Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках

Глава 6. Холера

В 1876 году в казачью станицу ночью по степи ехали мать с дочкой. Они сидели на возу, который медленно тащили волы. В полночь в безлюдном месте их догнала незнакомка, одетая в красное: красный сарафан, платок, чулки. На ее ножках были красные башмачки, на плече лежала коса, а под мышкой она держала сноп пшеницы.

Незнакомка спросила, можно ли присесть на воз, и добавила, что долго шла пешком и очень устала.

Перепуганные женщины разрешили.

— Откуда тебя Бог несет, красная девушка? — спросили они.

— Из дальних мест иду! Строго приказано идти день и ночь прямо в вашу станицу… А остановлюсь и заночую я у вашего соседа-старика, который и сам в церковь не ходит, и домашним ходить не велит!.. — ответила девица, затем всю дорогу вздыхала, что наступили дурные времена, народ забывает Бога и творит великие грехи, а ведь за это неизбежно последует наказание.

При въезде в станицу девушка слезла с воза, велела женщинам усерднее молиться и скрылась. На следующий день умер сосед-старик. Скоро скончалась и вся его семья: жена, сын, дочь, — а после этого хворь пошла гулять по всей округе. Догадались мать с дочерью, что подвозили саму холеру, которую Господь отправил губить людей за грехи.

Поняли и значение косы со снопом. Коса была нужна, чтобы подкашивать людей, а пшеницей холера показывала: хлеб уродится богатый, но некому его будет есть[348].

К этим значениям еще вернемся, пока же отметим, что дух холеры в народных рассказах часто проникал в деревню на чужой телеге или на плечах человека. Историй про это немало. В них незнакомая женщина просила подвезти ее и часто еще в дороге признавалась: она и есть холера. Того, кто подвозил, холера, оставляла в живых.

Эпидемии смертельных болезней простой народ понимал как Божье наказание, в отличие от других недугов. Лешим, чертям, домовым, колдунам приписывали более мелкие в масштабах общества болезни. Моровые же поветрия приходили по воле Господа.

^{Холера «топчет и победителей, и побежденных». Литография Роберта Сеймура, 1831 г.}

^{The National Library of Medicine}

В Орловской губернии записали любопытное поверье, что болезни делятся на дьявольские и божественные. Последние живут в особом доме из железа и стали. Когда Бог гневается на людей, Он посылает ангела открыть медную дверь, снять печать, выпустить нужную болезнь и указать, куда ей лететь. Она губит людей, а когда заканчивает, отправляется с отчетом к Богу и возвращается в свой железный дом[349]. Список божественных болезней менялся от случая к случаю. В него могли попасть летние детские поносы, сифилис, оспа, лихорадка, тиф, корь, дифтерит, скарлатина, сибирская язва; но всегда в нем была холера.

Народ относился к ней противоречиво. С одной стороны, борьбу с холерой признавали за бессмысленную, потому что нельзя идти против воли Бога и можно лишь просить Его о пощаде. Холеру постоянно ставили в один ряд с другими божественными карами: голодом, пожарами (в первую очередь от молнии), наводнениями, засухой. «Что же поделать? Посетил нас Господь!» — вздыхали крестьяне при этих бедах. «Разве с Богом подерешься? Ай можно поспорить? […] Бог всему старший хозяин, что хочет — то делает», — говорили в деревнях[350]. На серьезные бедствия смотрели как на необходимое искупление грехов. Иногда прямо запрещали с ними бороться.

Орловские старики однажды прозвали падеж свиней «Божьей планидой» и говорили, что грешно идти против нее: «Если излечим свиней, то Бог пошлет другую планиду — хлеб градом повыбьет… Лучше уж пущай свиньи калеют: без мяса можно обойтись, а без хлебушка не обойдешься!»[351]

Запрет на борьбу с небесными карами подтверждали преданиями. Рассказывали, что на донских землях время от времени появляется опустошающая поля саранча, которую ведет особый пастырь — Божий путеводитель. Иногда его представляли в виде человека, иногда — как насекомое. В одной станице решили бороться с напастью, принялись жечь саранчу. Появился пастырь и напустил такой сильный пожар на станицу, что «чуть было не вся вселенная выгорела»[352].

Казаки считали за грех топтать кузнечиков и саранчу, и войсковому начальству стоило немалых хлопот проводить мероприятия по избавлению от насекомых. Когда их запускали, казаки оправдывали себя тем, что грех ляжет на начальство[353].

Это с одной стороны.

С другой — страх делал свое дело, и народ искал средства для избавления от холеры. Явного противоречия в своем поведении народ не замечал.

Холеру вызывали бактерии-вибрионы, изначально обитавшие в устье Ганга и Брахмапутры, в илистых протоках, где смешивается пресная и соленая вода. В начале XIX века холера дала первую заметную вспышку эпидемии и вышла за пределы дельты. Она сразу продвинулась далеко вверх по течению обеих рек, за пару месяцев 1817 года отправила в могилу 600 тысяч индусов и почти тысячу британских офицеров, перевалила за горные хребты Индостана и Непала.

Простой народ в Индии тоже смотрел на эпидемии как на божественные кары. Здесь говорили: холеру наслали боги, разозленные тем, что им не приносят человеческих жертв. В самый разгар эпидемии жена одного умершего от холеры индуса с трудом добилась разрешения на то, чтобы ее сожгли заживо на могиле мужа. Она уверяла, будто в прежние свои жизни уже четыре раза так делала и, если ее сожгут теперь, холера кончится в две недели. Местные власти дали согласие, женщина сгорела, холера не прекратилась[354]. Она затихла спустя несколько месяцев сама собой. Ненадолго. Через пару лет началась вторая эпидемия, и холера впервые вышла за пределы Индии. Ей помогли новые торговые пути и быстрые способы передвижения. Раньше у больных не было шансов выжить в долгой дороге. А новые поезда с пароходами успевали отвезти их в другие страны. В 1821 году холера в кишечниках людей, передававших вибрионы друг другу, доплыла до Персидского залива и сгубила четверть жителей в Басре.

В 1830 году холера зашла в Российскую империю, поднялась по Волге, опустошила Москву и Петербург. Через год пронеслась по Западной Европе. В 1832 году развернулась в Соединенных Штатах и вдруг пропала на несколько лет…

Холера убивала быстро. Вибрионы попадали в желудок и кишечник с водой, стремительно размножались и уже через несколько часов могли вызвать потоки поноса и рвоты, с которыми миллионы новых вибрионов выходили наружу. Между заражением и появлением видимых симптомов проходило от нескольких часов до трех дней.

^{Изображение здоровой девушки (слева) и ее облик после заражения холерой (справа). Цветная точечная гравюра. Неизвестный художник, ок. 1831 г.}

^{Wellcome Collection}

Человек оказался отличным резервуаром для размножения холерных вибрионов.

