиняют какой-нибудь вред: выкалывают глаз (жертва кривеет), стреляют (в жертву попадает случайный заряд)[519].

Чаще обходились без куклы: в отражении воды «вызывали изображение» и кололи его пальцем или ножом. У жертвы должна была пострадать уколотая часть тела. Если кололи в сердце, жертва умирала. Больше старались попасть в глаз. В некоторых местах обряд так и называли: «колотье глаз»[520]. Ходило немало историй о последствиях «колотья»: в одно отражение ударили вилкой — и жертва во время шитья выколола иголкой глаз; оцарапали на отражении лоб — и у человека появился такой же шрам[521]. Поэтому даже случайно ударившую в лицо ветку могли расценить как последствие колдовства. Можно сказать, случайностей деревня не признавала. Корова ударила женщину и сломала ей ребро? Это колдун напустил в корову бесов, они и взбесили ее в недобрый час.

Колдуны губили людей с помощью следов: вынимали землю вместе со следом и высушивали на печке, а человек высыхал и худел. Или вбивали в след гвоздь из гроба: считалось, это делалось на смерть.

Поистине массовой болезнью, в которой винили колдунов, была импотенция, которую звали невстаючкой, нестоючкой, нестанухой. Из Орловской губернии писали: она настолько распространена среди крестьянских молодоженов, что редкая свадьба обходится без нее[523].

Проблема коренилась в традиции заключения браков. В деревнях женили и выдавали замуж по решению родителей. Личные симпатии молодых часто не принимались в расчет, потому что крестьянский брак решал в первую очередь экономические и социальные вопросы. Жених и невеста нередко вообще не были знакомы до свадьбы и не испытывали друг к другу никаких чувств, кроме испуга и недоверия. Вдобавок с этому свадьбы проходили в предельно нервной атмосфере, с постоянным ожиданием козней со стороны колдуна. В результате брачная ночь ожидаемо заканчивалась для молодого мужа фиаско. Ситуацию считали обычным делом, а временную импотенцию называли колдовской шуткой[524]. Хуже, если не получалось в последующие дни, недели, месяцы. Тогда доходило до галлюцинаций. Молодой муж трогал промежность жены и нащупывал там бутылку, веник[525] или лапоть.

Про лапоть рассказывали, что у колдунов есть особый ритуал его наслания. Колдун бросал под ноги невесте старый лапоть и говорил: «Лапоть ты, лапоть, лежишь ты на земле, а теперь пристань к бабьей пи…е». После этого мужу в постели казалось, что ему мешает лапоть.

Промежность могли запереть сковородой или лягушкой: «Ночью, как только молодой к жене, так сковрода; как от нее, так сковроды нет»[526].

^{Обряд угадывания невесты. Иллюстрация из книги Джорджа Добсона «Россия», 1913 г.}

^{Dobson, George; Grove, Henry M; Stewart, Hugh; Haenen, F. de. Russia. London, A. and C. Black, 1913}

Или колдуны просто «прятали женские органы». Для этого колдун искал щепку, напоминающую по форме человечка, с отверстием от сучка, и с заговором прятал в поленницу дров. После этого муж никак не мог найти причинное место своей супруги[527]. Молодые мужья теряли в постели и самих жен. В этом тоже винили колдунов: мол, ночью черти по их приказу уносят крестьянок, подкладывая на их место чурбаны[528]. А с чурбаном что поделаешь?

Бывало страшнее. Вместо исчезнувшей жены в постели показывалась волчица или медведица.

От нестоихи и других проблем в половой сфере (приапизм, то есть непрекращающуюся эрекцию, тоже считали напущенной колдунами болезнью) лечились заговорами и символическими средствами. Многие наверняка помогали, потому что успокаивали больного.

Насколько позволяют судить источники, нестоиха у крестьян часто имела психологический, а не физиологический характер и подпитывалась суеверными страхами. Твердая уверенность в ее излечении исправляла ситуацию. Мужчине советовали мочиться исключительно на вертикально стоящие столбы или колья[530]. Он так делал, и, надо полагать, с каждым походом к столбу его уверенность в собственных силах вырастала.