Смерть от холеры была некрасивой. Больного рвало через рот и нос, он извергал жидкий понос рисового цвета, синел и высыхал от обезвоживания. На теле выступал клейкий пот. Кожа теряла эластичность, ее можно было сложить в складку, которая не разглаживалась. Впадали глаза. Люди мучились от жажды и без остановки пили воду, которую тут же извергали обратно обогащенной вибрионами. Судороги были настолько болезненными, что больные просили отрубить им руки и ноги. Продолжались судороги и после смерти.

«Больного схватят болетки, понесет, словно из ведра, сведет нутро и руки судорогам, с тем и помрет… Неслыханная хворь», — говорили крестьяне[355]. «Человек гиб, как отравленная ядом муха», — писали интеллигенты[356].

Знать считала смерть от холеры очень неаристократичной, не подходящей высшему сословию. Родственники благородных покойников стремились выдавать холерные смерти за другие. Про графа Потоцкого в газетах писали, что он умер после продолжительной и тяжкой болезни, про княгиню Куракину — скончалась от апоплексического удара.

Лекарств от новой хвори не было ни в народе, ни у докторов. Пока врачи пробовали отыскать действенное средство, деревня обратилась к методам, которыми издавна боролась с другими эпидемиями. Крестьяне устраивали молебны, проводили крестные ходы, окуривали улицы и избы едким и горьким дымом можжевельника.

Ничего не помогало. Кто берегся, кто не берегся, кто лечился, кто не лечился, — гибли одинаково. В первую российскую эпидемию люди падали прямо на улице, их проносило рвотой и поносом, и они умирали в судорогах, с искаженными от боли лицами. В больших городах на пике холеры умирало по двести человек ежедневно. В Астрахани было несколько дней, когда от холеры погибало триста-четыреста жителей[357].

Телеги с мертвыми ехали на городские кладбища целыми обозами. В городах отводили землю под новые холерные кладбища. Чтобы не увеличивать панику, умерших хоронили по ночам. Однако обозы не получалось прятать — слишком заметными они были.

Одна дама в Петербурге на Литейном открыла ночью окно, чтобы подышать прохладой, и услышала странный шум. Глянула вниз — по улице тянулись телеги с гробами. Стала считать. На первой лежало одиннадцать гробов, на второй — столько же. А следом катились все новые и новые: пятая, двенадцатая телега… Дама считала гробы. Телеги ехали. Всего она насчитала сто двадцать семь гробов[358]. Только в одном обозе.

Случалось, трупы везли без гробов. Самарский старожил вспоминал первую холеру:

В деревнях число скончавшихся было соответствующим. В сельских церквях отпевали по двенадцать покойников сразу. Вымирали целые дворы, скот покойников шатался по улицам, хлеб в поле оставался неубранным — становился достоянием птиц и мышей.

Смертность от первой холеры в стране оказалась небывалой, в народной памяти не нашлось воспоминаний о столь же сокрушительных эпидемиях. Умирал каждый второй заразившийся, а выжившие слабели так, что вскоре сходили в могилы от обычной простуды.

^{Девочка, умершая от холеры. Неизвестный художник, 1831 г.}

^{The National Library of Medicine}

Самыми заметными в Российской империи стали две эпидемии: одна — в 30-х годах, другая — в 50-х ХIХ века. Потом холера давала регулярные небольшие вспышки в разных губерниях, а раз в пятнадцать-двадцать лет проносилась эпидемией по нескольким, однако уже не достигала прежних масштабов.

Эпидемии холеры разворачивались по одному сценарию. Поздней весной в какой-либо местности появлялись «подозрительные по холере» случаи: люди страдали животом. Их число стремительно возрастало. Газеты сообщали о подтвержденных случаях холеры. Буквально за пару недель холера доходила до пика, после чего резко и по неясным причинам прекращалась. Окончание холерных эпидемий получалось более загадочным, чем начало. Холера просто пропадала. Ее исчезновение не было следствием санитарных мероприятий, карантина или погодных изменений. Она пропадала непонятно почему.

Для борьбы с холерой государство в первую очередь занялось предохранительными мерами, в том числе просвещением.

Вибрионы распространялись через воду, поэтому власти советовали не пить ее сырой. На улицах городов выставляли цистерны с кипяченой водой. Требовали следить за чистотой, в особенности рядом с колодцами и другими водоемами. И не употреблять продукты, снижающие кислотность желудка: фрукты, овощи и молоко, — потому что нормальная кислотность сама убивала вибрионы.

Советы не находили отклика в народе.

Крестьяне по-прежнему пили сырую воду и килограммами ели любимые в деревне огурцы. После дождей в колодцы стекали навозные ручейки из соседних скотных дворов. На запреты и советы в деревнях отвечали: против Божьей воли не пойдешь, а кипятить воду некогда.

Со второй половины XIX века холера в России стала болезнью низших классов общества, в первую очередь крестьян.

^{Карикатура с холерой, угощающей прохожих опасными продуктами. Иллюстрация из журнала «Осколки». Неизвестный художник, № 30, 1883 г.}

^{Из личного архива автора}

Интересно сопоставить ситуации с холерой в Западной Европе и Российской империи. К концу XIX века противохолерные и санитарные мероприятия позволили минимизировать заболевания в Европе. В Лондоне после холеры 1866 года занялись серьезными мероприятиями по оздоровлению воды и почвы, с тех пор здесь не было холеры. Гамбург после сокрушительной холеры 1892 года стал неузнаваемым: появился качественный водопровод, дешевые дома для бедных на месте снесенных трущоб. Вибрионы пропали.

Холерный вибрион не представлял большой угрозы при нормальной гигиене. Он стал серьезным поводом к тому, чтобы очистить европейские города, наладить в них водоснабжение и канализацию. С появлением чистоты исчезала холера. В России это сделать долгое время не получалось, во многом — из-за своеобразного отношения крестьян к чистоте.

Деревни были очень далеки от наших стандартов чистоты (строго говоря, завышенных). Всюду: на улицах, во дворах — лежали слои навоза, даже возле колодцев. «Нередко на двух квадратных саженях пространства можно встретить в трогательном симбиозе выгребную яму, отхожее место и колодезь», — писали из Ярославской губернии[360]. А на другом конце империи, в Сибири, врач удивлялся: в деревнях лежит непролазная грязь, а через несколько сотен саженей от нее земля сухая и чистая. Почему? Потому что из дворов вываливали на улицы и не убирали нечистоты, которые прели и гнили, и никому до них не было дела[361]. Навоз становился строительным материалом. Им чинили дороги, заваливали ямы, более того — делали плотины и запруды[362]. Кроме навоза деревенские улицы были завалены кухонными отбросами, падалью.

«Принято считать деревню чуть не земным раем, — писали из Смоленской губернии, — [но] весной, в самое опасное время разных болезней, деревенские улицы утопают во всевозможных нечистотах, накопляющихся тут десятки лет: тут можно встретить и гниющую издохшую кошку, курицу и т. п., выброшенных на улицу зимой»[363].

^{Весной юмористические и сатирические журналы печатали карикатуры о скором возвращении холеры. Иллюстрация из журнала «Юмористический альманах». Неизвестный художник, № 18, 1908 г.}

^{Из личного архива автора}

Подобными оценками были заполнены десятки заметок провинциальной прессы.