Если не получалось быстро справиться с недугом, молодых отправляли к знахарям и колдунам на некоторое время. В крайнем случае они расходились, а неудачливый муж женился на девушке с другим именем, потому что порча, как считалось, наводилась на имя[531].

Другая некрасивая болезнь — метеоризм. В деревне ее тоже ставили в вину колдунам, которые ради смеха напускали «пердеж» на крестьянок. Для этого колдун воровал муку, всыпал в скрипучую щель, чтобы женщина «попердывала», как дерево поскрипывало. Несчастная пускала ветра, пока не находила и не выскребала из щели заговоренную муку[532]. А одну молодую крестьянку колдун будто бы испортил так, что она не контролировала мочеиспускание: куда ни садилась, все под ней становилось мокрым, а из промежности без остановки капало и капало[533].

Даже в обжорстве винили колдунов, причем былички доводили историю обжор до трагического финала.

Мужик поколотил колдунью. Спустя некоторое время она хитростью угостила его лепешкой. Скушал мужик и даже похвалил, а через четыре дня случилась беда.

Колдовские хвори повсюду окружали крестьян. Тучами летали по воздуху невидимые килы, бородавки и стекла. В траве таились хомуты — заговоренные кольца из конских волос или травы. Наступит на них человек или скотина — получит опухоль и ломоту. Если сделан хомут на смерть — помрет.

В полях прятались заломы — скрученные колдуном стебли ржи, опутанные нитками, волосами и посыпанные кладбищенской землей. Говорили, что колдуны, закручивая заломы, читали молитвы задом наперед и приговаривали три раза: «Ешь, ешь (имярек), чтобы тебе сдохнуть»[535]. Дотронься до залома — рука отсохнет, а не заметишь и сожнешь — заболеешь, сойдешь в могилу.

Орловская крестьянка объясняла: «Заломы разные бывают: на человека, а то на зерно. Стеха-то, вот, и срезала человечий залом, видно, на нее подделан был. Она, как разглядела его, так и ахнула: матушка, родимая! Да уж поздно было: срезала, вот, и болит теперь»[536].

Главной из числа насылаемых колдунами болезней была порча.

Понятия крестьян о порче были крайне путаные, их сложно свести в одну схему. Порчей могли назвать и свалившееся на ногу дерево, и одержимость бесами.

Порчи тоже угрожали со всех сторон. Они летели в воздухе, словно килы, и прятались в траве, как заломы. Они даже сами бегали за жертвой и охотились на нее. Их можно было случайно выпить или съесть. Они были именными и были безадресными. В картине мира русских крестьян порчами было заполнено все.

Яркая разновидность порчи — одержимость, при которой порча становилась чем-то вроде внутреннего паразита. Такая порча была самой персонифицированной болезнью в русской культуре.

Как правило, колдун подсаживал порчу в жертву одним из трех способов.

Он высушивал мелкое животное (мышь, змею, ящерицу, лягушку, жука), растирал в порошок, с особым заговором всыпал в пищу или питье и давал недругу. «Порошком порчи» особенно часто вредили на свадебных пирах, когда люди пили и ели с разгульными песнями и без молитв. Но не всегда.

Во Владимирской губернии в кабак ночью пришел колдун, купил водки и предложил хозяину выпить вместе с ним. Кабатчик взял стакан, уже собрался пригубить, как жена крикнула ему: «Перекрестись, Иван!» Вздрогнул мужчина, перекрестился. Дно стакана лопнуло, водка пролилась. Жена потом говорила, что увидела в стакане «яшшеренка», который, едва муж перекрестился, пробил головой дно и исчез. Выпей мужчина водку, «яшшеренок» в нем бы поселился[538].

Внутри человека порошок «от тепла» превращался в животное, из которого был сделан, а оно разгуливало по всему телу.