Проблемы с гигиеной крестьяне не замечали: они испокон веков вели такую жизнь, нисколько ею не тяготились и не видели причин что-либо менять.

«Грязи в деревнях на сколько хочешь. Мужик любит грязь, по-диогеновски гордится ею», — писали из Новгородской губернии[364]. Писали с излишним сарказмом, хотя фраза про любовь мужика к грязи не была большим преувеличением. Крестьянин в самом деле гордился ею, в том числе потому, что с ее помощью противопоставлял себя другому классу — чистым и изнеженным господам.

В XIX веке русская культура оказалась разделена на две большие части. Одна — деревенская, устная, народная. Вторая — интеллигентная и письменная. Различий между ними было много. В деревнях пользовались собственным календарем (по святцам), своими часами (по петухам и колоколам), здесь был свой язык, переполненный диалектными словами и искажениями. Представления о гигиене тоже различались и служили маркером принадлежности к первой или ко второй культуре.

По мнению крестьян, чистота — барская прихоть, которая мужику не нужна. «То, что у образованных и чистоплотных людей называется грязным, у крестьянской семьи именуется чистым; что у первых считается нездоровым и вредным, то у последней — безвредным, а иногда и “пользительным”», — писал корреспондент «Смоленского вестника» в 1892 году[365].

Мужик зачастую бравировал грязью и был доволен производимым на интеллигентов эффектом. Потому что избалованная городская публика не умела жить в избе с тараканами, спать в кислом запахе овчины или на мокрой холодной земле.

Чистоплотность означала для крестьянина социально чужой, опасный, господский мир. А грязь и неряшливость во многом были знаком своего, родного мира.

Тот же навоз в деревне признавали за признак богатства и зажиточности. В этом была своя логика: чем больше отходов, тем богаче двор. Прочую грязь тоже хвалили, потому что она указывала на работящую семью: людям, у которых грязно в доме, некогда заниматься уборкой — они слишком много работают, и это похвально.

Случалось, уборку осуждали. Тверские крестьянки говорили: в доме много прибираются только бабы, не приученные к настоящему делу, которые «ни ткахи, ни пряхи»[366].

Убедить деревню повысить требования к гигиене не получалось даже во время разгара холеры. Потому что для народной культуры грязь была привычной декорацией, а интеллигентные установки звучали непонятно и казались неоправданным капризом.

В результате холера фактически нашла в России вторую родину. Газеты писали: «Привольно здесь: грязи сколько угодно, невежества хоть отбавляй, пьют вместе со скотиной, в питьевых источниках валяется всякая падаль, а по матушке Волге вместо воды течет грязное и густое сусло»[367].

Специалисты предлагали наряду с азиатской холерой выделить новую разновидность: российскую, или русскую, — потому что с начала XX века холера уже не приходила в Россию из-за границы, как было вначале, а значит, ее можно было посчитать эндемичной формой. Помощник главного врачебного инспектора д-р Н. Я. Шмидт предложил название: Cholera russica[368]. Журналисты, в свою очередь, указывали, что холеры уже не осталось почти нигде, даже в Азии ее мало, и новой ее колыбелью стала Россия, где вибрионы основывают для себя «новый всесветный очаг заразы»[369]. В зарубежной печати звучали предложения взять Российскую империю под санитарный надзор, потому что она угрожает Европе[370].

Последняя, пятая эпидемия холеры прокатилась по России в 1909–1910 годах и охватила всю восточную часть страны. Она шла по селам, хуторам и деревням, не задерживаясь надолго в городах. В Европе в эти годы холера отметилась единичными заболеваниями, в России погибли тысячи. Когда санитарные нормы удалось поднять, холера пропала.

^{Карикатура «Россия — постоянный источник холеры и других инфекций». Рисунок Йохана Браакенсика, 1909 г.}

^{The Rijksmuseum}

За сто лет присутствия в России холера так и не получила в фольклоре четкого облика и очертаний. В народе о ней высказывали две разные мысли.

Первая: холера — злой дух.

Вторая: холера — отрава, которой образованная публика (господа, доктора) травит народ. Зачем травит? Чтобы освободить место на земле, потому что людей развелось слишком много. По деревням рассказывали, что холеру «начальство» напускает, потому что «больно уж много народа развелось, кормить стало трудно», и сначала «войну с японцем выдумали, а теперь холеру»[371].

Врачи, по мысли народа, травили крестьян еще и ради собственной славы: кого-нибудь вылечат — и получат славу с деньгами. Доходившие до деревни слухи о медицинских конференциях здесь понимали по-своему. Например, что на Пироговском съезде врачи обсуждали, «как бы вернее и скорее пустить заразу» на простой народ[375]. В распространении холеры обвиняли и попов, которые будто бы хотят подзаработать больше денег на похоронах и отпеваниях. Кроме того, в травле холерой обвиняли диверсантов, в разное время разных: японских, турецких, китайских, немецких, польских, которые стараются погубить побольше русских, чтобы иноземный царь быстрее завоевал Россию.

Обе мысли о холере пересказывали в одних и тех же местах в одно и то же время. Они не мешали друг другу, несмотря на противоречия. В один день крестьяне склонялись к тому, что холера — злой дух, а на следующий — ловили в поле «студентов-отравителей».

Слухи, что холерную отраву льют в колодцы по приказу господ, не мешали слухам, что холера — это высоченная тетка на курьих ножках. Более того, обе мысли легко совмещались, и на свет появлялись совсем диковинные слухи: холерная девка ходит по утрам, вливает в источники заговоренную отраву и исчезает, словно дым[376]. Или что холеру развозят в бутылках, поэтому ничего в бутылках покупать нельзя, «а то раскупоришь бутылку-то, холера выскочит и пойдет колесить по городу»[377].

^{Погром холерного барака крестьянами. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 33, 1910 г.}

^{Из личного архива автора}

Дух-холера — лишь одна из граней отношения крестьян к распространению эпидемии.

Когда холеру воображали духом, ей, как правило, приписывали типичное для духов болезней женское воплощение. Крайне редко холеру представляли мужчиной. Любопытна легенда, которую в 60-х годах XIX века рассказывали в Тульской губернии.

На образ холеры заметно повлияли лихорадки и коровий мор. Случалось, рассказывали, что холера не одна, что их сразу несколько сестер, которые в белых саванах по ночам ходят по земле и губят людей[379].

Внешность холеры обычно представляли отвратительной. Днем холера валялась в лесу или овраге, ночью расхаживала по деревням, отравляя «зловредным дыханием» воздух[380] или вливая отраву в рот спящим.

Зооморфные образы холеры редки: козел с единственным огромным глазом во лбу; диковинный зверь, который пил воду, раздувался, как бочка, и выблевывал ее обратно уже отравленной[382]; громадная черная птица, летавшая по ночам (где падала ее тень, там люди заражались холерой)[383]. Иногда человеческий образ дополнялся чертами животного.