Колдунья угостила женщину вином с порошком ящерицы, которая ожила и стала ползать внутри. Чтобы ее достать, женщине якобы сделали операцию, но без успеха: ящерица спряталась у нее в заду. Опять сделали операцию, и снова порча улизнула — в пятку[539].

^{Исцеление кликуши на гробе св. Анны Кашинской. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 25, 1909 г.}

^{Из личного архива автора}

В Нижегородской губернии священник уверял, что видел в ноге испорченного парня «словно мышь». Схватил ее рукой через кожу, она завертелась под ладонью, забилась, вырвалась и ушла глубже в тело[540].

Колдун как-то дал мужику понюхать растолченную в порошок жабу («жабьяго табаку»). Завелась с тех пор жаба прямо в голове крестьянина и царапала ему мозги. «Совсем измаялся человек, хотел уж руки на себя наложить», — рассказывали о нем. Надоело мужику страдать, поехал в губернскую больницу. «Дохтур» мигом все понял: «Верно, на мозгу у тебя жаба сидит». Распилил череп, и правда: сидит «в самом мозгу аграмадная жабища и когтями в мозг впилась». Задумался доктор: как ее снять, чтобы мозг не повредить? Догадался показать жабе зеркало: она решила, что это ее подружка, и прыгнула ей навстречу[541].

Такой порошок давали не только людям. Его пускали на скотину, и в коровах заводились лягушки со змеями, которые сосали из сердца кровь. Его подбрасывали в избы, и там заводилась тьма мышей или лягушек.

Второй способ попадания порчи в тело — сразу в виде небольшого животного, чаще всего мухи.

В Пермской губернии женщина шла на покос, по дороге обозвала колдуна, и тут же возле нее закружилась муха, которую никак не получалось прогнать. Крестьянка замахала руками, а муха залетела прямо в рот, «покатилась, как лед холодная, по ее горлу, да и села ей прямо на сердце»[543].

Такую «живую» порчу колдуны будто бы раскладывали там, где ходила жертва. На Мезени полагали, что колдун вырезает из березы фигурки мелких «тварей» (крыс, мышей), которые в известный момент оживают и следят за жертвой в ожидании, что она выругается. И едва услышат из уст жертвы матерное слово, «втюриваются в рот»[544]. По одним рассказам, такие порчи ждут жертву сорок дней, по другим — годы, и стараются сделать так, чтобы человек, проходя рядом, споткнулся, упал и ругнулся, хотя бы и про себя. Порча мигом влетит в рот, а жертве покажется, что она проглотила муху, рыбку, листочек или лягушонка[545].

«Колдовской порошок» или проглоченные мухи были наиболее типичными способами вселения порчи в человека. Настолько, что случайно влетевшая в рот муха или взятый из рук колдуна квас могли быть триггерами и запускали манию одержимости.

Третий частый прием — похлопывание колдуном по плечу или спине жертвы.

Орловская крестьянка рассказывала, как на нее обиделась колдунья, позвала в гости и ударила по плечу два раза: «Меня так и подрало за кожей, словно хто туда влез и ходит-лазит под кожей. Я опрометью выбежала от ней, и в этот же день закричала на голоса»[546].

«Закричала на голоса» — стала одержимой.

Кроме трех распространенных сценариев, были и более редкие.

Молодая крестьянка пришла на свадьбу, к ней пристал с нескромными предложениями колдун. Женщина ему не отвечала, и колдун разозлился: «Ну ладно же, ты у меня по-другому заговоришь». Три дня спустя крестьянка вышла ночью во двор. Рядом закружился вихрь, из которого выскочила утка, схватила за подол сарафана и крякнула человеческим голосом: «Пелагея, носи век меня, а то я тебя съем! Ну, говори же, будешь меня носить аль нет?» Перепуганная женщина сказала, что будет, и утка (порча) исчезла: вошла в Пелагею[547].