Например, у женщины-холеры появлялись куриные ноги. На Кубани старик подобрал на дороге старую женщину и в дороге заметил у нее куриные лапы вместо ног. Перепугался, спросил, кто она такая. Женщина ответила, что холера, и исчезла[384]. В Нижегородской губернии холеру представляли как огромную и тощую «скелетоподобную старую бабу, на петушиных ногах». В Калужской прибавляли: кого холера оцарапает своей петушьей ногой, тот и заболеет[385].

Как и большинству духов, холере приписывали умение оборачиваться в животных и людей. На этой почве разыгрывались трагедии.

Саратовские крестьяне растерзали сбежавшую из княжеского имения цесарку, приняв за холеру[386]. В Екатеринославской губернии холеру признали в верблюдах, которых завел экстравагантный помещик. Он ехал в запряженном верблюдами шарабане через деревню, где накануне появились холерные заболевания, и мужики едва не растерзали его вместе с верблюдами[387]. В Пензенской губернии за холеру приняли огромную рыжую корову[388].

Историй было много, но они так и не оформились в полноценные сюжеты. Холере просто приписывали пугающий образ и стремление заражать народ. Была только одна более-менее распространенная фольклорная тема: о холерном плаче.

В охваченном холерой городе или деревне люди упорно боролись с заразой, окуривали строения дымом, сами обмазывались дегтем, молились; и вот наконец кто-то увидел, как в сумерках прочь уходит высокая баба с распущенными волосами. Она шла и громко выла, «словно как по покойнику»[389]. Иногда в рассказе появлялся прохожий, который спрашивал, почему женщина рыдает. Она отвечала: «А знаете ли, кто я? Холера я. А о том я вою, что душат, гонят меня лекарствами да молитвами… Житья мне не стало…»[390]

Плакать она могла и в животном обличье. В Орловской губернии крестьянки после ритуального опахивания уверяли, что из слободы выбежала испуганная холера под видом белого поросенка и «с жалобным визгом» скрылась на кладбище[391].

История о плаче была популярна потому, что давала надежду: холеру можно победить и прогнать. Кроме того, по империи ходили еще две распространенные легенды. Они не были связаны конкретно с холерой — их рассказывали при самых разных бедах: голоде, войнах, градобитиях, пожарах. Одна — про ребенка-оборотня.

Родился мальчик, понесли его крестить. Священник развернул пеленки, а там лежит полено. Отказался крестить. Опечаленные родители вышли из церкви и увидели в пеленках прежнего младенца. Удивились, вошли обратно, но вместо ребенка в пеленках лежал камень. Снова ушли, снова в пеленках появился младенец. Вернулись, а в церкви вместо него оказался хлеб. Священник сказал, что хлеб — предмет святой, его можно и крестить.

Только закончил таинство, хлеб принял облик младенца и объяснил: если бы его окрестили под видом полена или камня, случились бы несчастья, а раз окрестили хлебом, будет великий урожай. Сказал и умер.

Легенду особенно широко рассказывали во время голодных лет. Ее детали легко менялись, особенно относительно превращений. Младенец мог оборачиваться в щуку, нож, щенка, льдину, головню.

Во время холеры легенда звучала так:

Легенда была крайне пластичной, иногда с ее помощью объясняли катаклизмы. Например, причину сильных градобитий и непрерывных ливней усмотрели в том, что ребенка-оборотня по глупости окрестили в облике рыбы[394].

Вторая популярная легенда была, наоборот, пессимистичной и пугала народ.

Она рассказывала, как мужик встретил на дороге странного персонажа: голых старика или женщину, нищенку в лохмотьях, Богоматерь, говорящую корову или оленя, которые просили купить им в городе одежду. Мужчина выполнял просьбу, приносил одежду и затем, по требованию встречного, смотрел вначале через одно его плечо (ухо, рукав, рог), потом через другое. В первом случае он видел колосящиеся поля, во втором — гробы. Встречный объяснял смысл видения: родится много хлеба, но убирать его будет некому, потому что народ перемрет. Стог сена у красной девицы, которая подсела на воз к женщинам в казачьей степи, был вариантом этой же легенды.

^{Крестьянские похороны. Иллюстрация из книги «Путешествия и странствия, или Сцены во многих странах» под редакцией Лео де Коланжа, XIX в.}

^{J. Gerlier; Antoine Auguste Ernest Hebert; Leo de Colange (editor). Voyages and travels, or, Scenes in many lands with original descriptions by the best authors. E. W. Walker & Co. (Boston), 1887.}

Ее детали часто менялись. В холерное время усиливался мрачный пафос.

Слухи про богатый невостребованный урожай, несмотря на их пессимистичное настроение, оказались на удивление живучими.

Наиболее ранняя запись относится к 1864 году, когда в Поволжье случился неурожай. Зимой в глухую полночь трое мужчин-сторожей будто бы сошлись на перекрестке и увидели, как по дороге идет, едва передвигая ноги, худая лошадь и тащит колесницу, на которой лежит гроб, а на нем возвышается сноп сена. Поравнявшись с караульщиками, колесница остановилась, из гроба вылез седой старик и спросил мужиков, понимают ли они смысл видения. Сторожа не понимали.

«Так слушайте же: сноп означает, что на будущее лето уродится хлеба видимо-невидимо, а гроб означает, что убирать этот хлеб будет некому, потому настанет на людей великий мор», — сказал старик, лег обратно в гроб, крышка захлопнулась, и колесница уехала[396].

А спустя столетие легенду рассказывали, увязывая с Великой Отечественной войной.

В 1941 году ехал в Курган шофер, вдруг машина сама собой остановилась. Вылез мужчина из кабины, навстречу ему из кустов вышла голая женщина и потребовала купить для нее красной ткани, иначе обратно ему не уехать. Шофер дал обещание, а когда возвращался из города, машина снова остановилась на том же месте. Женщина взяла ткань, подняла левую руку, из подмышки посыпалось зерно. «Вот таким будет урожай», — сказала она. Подняла правую, из подмышки полилась кровь: «Такое будет кровопролитие»[397].

Вероятно, с этой же легендой связана примета, будто перед войной обязательно случается небывалый урожай грибов. Грибы здесь не случайны: они созвучны слову «гробы». Еще в 1899 году, когда в империи ждали падения кометы, рассказывали, будто странница подслушала в лесу разговор грибов о том, что скоро будет много грибов в лесу и много гробов по деревням[398]. В 2025 году на Пинеге обилие грибов называли верной приметой войны, почти с такой же формулировкой: «Много грибов — много гробов»[399].

Народные средства для борьбы с холерой деревня взяла в основном из арсенала по борьбе с лихорадкой и коровьим мором: ее старались обмануть, испугать или с помощью магии не пропустить в селение.