Внутри человека порча развивалась, и некоторые начинали кричать, как птица, зверь, а затем разговаривать человеческими голосами. Крестьяне объясняли: попав в человека, порча свивает в середине тела гнездо и растет[548], сначала принимая «облик гада» (то есть змеи, мыши, лягушки, даже черепахи), и от нее еще можно избавиться, но если она закричит, то выгнать уже не получится и можно только «замаривать» ее[549].

Когда порча издавала звуки, жертву называли кликушей (повсеместно) или икотницей (Русский Север, Прикамье, Сибирь). Иногда встречались другие наименования: крикуха (Орловская губерния), покликуша (Рязанская губерния). Кликушей звали потому, что жертва кричала, кликала «на голоса». Крикухой — тоже из-за криков. Икотницами — потому что приступы часто начинались с громкой икоты.

Порчи начинали разговаривать в основном в замужних женщинах. На сотню таких крестьянок-кликуш приходился примерно один мужчина[550].

«Мужика сколдовать трудно, и ему поэтому нечего бояться; мужики нигде не кричат. […] А баб испортить — плевое дело», — считали в деревне[551].

Говорящая порча обычно тихо сидела в человеке и проявлялась во время более-менее регулярных приступов, когда полностью руководила поведением хозяина, вытесняя его личность. Например, заставляла есть что-нибудь особенное. Больше всего крестьянские порчи любили водку и конфеты, но не все. Могли заставить хозяина есть керосин, деготь, песок. В Усть-Цильме порченая крестьянка собирала и обгладывала головы куропаток[552].

В случае непослушания порча подкатывалась комом к горлу и начинала душить. По словам очевидцев, припадки напоминали эпилептические: у женщины начинались судороги, грудь высоко поднималась, кровь приливала к голове, она билась об пол, и собравшиеся видели, как непонятный большой клубок бьется у нее в груди или катается в раздувшемся животе. Изнутри доносились шум, урчание, кваканье, гул.

Одержимые ощущали порчу внутри себя как живой организм, они чувствовали, как порча двигается и шевелится. Ее внешний вид представляли по рассказам самой порчи и по ощущениям хозяйки. В Прикамье женщина уверяла, что в ней сидит порча-жук с деревянными башмачками на лапках[553]. Подмосковная крестьянка в начале XX века уверяла, что в ней сидит бес в обличье барана, и нервно сплевывала его шерсть. Когда этот баран подступал изнутри к ее горлу и пытался вылезти, всех вокруг «брал ужас»[554].

Некоторые порчи называли свое имя и объясняли, какой колдун и при каких обстоятельствах подсадил их в жертву.

В деревне не было однозначного мнения, что такое говорящая порча. Ее признавали за беса, душу покойника, кикимору или особого персонажа — икоту.

В Курской губернии записали поверье, что говорящую порчу ведьмы делают из душ умерших без причастия детей, которые висят на ветках, словно яблоки.

Порча, как правило, называлась мужским именем и разговаривала непривычным для жертвы тембром. Какие-то порчи рекомендовались панибратски: Кузька, Петрушка, Сидорка; другие — уважительно, полным именем или по имени-отчеству: Селифон Иваныч, Ермолай Иванович. Отчество не означало возраста. Одна порча представлялась: «Я Роза Миколавна. Мне семь лет»[556].

Обычно в жертве сидела одна порча, реже две, но случалось и больше, даже целая семья: муж, жена и трое детей или лягушка с потомством[557]. Причем разные порчи вызывали у одержимой разное поведение.

На Печоре в крестьянке хозяйничали две порчи: парень и ворона. Когда проявлялся парень, женщина наряжалась в мужской костюм, надевала шапку и шла кокетничать с девицами. Когда ворона — садилась посреди улицы в лужу, хлопала руками и каркала[558]. В другой одержимой сразу сидели кошка и собака, которые ненавидели друг друга.

Триггером для начала приступа и проявления порчи становились иконы, святая вода, мощи святых, Святые Дары, особенно часто — Херувимская песнь, которая, по убеждению крестьян, была невыносима для всей нечистой силы, поэтому во время ее пения в одержимых начинали метаться, беспокоиться и бесноваться порчи. В праздничные дни во многих храмах и церквях империи раздавались крики, громкая икота, визги, лай, кукареканье, мычание, мат.

Живописную картину кликуш нарисовал корреспондент «Саратовского листка», посетивший храм Страстного монастыря в Москве.

В будничной обстановке спровоцировать кризис могли грубое слово, табак. Молодежь в деревнях забавлялась и нарочно дразнила кликуш, вызывая приступы себе на потеху.

На людей кликуши кидались редко, хотя случаи известны. Орловская кликуша в 1899 году напала на священника, который нес крест на иордань. Ее схватили, она стала драться, буянить и чуть не откусила мужику нос[560].

В целом же кликуш считали безобидными. Многие во время припадков метались в бессознательном состоянии, но даже вещи не опрокидывали.

Кликушество часто разворачивалось в полноценную психическую эпидемию. Провоцировали ее первые одержимые, из которых порча объявляла, что скоро заболеет та или другая крестьянка. «Приговоренные» нервно ждали печального исхода и, конечно, дожидались. Эпидемии длились годами (в одном селе эпидемия кликушества продолжалась семь лет), в некоторых местах поражали чуть не всех замужних крестьянок, и по сельской улице бегали скопом десятки кликуш. Полуголые, с распущенными волосами, они искали виновную в их бедах колдунью и кричали: «Где она? Мы сейчас ийе разорвем на куски»[561].

«У нас трудно встретить женщину, которая бы совершенно не страдала этой болезнью», — писали из Архангельской губернии[562].

В Печорском крае говорили про пандемию икоты[563]. «У нас ведь тут страна Икотия», — признавались местные жители[564].

Специально изучавший кликушество доктор Н. В. Краинский считал, что в Российской империи на начало XX века бесноватых были тысячи, если не десятки тысяч[565].

Эпидемии иногда приводили к убийству колдуна или ведьмы, которых кликуши обвиняли в подсаживании порчи. Расправлялись с ними не сами кликуши, а родственники кликуш. Некоторые убийства совершались с ведома сельских властей.

В 1870-х годах в селе Архангельском Пензенской губернии в колдовстве и порче народа подозревали пожилую крестьянку Татьяну Максимову. Последней каплей, переполнившей народное терпение, стал поцелуй. В кабаке Максимова поцеловала здоровенного парня, а тот оказался слишком мнительным и почувствовал, как у него от поцелуя зажгло «под сердцем». Он слег в постель. Все решили, что Максимова его испортила.

Сельский староста вызвал женщину, ей связали руки, повалили, и несколько человек ее методично избивали, пока не убили. Суд приговорил одиннадцать человек в арестантские роты на разные сроки[566].

Интересно, что смерть колдуна не останавливала эпидемий кликушества. Посаженные порчи продолжали жить в женщинах. А перед их смертью старались найти другого хозяина.

Избавлялись от говорящих порч разными методами, от питья травяных отваров до прижигания пяток раскаленным железом. Кликуш нередко возили по монастырям к прославленным изгонятелям бесов. В таких монастырях скапливалось по сотне кликуш сразу, что помогало распространению недуга: своим поведением кликуши доказывали подлинность колдовства и порчи, что и губило впечатлительные натуры. Иногда, впервые увидев кликушу, молоденькие девушки падали рядом на пол и тоже заливались кукушками, собаками, коровами и котятами.

Монахи отчитывали кликуш по старинным книгам. Особенно полезным считался требник, составленный киевским митрополитом Петром Могилой. Его фамилия была искаженной румынской «Мовилэ», и, вероятно, именно из-за ее мрачного звучания книгу митрополита признавали за отличное средство против бесов и колдунов.

К физическим мерам тоже прибегали, порой замучивая кликуш насмерть. Кормили соленым и не давали пить, гнали на лютый холод, чтобы выморозить порчу. Скармливали петушиные головы или душили, чтобы вырвало порчей.