К этому добавился еще один метод — вымолить у Бога прощение, чтобы скорее отозвал злую хворь. С него и начинали. При угрозе холеры, когда она проявлялась по округе, перепуганные жители откладывали дела и ходили в церковь по три раза в день: к утрене, обедне и вечерне, — каялись в грехах, приобщались Святых Тайн, раздавали милостыню. В городах и селах шли молебствия об избавлении от эпидемии, крестные ходы. В крупных, губернских городах они иногда устраивались в один день в разных местах и под конец сходились воедино, превращаясь в гигантские процессии. В надежде на избавление от заразы люди постились, давали обеты. Число говеющих местами доходило до 100 процентов. По ночам женщины собирались в церквях, распевали жалобными голосами молитву: «Пресвятая Богородица, спаси нас». Очевидец писал: «Издали их пение напоминало вопли, а вблизи трудно было удержаться самому, чтобы не подтянуть: “Пресвятая Богородица, спаси нас”»[400].

На воротах, дверях и окнах рисовали кресты, особенно часто — смолой. Черные смоляные кресты будто бы обладали исключительной силой отгонять холеру[401]. На стенах писали: «Христос с нами уставися» и традиционное «Никого нету дома». Использовали и другие методы: вешали над воротами щучьи челюсти, которые должны были загрызть духа холеры. В Олонецкой губернии к зубам добавляли замок: «Хворость придет, увидит замок и уйдет. Если же пройдет под замок, то щучьи зубы ее перегрызут»[402].

Чтобы не заразиться, зашивали в мешочек-ладанку псалом «Живый в помощи Вышнего», разноцветные листочки с печатью «С нами Христос!» и массу других заговоров и предметов. Особой популярностью пользовались старинные медные пятаки. Их носили как медальоны, иногда делали из них ожерелья. Уверяли, что медь от пота окисляется, через поры проникает в желудок и убивает вибрионы[403]. Деревни окуривали навозом (как при лихорадке) и можжевельником (как при коровьем море).

В смоленской деревне на сходе выбрали мужика, чтобы все время поддерживал можжевеловые костры. Он ездил в лес, ломал ветки и жег по краям деревни. От дыма было нечем дышать, он оказался таким густым, что человека нельзя было разглядеть буквально в десяти шагах от себя. От него трещала голова, не проходила горечь во рту[404].

Холеру, подобно лихорадке, старались обмануть переодеванием: мужики надевали женские юбки, некоторые притворялись мертвыми. Очень оригинальный способ обмануть холеру возник в южных губерниях, в том числе на Кубани: холера «рассказала», что будет губить народ до Святок, поэтому в нескольких местах уже летом отпраздновали Новый год и Рождество (по другим вариантам, такой метод борьбы подсказала Мария Магдалина или приснившийся старик)[405]. Холеру отпугивали стрельбой (в селе Нюхча Архангельской губернии это признавали лучшим методом): хозяева нанимали стрелков, которые палили возле домов и за каждый выстрел получали по 30 копеек[406]. Покойников несли на кладбище головой вперед, причем на околице или на перекрестке ударяли ножом по дороге, чтобы «пересечь путь мертвецу и тем прекратить навсегда смертоносную язву»[407].

Любой слух о «верном средствии» мигом разлетался по округе и выслушивался с полным доверием. Выздоровела женщина после того, как помазалась соком крапивы, — и крапивный сок входил во всеобщее употребление. Услышали крестьяне, что «холера не прильнет», если пить перцовую настойку, — и ее пил каждый.

Пили вино с перцем. Пили деготь и керосин. Пили керосин, смешанный с дегтем.

— Зачем пьешь эту гадость? — спросил интеллигент у крестьянина.

— Живот что-то болит, как бы холерой не заболеть.

— А разве керосин помогает?

— Может, и поможет[408].

Про некоторые средства складывали легенды. На Кубани рассказывали, как врачи вскрыли труп умершего от холеры и увидели впившегося в сердце червя: это и была холера. Попробовали ее убить, но она казалась непобедимой. Кто-то предложил брызнуть на нее чесночным соком. Как только брызнули, червяк съежился, а еще несколько капель его прикончили. Слышавшие историю крестьяне скупали и ели чеснок[409]. В Житомирском уезде рассказывали: сидел мужик в поле, тоже ел чеснок; мимо проходила девушка, спросила, зачем он ест такую гадость, и добавила, что не выносит даже запаха чеснока. Как-то выяснилось, что девица была холерой, и в округе все стали есть чеснок и держать его в домах[410].

В то же время требования врачей и господ о гигиене и диете считали капризом бар и баловством.

В борьбу с холерой перешли не только стратегии обмана и отпугивания, но и все три крупных обряда, которыми отгоняли коровью смерть: вытирание деревянного огня, «живые» похороны и опахивание.

Добывая живое пламя при холере, крестьяне следовали уже описанному сценарию, но не делали тоннель, а через костер перепрыгивали люди. Из Саратовской губернии писали, как прошел один из ритуалов:

Через огонь перетаскивали даже немощных старух. В Костромской губернии зажигали можжевеловые костерки в кадушках, и старухи перелезали через них («одна подпалилась и захворала»[412]).

Ярославские крестьяне поручили детворе натаскать из лесу свежего можжевельника, разложили огромный костер, посыпали ладаном. Когда пламя разгорелось, все, от мала до велика, через него перепрыгнули, приговаривая: «Уйди, холера, я теперь очистился!»

«После выполнения этого обряда все пришли в веселое настроение, очевидно, считая себя вне опасности», — писала газета[413].

Идея здесь такая же, что при коровьем море: провести живых через пламя, оставить духа болезни по другую сторону огня.

«Противохолерные» похороны тоже копировали обряды от коровьей смерти. В Нижегородской губернии даже хотели закопать умершую от холеры девицу вертикально[414], как околевшую от «сибирки» корову.

Регулярно и в разных губерниях хоронили живых зверей. В Вологодской губернии живую кошку положили в гроб с покойником[415], в Новгородской кошку закопали ночью на кладбище[416]. В Новогрудском уезде (Минская губерния) мужик похоронил с умершим от холеры сыном сразу восемь живых котов[417]. В Ярославской уверяли, что в могилу первого умершего от холеры надо закопать живого петуха[418] (вероятно, с той же целью, что и при коровьем море: запереть с помощью петуха болезнь в могиле).

Обряд изменился де-юре в мелкой детали, но де-факто — в важной: заживо хоронили не только животных, но и людей.

Факты немногочисленны, однако их географический разброс огромен, что может указывать на популярность и широкую практику обряда. Почему о нем мало сведений? Потому что обряд наверняка скрывали. В отличие от вполне легальных, хотя и осуждаемых интеллигенцией методов вроде добывания живого огня, погребение живых людей прямо грозило каторгой.

В 1855 году в Минской губернии заживо похоронили семидесятилетнюю старушку. Ее позвали на похороны умерших от холеры, а когда спустили гробы, столкнули в могилу и закидали землей. Дело дошло до Сената. Единственного оставшегося в живых участника обряда приговорили к публичной порке и сослали на двенадцать лет в рудники[419].

Решившаяся на такую меру деревня наверняка хранила тайну, и поэтому про погребения живых людей редко узнавали посторонние. Исследователи в XIX веке полагали, что в глухих уголках империи людей закапывали заживо нередко, хотя до начальства и полиции сведения не доходили. Скорее всего, так и было. О заживо погребенных людях, вероятно, не знали и в соседнем селе.

Сведения зафиксированы у русских, украинцев, белорусов. Данные похожи и дополняют друг друга, поэтому их удобнее рассмотреть вместе.

«Живые» погребения имели три варианта: хоронили больного холерой (особенно первого заболевшего); «распространителя» заразы (священника, колдуна, ведьму); случайную жертву. Ареалы не прослеживаются.

В первом варианте логика понятна: болезнь не должна выйти из первого зараженного, ее надо похоронить вместе с ним. В Черниговской губернии говорили, что холера остановится, если первого заболевшего похоронить заживо, не дожидаясь его смерти[420].

Более-менее достоверная история — одна. В 1860-х годах в Минской губернии крестьяне пытались закопать больную холерой женщину. Сначала хотели похоронить одну, но она разжалобила мужиков, которые переключили внимание на другую, и ее, по слухам, заживо закопали[421].

Второй вариант — погребение колдуна или ведьмы, которых подозревали в распространении заразы. Для фольклорного сознания такой колдун был равен самой болезни.

В 1830 году в селе Бояркине Пензенской губернии появилась холера, а вскоре впала в летаргический сон женщина, которую считали ведьмой. Крестьяне не мешкая положили ее в гроб, заколотили и заперли замками (!) крышку. По дороге на кладбище женщина очнулась, стала кричать, бить кулаками в стенки гроба. Крестьяне ее не выпустили и закопали гроб в уверенности, что мор прекратится. Говорили: «Чуму закопали»[422].

В Орловской губернии в конце XIX века записали воспоминание, как в прежние времена при эпидемии закапывали людей заживо.

На Украине в распространении холеры обвиняли священников. В 1831 году на кладбище толпа столкнула попа в могилу, и он, хотя и выбрался, от нервного потрясения умер[424]. В том же году священника собирались закопать живым в Гродненской губернии. Он выпросил отсрочку, чтобы подготовиться к смерти, пообещав добровольно пожертвовать собой для общего блага[425].

Поверье, что смерть священника останавливает мор, было довольно распространенным. Оно похоже на следы какой-то давней практики.

В XIX веке про убийства и погребение священников заживо больше говорили, не приводя угрозы в исполнение. Например, в Черниговской губернии народ поговаривал, что, если попа бросить в яму, мор прекратится[426]. В Калужской — что быстрее всего холеру останавливает смерть попа[427]. В Поволжье — что холеры не станет, если умрет батюшка, причем крестьянки чуть ли не молились о его смерти[428].

Третий вариант: похоронить заживо любого человека.

В Орловской губернии для избавления от холеры, по слухам, закапывали незаконнорожденных младенцев. Секретность была огромной. Ребенка будто бы добывали знахари и хоронили заживо тайком от всех, после чего собирали со дворов деньги, а если им давали мало, ругались: «Ай забыли, что смерть ходила по деревне и лущила всех наповал?» После этого перепуганные мужики отдавали знахарям все, что те просили[429]. Не исключено, что знахари ради денег просто распускали слухи об обряде.

Закапывали детей в Сибири. В 1861 году в Туруханском крае для прекращения повальной болезни крестьянин заживо похоронил свою родственницу, девочку[430].

При специальных разысканиях, наверное, можно собрать в периодике еще десяток-другой фактов, хотя вряд ли больше, учитывая, что «живые» похороны скрывались. Имеющиеся сведения позволяют предположить, что погребение живых людей было довольно распространенным даже в начале и середине XIX века.

Третий защитный обряд — опахивание. Его использовали не только для борьбы с холерой. К опахиванию прибегали при разных бедах и даже в житейских ситуациях: в Нижегородском Поволжье девицы опахивали село, чтобы парни не бегали искать невест в другие деревни[431]. Некоторые поселения опахивались ежегодно для профилактики. Где-то этим занимались весной или в начале лета: на Русальское заговенье, в Духов день. Где-то — в конце лета, по окончании полевых работ. Или дважды в год: весной и осенью. В Орловской губернии обряд называли «гонять смерть» и проводили каждое лето после Петрова дня (29 июня по старому стилю)[432].

Подмосковное село Крылатское (сейчас в черте Москвы) опахивали раз в три года. Сохранилось подробное описание обряда.

В апрельскую ночь собиралась толпа в полсотни девушек и парней, среди которых попадались подростки. После общей молитвы две девицы надевали конскую амуницию, вставали одна за другой, чтобы внешне походить на лошадь, и тащили соху. Для большего сходства с кобылами они распускали волосы наподобие лошадиных грив и перекидывали через плечи по обе стороны головы. За пахаря был парень. Девицы периодически сменялись, чтобы каждая побывала «кобылой в упряжке». Впереди процессии шла вдова с иконой, путь ей освещала девушка с фонарем. Обряд совершался в тишине, только парни с девицами шептались. «Как шмели жужжали», — писал очевидец.

^{Опахивание села от холеры. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 34, 1910 г.}

^{Из личного архива автора}

Землю срезали так, чтобы пласт ложился в сторону от села и тем самым отворачивал от него «скорби, болезни, беду и мор скота». Опахивание шло тяжело: процессия проходила по холмам, через овраги и ручьи на протяжении четырех верст. Нередко ломалась соха. По словам крестьянина, обряд проводился отчасти для развлечения, потому что парням «приятно с девками дурачиться», однако и в его целебной пользе не сомневались[433].

Трудно сказать, насколько распространенными были такие профилактические опахивания. Но нет сомнений, что при бедствиях к опахиваниям прибегали часто и во многих губерниях. «У наших крестьян существует обычай опахивания села. В редком селе нет его», — писали из Пензенской губернии[434].

Крестьяне опахивали свои поселения при засухе, от нашествия червей, прихода оборотней или «воплюшек-русалок». Каждый год в империи наверняка опахивались сотни деревень. Возможно, опахивание стоит признать таким же обычным и распространенным обрядом, как молебны под открытым небом.

Благодаря зрелищности на обряд часто обращали внимание этнографы и журналисты. Сохранились сотни рассказов об опахиваниях, хотя в основном очень кратких. Схожесть обрядов при холере и коровьей смерти позволяет рассмотреть их вместе.

Обряд был очень изменчивым. В нем менялось буквально все. По словам фольклориста А. Ф. Журавлева, не оставался неизменным ни один из элементов[435].

Пахали в разное время суток: утром, днем, вечером, ночью. Пахали в полной тишине с запретом произносить хотя бы одно слово. Или, наоборот, производили адский шум, кричали, били в печные заслонки и стреляли в воздух из ружей.

В одних деревнях при опахивании пели молитвы, в других — веселые песенки (чтобы показать холере: ее не боятся[436]) или просто ругались матом, производя «самый неистовый крик с произношением гнуснейших и сквернословных ругательств»[437].

Могли совмещать: в Тульской губернии женщины при опахивании пели: «Господи, помилуй», а идущие рядом девицы матерились, хлопали кнутами по земле и орали в адрес болезни: «Держи, держи, гони, гони; вот она, бей, бей ее!»[438]

Часто опахивались тайком, но, случалось, собирались по требованию деревенского начальства и с благословения священника.