Необычным и частым методом было ряжение кликуш в кобыл. Во Владимирской губернии кликуше привязали к ступням лошадиные подковы и надели на шею хомут[567]. В Курской губернии какой-то солдатик прилюдно объезжал кликуш, будто диких лошадей, а когда они в изнеможении падали, продолжал на них кричать и понукать ими[568].

Калужскую порченую женщину Пелагею обрядили в кобылу и зимой отправились пахать на ней поле. Она рассказывала: «Подняли меня чуть живую, одели, вывели на двор, надели хомут, запрягли в соху, двое меня волокут, а двое соху тянут. Опомнилась я уже в поле. Как глянула, что кругом делается, перепугалась, вырвалась от них, сбросила хомут и пустилась к лесу, да так шибко, что никто из них не мог поймать меня».

Избавиться от порчи ей не удалось, она куковала, мычала, свистела соловьем, выбегала во время службы из церкви, скидывала верхнюю одежду и с неприличными прибаутками пускалась в пляс, приговаривая: «Спи, Пелагея, а я, добрый молодец Ермолай Иванович, погуляю!»[569]

^{Водосвятие в захолустном селе. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 2, 1908 г.}

^{Из личного архива автора}

Кликуш массово купали в прорубях-иорданях в Крещенскую ночь. Одна признавалась: «Это мне не помогло, я облегчения не получила, а только простудилась и месяца два проносила на себе десятка три чирьев»[570].

Успешное изгнание бесов, судя по источникам, случалось нечасто. Возможно, поэтому его рисовали в самых фантастических тонах: женщины порчу рожали, а мужики выблевывали.

В 1809 году двадцатипятилетняя крестьянка будто бы родила порчу как двух кротов: один был мертвый, другой живой, но его с перепугу раздавили ногой[571]. Другая родила порчу под видом головы младенца с двенадцатью ртами, каждый из которых пищал по-своему[572], а третья разродилась глазастым колобком: «Родила одна порчу. Я слышала, видели люди: комок с глазами. Глаза то открываются, то закрываются»[573].

Четвертая родила «большого карася с мигающими глазами по всему телу»[574].

Орловского парня после долгих мучений порчей вырвало. Испортили его так, что, прежде тихий, он принялся бросаться на людей, без остановки пить водку и квакать. Временами кричал: «Во мне нечистый живет! Вот, вот прямо к горлу подступает — курлыкает, што лягушка».

Однажды ему приснился старичок и велел заварить травку, растущую под грушей у сарая. «Да вели […] подставить таз, — сказал старик, — потому што ты, выпивши воды, станешь бливать, и он с блявотиной выйдет вон в виде лягушки. Вы ее поймайте и усадите в бутыль. Смотри ж, не забудь!»

Парень все выполнил, и вместе со рвотой из него вылетела лягушка. Ее закрестили и посадили в бутылку. В деревне вспоминали: «Сидит она, братцы мои, в бутыли, и сама посматривает по сторонам, а глазами так и сверкает, яркие такие, ажно страшно смотреть на ее»[575].

Лягушку отнесли в медицинский пункт для изучения, а молодой мужчина после избавления от нее почувствовал себя здоровым[576]. Неизвестно, что сказали медики про лягушку. Скорее всего, это была обычная травяная или озерная лягушка. Есть свидетельства, что знахарки специально вызывали рвоту у больных и подбрасывали животных, обставляя дело так, словно они вышли из порченого. Репутация знахарок крепла, больным становилось легче: они видели, что порча выскочила, успокаивались и возвращались к нормальной жизни. Хотя и не все. Случалось, больные опять начинали нервничать и догадывались: порча успела принести потомство и в пузе теперь сидит целая орава мелких лягушат или мышат.

Вышедшую из человека порчу советовали сжигать в печке, иначе она не погибала, забиралась обратно в жертву и еще сильнее ее мучила. В быличках говорилось: когда порча сгорает, из печи доносятся мычание и визги, лай, карканье, стрекотание сорок.

Если порченый умирал, порча не погибала вместе с ним, а вылезала наружу, пряталась, чтобы затем забраться в другого человека.

Одну крестьянку перед смертью вырвало лохматым черным червяком, который быстро уполз под печку[577].

Порченый крестьянин харкнул «на усю избу», изо рта у него выпрыгнула большая лягушка, скакнула тоже под печку, мужчина вздохнул и скончался.

Вдова рассказывала: «Его испортила невестка. […] Перед смертью ён стал кричать по-телячьи, и усе харкал, и говорил, што што-та к глотки ему подступаит, почес душит. Усе мы собирались завтрикать, ён захотел приподняться, я его подняла, ён облегнулся об стол; я ему под руки завеску подложила, чтобы помягши была. Толька шта отошла я у сторону, ён как харкнет на усю избу, у него из глотки выскочила лягушка, усе видили, как ошметок большая, ускакнула под печку и пропала. По счастью, никого тады для него не было, а то, ели бы я не отошла, у меня бы вскочила, со мной то же бы было, што и с им. Ён после того положил голову на стол, раз дохнул и помер»[578].

В Заонежье еще недавно говорили: если в комнате с покойным появилась муха, то это порча, которая вылезла из умиравшего[579].

Есть былички про удачное переселение порчи из одного человека в другого.

Ехала девушка, смотрит: на дороге лежит и умирает женщина. Подбежала к ней. Женщина сказала: «Ты такая девка румяная, красивая. Кушать, наверное, любишь? И я все люблю, кроме рыбы». Девушка открыла от удивления рот, и вдруг что-то по горлу скатилось. Это была порча. Догадалась девушка, что именно порча, а не женщина, с ней разговаривала[580].

В теме кликушества смешалось много мотивов и сюжетов.

Были псевдокликуши — притворщицы, которые приступами оправдывали свои капризы и нежелание работать. Они нередко гадали за деньги, потому что кликушам приписывали дар ясновидения.

В кликуши записывали больных эпилепсией и шизофренией: психических заболеваний в деревнях было не меньше, чем сегодня в городах. Есть подробные психиатрические описания кликуш. По мнению некоторых специалистов, кликушество (икота) — это нервно-психическое расстройство, обусловленное тремя факторами: суеверием (верой в возможность вселения бесов), низким умственным и культурным развитием (в том числе по части медицины) и истерическим характером[581].

Некоторые рассказы о вселении порчи выглядят как страничка из учебника психиатрии.

По распространенному русскому поверью, на Святках чертям разрешалось невозбранно бродить по земле. В Астраханской губернии говорили, что чертей сгоняют обратно в ад ровно в полночь на Крещение и люди, которые в этот час окажутся на улице, подвергнутся большой опасности: бесы могут спрятаться в них.

Одна горничная, страдавшая нервным расстройством, возвращалась домой в ночь на Крещение и услышала полночный бой соборных часов. С первым же ударом ей стало так дурно, что она чуть не задохнулась. В последующие дни она почувствовала себя хуже и пришла к твердому убеждению, что в нее вселились бесы. Отправилась к знахарю, который подтвердил ее опасения и начал лечить ее молитвами. Горничная упала в обморок, а когда пришла в себя, знахарь сказал, что все бесы ушли. Девушка успокоилась, приступов больше не было[582].

^{Крестьянская свадьба. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, 1 апреля 1912 г.}

^{Из личного архива автора}

Очень часто кликушество возникало в результате семейных конфликтов. Еще дореволюционные специалисты обратили внимание, что одержимыми были почти исключительно замужние крестьянки. По их мнению, в этом скрывалась разгадка кликушества. Недуг коренился в самом укладе деревенской жизни, а именно в бесправном положении женщин.

Крестьянки полностью подчинялись мужчинам, которые — хотя и в шутку — отказывали им даже в наличии души. «У бабы что за душа; у нее балалайка вставлена, а не душа», — смеялись в Пензенской губернии[583].