Порой в обряде участвовала вся деревня. Бывало, несколько женщин тащили соху и борону, за ними шагала толпа в пятьсот человек[439]. В 1910 году на окраине Симферополя опахивание превратилось чуть ли не в парад: тысячная толпа поздним вечером распевала церковные песни и шла за плугом, в который были впряжены девушки в праздничных нарядах[440].

В одной деревне шли с сохой «против солнца», то есть с запада на восток[441]. В другой — с востока на запад[442].

Наиболее часто опахивали одни только девицы или девицы с вдовами и старухами. Случалось, в опахивании участвовали только старухи[443]. То есть ритуал, как правило, проводили женщины, не имеющие половой связи с мужчинами, «чистые». Конечно, не везде. В соху могли впрячь беременную крестьянку[444].

Обряд нередко требовал высокой нравственности от участниц. Однако в Архангельской губернии впереди опахивающих шла с образом нищая старушка-алкоголичка[445]. В Смоленской губернии поручали тащить соху двум-трем наиболее распутным крестьянкам[446].

Женский характер обряда тоже выдерживали не всегда. В помощь девицам в соху могли впрячь молодого мужчину[447]. Впрягали и животных.

В Самарской губернии женщины и девушки опахивали село без особых изысков — на лошади[448]. В Новгородской — на молодой телке: две девицы «самого честного поведения» вели ее за рога, две погоняли прутиками, одна держала соху. А позади шли старики и шептали заговор:

В Орловской губернии в обряд добавилась необычная деталь. Для защиты от холеры деревню опахали на кобыле, которую тут же зарезали, кровью окропили проведенную сохой черту, тушу положили на дорогу, откуда ждали прихода холеры, и сказали: «Не ходи, злая ведьма-холера, в нашу деревню, не ешь нас, а съешь, что тебе приготовлено» (то есть кобылу)[450].

Управлять сохой могли девица, парень или своего рода средний персонаж — женщина, одетая мужиком[451].

Вообще, участницы старались одеваться в белые одежды, но, бывало, девицы опахивали голышом, при этом могли распевать молитвы[452].

Порой возникали совсем необычные правила. В Казанской губернии село опахивали шесть вдов и девушек: одна была в белом, другая в белом и черном, остальные четыре — в черном[453].

Обряд мог требовать определенного числа участников: семь, двенадцать, тринадцать.

Под Рязанью при опахивании разыгрывали сценку изгнания болезни. Один участник наряжался колдуном и делал вид, будто убегает, другие кричали ему вслед: «Один колдун побежал, побежим за ним!» — и для устрашения хлопали вслед кнутом и стучали палками[454].

Могли читать заговоры по ролям. Одна женщина кричала: «Холеру пашу!» Другая подхватывала: «Смерть кошу!» Третья: «Свечой свечу!» Четвертая: «Ладаном лажу!» После чего вступал хор: «Выходи, смерть, из нашего села, из каждого двора»[455].

Число опахиваний тоже было изменчивым. Чаще проводили только один круг, но не всегда. Могли опахать деревню тремя кругами за один раз или трое суток делали по одному кругу — в таком случае каждое действие могло разворачиваться по своему сценарию: например, первый круг опахивали на лошади, второй на молодом крестьянине (в обряде участвовали только мужчины), третий на женщине[456].

Даже соха и плуг не были обязательными элементами. Обряд мог обходиться без них.

Пензенскую деревню глухой ночью объезжала сидящая на кочерге старая дева в сопровождении певших духовные стихи женщин, к тому же погонявших ее костылем[457]. На Урале два человека скакали верхом на кочергах, за ними шли крестьяне и метлами заметали «следы болезни»[458]. В Тульской губернии девушки и вдовы ночью без сохи просто обходили село, выкрикивая тот же заговор, что и при опахивании: «Смерть! Смерть! Иди вон из закуты, из двора, из Березовца села. […] Иде это видана, иде это слышана, чо девушки пашут, удовушки сеют; рассевают, пяском засыпают. Када пясок узайде, тада смерть к нам узайде»[459].

Могли пахать сразу двумя сохами. Бывало, одна соха двигалась в начале процессии, вторая — в конце[460] или же две сохи ехали навстречу друг другу вокруг села[461].

Некоторые участники шли с иконами, но могли нести и что угодно: череп или хлеб и соль[462].

Опахивание не всегда шло по кругу. Борону могли водить изгибами, оставляя за кругом пораженные болезнью дома, или (для устрашения духа болезни) проводили плугом по главной улице через всю деревню. Если народ не сумел договориться об общем опахивании, наиболее инициативные крестьяне опахивали собственный двор или улицу.

Наконец, могли опахивать не здоровые, а зараженные дворы, как бы запирая заразу внутри. В Вологодской губернии их объезжали голышом на клюке и тайком, чтобы хозяева не узнали[463].

Разумеется, не существовало изначального обряда опахивания, который искажался бы в вариантах. Варианты были равноценны, а обряд характеризовался крайней пластичностью, как и многие другие сложные обряды. В нем не было обязательных и постоянных элементов. В лучшем случае можно говорить о наиболее часто повторяющихся деталях.

^{Опахивание в Иркутской губернии. Иллюстрация из журнала «Всемирная иллюстрация». Неизвестный художник, № 104, 1870 г.}

^{Из личного архива автора}

Насколько позволяют судить источники (в первую очередь газетные), обычно опахивали сразу всю деревню по окружности, ритуал проводили тайно и ночью, пласты земли укладывали в сторону от домов, в опахивании участвовали преимущественно незамужние крестьянки (девушки и вдовы), которые шли босиком, с распущенными волосами, тихо читая заговоры и молитвы.

Больше всего историй об опахиваниях связано с южными и поволжскими губерниями. Картина наверняка искаженная: именно эти места в основном страдали от холеры и за ними пристально следила пресса.

Редкие упоминания есть для северных губерний и Сибири.

Почти все сообщения об опахиваниях краткие.

Не будет лишним процитировать небольшую художественную зарисовку, написанную в начале XX века. В ее основу, вероятно, положены холерные опахивания 1910 года, когда разгоралась последняя крупная эпидемия холеры в России.

Обряд опахивания реализовал сразу три стратегии борьбы с духами болезни.

Во-первых, проведение магической черты, через которую не должно пройти вредоносное существо. Магические окружности известны многим культурам, однако в русской магии встречаются нечасто. Кругами очерчивались гадающие на Святках (иногда тройной чертой); в ночь на Ивана Купалу очерчивались в надежде сорвать цветок папоротника; иногда крестьяне обводили железом отдельные строения, чтобы туда не пробрались ведьмы, покойники и черти.

^{Канун дня святого Иоанна (Ночь на Ивана Купалу). Картина Витольда Прушковского, 1875 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Во-вторых, болезнь (при некоторых опахиваниях) отпугивали шумом: криками, стрельбой из ружей, металлическим лязгом. Шум считался хорошим средством для отгона разной нечисти. По всему миру криками и гамом отгоняли злых духов во время солнечных и лунных затмений, в том числе в России (в 1912 году в Поморье во время затмения женщины били в сковородки и печные заслонки[465]). Крестьяне уверяли, что от звона и лязга нечистые силы разбегаются, а если не успевают, то шум «подхватывает их, как волна утлую лодку, и вертит»[466].

В-третьих, опахивание апеллировало к абсурду, который нередко выступал как метод борьбы со злыми духами.

Обряды с «формулами невозможного» использовались, например, для изгнания чертей, приходивших к вдовам в образе покойных мужей. Вдове советовали есть конопляные семечки, а на вопрос «покойного мужа» отвечать, что это вши. Либо празднично наряжаться и говорить, что идет на свадьбу брата с сестрой. «Где это видано, где это слыхано, чтоб брат на сестре женился?» — удивлялся черт. Или: «Разве вшей едят?» Вдова на это отвечала: «Где это видано, где это слыхано, чтобы мертвый ходил?»[467] Сразу после этого логический порядок восстанавливался, бессмыслица исчезала, нечистый уходил и больше не возвращался.

Нелепица нередко использовалась в славянских заговорах и лечебных обрядах. Любопытная апелляция к абсурду была зафиксирована на Украине применительно к перепеканию. Человеку, готовому внести ребенка в печь, говорили: «Разве можно ребенка в печь сажать?» На это отвечали: «А разве можно сухотке на него нападать?»[468]

При опахивании выстраивали целую систему показательного абсурда: пахали на людях, сеяли песок. Этим же стремлением к «формулам невозможного» как действенному средству против нечисти можно объяснить преимущественное участие женщин в опахивании, которое было мужской работой.

Песни-заклинания подчеркивали абсурдный характер обряда:

Кроме трех основных стратегий, иногда прослеживались другие.

В опахивании мог появиться типичный ритуальный диалог, похожий на обмен репликами при перепекании детей или загрызании грызи.

Навстречу опахивающим выходили девушки и спрашивали:

— Бог помочь! Добрые люди, что вы делаете?

— Ветровую и моровую язву и холеру за-арываем.

— Так за-арывайте ее глубже!

Встречу и диалог повторяли, как положено, трижды[471].

На очевидцев ритуал производил тяжелое впечатление.

«Представьте себе лунную ночь и белые фантастические фигуры, с криком стремящиеся куда-то, а за ними толпа мужчин, грозящих топорами кому-то невидимому», — писали из Воронежской губернии[472].

«Страшно было смотреть, что только стало твориться. Это был полк людей, похожий на сумасшедших: одни стреляли из ружей, другие производили бряцания в заслонки, сковороды, звенели колокольцами, боталами и т. п. Словом, все тут бывшие производили шум, каждый выкрикивал изо всей силы следующие слова: “Смерть ты, смерть, ты коровья смерть! Выходи ты из нашего села; в нашем селе сорок девок, сорок баб, сорок маленьких ребят. Мы тебя засекем и зарубим”», — сообщали из Сибири[473].

В рассказах об опахиваниях нередко говорилось, что процессии были агрессивными, а участники избивали или убивали встречных животных и людей, видя в них воплощение заразы. Считалось, обычный человек не может попасться на глаза опахивающим, зато дух болезни стремится проникнуть за черту или разорвать круг — его и нужно уничтожить.

Упоминания угроз со стороны опахивающих обычны, однако подлинные факты насилия единичны и ограничиваются попытками избиения.

По проселочной дороге на Орловщине шли скупщики коров, услышали бряцание металла и грозные крики: «Держи! Бей! Коли!», увидели толпу крестьянок, которые бросили опахивание и неслись им навстречу. Перепуганные скупщики ускакали на лошадях[474].

В другой орловской деревне три парня узнали, что ночью женщины станут опахиваться, и решили подшутить: с вечера забрались на растущие за околицей ракиты, а когда процессия приблизилась — заревели медведями. Крестьянки не испугались. Наоборот, бросились к деревьям и стали бросать вверх камни и палки, затем принесли и подожгли возле дерева солому, чтобы выкурить спрятавшихся. Парни испугались, называли себя по именам, говорили, что хотели лишь посмотреть на опахивание, но женщины с остервенением и криками: «Бейте коровью смерть!» — бросали в них камнями. Парни не спустились и крепко держались за ветки, а женщины забраться на деревья не сумели и в конце концов ушли. Наутро шутники вернулись домой, покрытые синяками от удачно брошенных камней[475].

В Тамбовской губернии на ночное опахивание наткнулся священник. К нему подбежали мужики с дубинами. Священник понял, какая ему грозит опасность, закричал, что он здешний поп. Его схватили, сунули в лицо свечу, едва не опалив бороду, внимательно рассмотрели и отпустили. На следующий день он узнал, что при опахивании убили корову, свинью, двух телят и нескольких собак[476].

Калужские крестьянки при опахивании принялись избивать встреченного в поле быка. «Холера! Холера! Бить ее!» — голосили женщины, колотили палками и кольями, пока впряженная в соху вдова не признала своего бычка: утром он отбился от стада. Бить перестали[477].

Если опахивание не помогало, неудачу объясняли ошибками в проведении обряда: например, опахивание, которое проводили тайком, кто-то увидел; или холера успела проскользнуть в село прежде, чем его опахали; или участники оглянулись назад вопреки запрету руководившего опахиванием знахаря.

Помогало опахивание нечасто. И все равно деревня крепко в него верила. Широкое распространение обряда, частое обращение к нему явно объяснялись не пользой в борьбе с эпидемиями, а чем-то другим.

Но чем? Возможно, красочностью и экспрессией, которые приводили перепуганную деревню к психологической разрядке. В условиях эпидемии это было немаловажно.

В разгар холеры 1892 года в газетах напечатали персидскую легенду, которая вполне подходила и к русской действительности.

Мулла ехал на осле в город и заметил страшное привидение, шагавшее ему вслед.

— Кто ты и что тебе нужно? — спросил мулла.

— Имя мое Холера, — почтительно ответило привидение, — и я послан Богом в этот город для того, чтобы истребить здесь всех согрешивших перед Ним.

Привидение добавило, что погубит пятьсот человек.

— Поклянись, что не похитишь из этого города более пятисот жертв!

— Клянусь, — сказало привидение.

Однако уже спустя пару дней число умерших дошло до трех тысяч.

Мулла разозлился, разыскал привидение и обвинил в обмане. Привидение ответило, что мулла ошибается: оно погубило лишь пятьсот, остальные скончались от страха[478].

В русских деревнях тоже замечали, что заболеваниям, даже эпидемиям, больше подвержены те, кто боится. Бесстрашные заражались реже[479].

Вероятно, в этом заключалась польза опахивания, которая, впрочем, имела обратную сторону. После опахивания жители деревни могли чувствовать себя в полной безопасности и не считали нужным предохраняться иначе. С легким сердцем крестьяне пили сырую воду, наедались огурцами и поспевающими яблоками, посмеиваясь над требованиями «дохтуров» и «дохторей» почистить колодец.