Брак для крестьянки нередко выглядел разновидностью рабства. В Смоленской губернии записали характерный обряд: во время свадебного торжества невесту заворачивали в овчину, клали на пол и секли прутом, приговаривая: «Будь послушна мужу». Она вставала и кланялась в ноги[584].

Жены молча выносили побои, издевательства. Если попадался муж самодур и пьяница, побои доходили до калечения и убийства. У жен было настолько мало прав, что их продавали, иногда с поразительным цинизмом: на вес[585]. С выходом замуж девушка покидала родной дом и переходила в чужой, незнакомый. Здесь она подчинялась не только мужу, но и всей его родне: свекру, свекрови. Если ее обижала свекровь, не всякий муж решался заступиться за жену. А когда жены подрастали, то сами превращались в черствых свекровей.

Какую-то, хотя и грубую по нашим меркам, ласку и нежность крестьянки знали только в годы созревания, когда ходили на вечерки и миловались с парнями.

В архиве Русского географического общества сохранился небольшой документ с записью деревенских любезностей. Они звучат непривычно. Парень с девицей постоянно перемешивают комплименты с руганью: «Ах ты, вышинка мая, красная смародинка, груздочик ты мой дарагой, щё ты на туды рыло-та гнешь».

Парень уверяет, что любит девицу «лучша хлебушка», и тут же обещает переломать ей ребра, если станет расхрюкиваться. И девица за словом в карман не лезет, обзывает парня «кобелем пестрым» и «паскудным головорезом».

По словам автора документа, такие нежности — обычное дело и заканчиваются свадьбой[586].

Кроме семейных конфликтов молодую женщину ждала непосильная работа, ежегодные роды, частые смерти детей. Современники отмечали странную картину: в деревнях не было женщин средних лет, попадались или девушки, или старухи. Дело в том, что бабы, которые должны быть «в соку», выглядели старухами[587].

Старение затрагивало только внешность. У крестьянки темнело лицо, сморщивалась кожа, однако жизненных сил хватало. Несмотря ни на что, бабы продолжали рожать и в сорок, и в пятьдесят лет. «Я знаю случай, когда баба родила шестидесяти трех лет от роду», — сообщали из Рязанской губернии[589].

У многих психика не выдерживала и давала сбои, тем более сценарий психической катастрофы каждая крестьянка отлично знала. Более того, была готова к тому, что может легко стать жертвой колдовства.

Типичный случай произошел в нижегородской деревне. Красивую бедную крестьянку выдали замуж за мужчину настолько нелюбимого, что девушка не могла его видеть. Традиционно решили, что проблема в остуде, которую положили злые люди на ее сердце. Недовольный муж «лечил» остуду побоями. «Лечил» часто, под хмельную голову — сильно. «Сердце все хотел покорить», — говорили в деревне.

Ситуация для крестьян обычная. До наших дней сохранилась присказка: «Бьет, значит, любит». Раньше присказок было больше: «Люблю как душу, трясу как грушу», «Плетка свистнула — жена взвизгнула», «Бабу не бить — толку не быть».

В нехороший час нелюбимый муж с плеткой подошел к жене. Явилась свекровь с заготовленным поучением. Женщина увидела их, упала на пол, забилась в истерике так, что изо рта пошла пена. «Говорят, окно было открыто: через него и прилетела сила эта…» — по-своему объяснили припадок в деревне[590].

Многотысячное число русских кликуш увеличилось на одну.

Поэт, публицист и славянофил И. С. Аксаков в тридцатилетнем возрасте случайно исцелил нескольких кликуш.

В 1854 году он целый час простоял в толпе народа в Курске в ожидании крестного хода. С разных концов площади раздавались вопли кликуш. Аксакову стало жаль несчастных, и пришла мысль попробовать прекратить припадок у ближайшей.

В письме отцу он писал:

Аксаков успокоил еще нескольких и догадался, что крестьянки настолько непривычны к теплым словам и ласке, что неизбежно подчинялись его воле[591].

Кажется, он был прав. И мне бы хотелось, читатель, чтобы книга запомнилась именно этой историей: о доброте и сострадании.