Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках

Глава 5. Коровий мор

Крестьянский двор был переполнен оберегами от самых разных бед, болезней и злых духов.

Вокруг забора росли рябины и березки. Рябины отпугивали леших, а именная, посаженная при рождении младенца береза забирала на себя его болезни. Всюду: на заборе, над крыльцом, в хлеву — висели старые лапти: по одному и связками, иногда гроздями штук по сто. Крестьяне объясняли, что человек с недобрым глазом увидит груду лаптей, удивится и сломает свой нехороший взгляд: «Ат лихова глаза: када лихой чилавек взглянит на них и пыдивится, тада уш он ничаво у миня ны дваре ни сможит сглазить»[303].

Чудесную силу лаптям приписывали оттого, что они сплетены крестиками.

Во Владимирской губернии рассказывали историю, как отец не пустил на гулянку своего сына-пастушка. Отошел парень к задним воротам, загрустил.

Подошел незнакомец:

— Чего плакать? Пойдем, погуляешь.

— Да куда я в лаптях пойду?

— В лаптях и мне с тобой нельзя идти, да вот у меня лишние сапоги, надевай и пойдешь.

Скинул парень лапти, надел сапоги, отправился с новым приятелем. Пришли они в большую богатую деревню, а там жили черти. Но пастушок оказался знающим, ничего не ел и не пил в гостях, а тем временем отец и мать служили по нему молебны. Стало чертям тошно, они и выгнали парня.

Не переобуйся пастушок из лаптей в сапоги, не попал бы в беду: нечистому нельзя уводить людей в лаптях[304].

^Лапти.

^{EvGavrilov / Shutterstock}

Покойников тоже часто хоронили в лаптях: чтобы им было чем отбиваться от нечистой силы. В Нижегородской губернии лапти так и звали: «чертопинальники».

Журналист опубликовал рассказ пожилого крестьянина про то, как черти боятся лаптей и почему покойников надо обувать в лапти: «На том свете, особенно с первоначалу, на упокойника тотчас накинутся черти, […] чтобы душеньку усопшего в ад перетянуть: тут вот лапти-то и пригожаются… Как начнут упокойнички пинать чертей лаптями, новыми да большими, так они прочь все разбегутся, словно сгинут: страшно, значит, лаптя боятся. […] Упокойнички ловко им орудуют: пинают, знай, пинают и отгоняют чертей… Ведоме, не столько бес боится ладону, сколько лаптя православного»[305].

Особенно тщательно защищали проходы во двор и в дом: ворота, двери, окна.

На ворота вешали пучки вырванного с корнем репейника (чтобы колдун не вошел). Вровень с землей рядом с воротами вбивали осиновый кол. Под порог клали чертополох и острые обломки старых кос. На матицу прятали ветку рябины (чтобы домовой не хулиганил).

Немало оберегов было предназначено специально для домашних животных. В курятниках («курниках») рядом с нашестями висели «куриные боги» — камни с естественной дыркой или отбитые горлышки глиняных кувшинов. Говорили: куры по утрам на них молятся, а если в курятник залезет лиса или кикимора, «куриные боги» сами собой начинают двигаться, раскачиваться и бить по незваному гостю. Возле курятника вешали за ногу вниз головой околевшую курицу, чтобы обезопасить кур от падежа.

^{Куриный бог. Фото автора}

К стене конюшни прибивали сороку — самую нелюбимую крестьянами птицу. Сороками любили оборачиваться ведьмы, которые летали в таком виде по ночам и воровали у коров молоко. Если сорока залетала на двор, ее старались поймать и прибить гвоздями к стене, чтобы другие ведьмы знали: здесь сурово обходятся с такими, как они. В коровнике ставили кресты и иконы, а по углам прятали сделанные из липовых щепок крестики. Еще закапывали на скотном дворе ежей: как и все колючее, они считались хорошей защитой от колдовства, сглаза и нечистых духов. На колья вокруг скотного двора насаживали черепа коров и лошадей. Некоторые хозяева выкапывали из могил человеческие кости и тоже раскладывали у себя во дворе[306], а в ночь на Иванов день проносили через коровье стадо и зарывали посреди двора голову медведя[307]. Как именно кости отпугивают от скота несчастья и болезни, в деревнях не объясняли и просто следовали старой, издавна заведенной традиции. Разве что иногда кто-то говорил: коровий мор боится черепов и, когда их видит, убегает в испуге[308].

Обереги помогали плохо: самые разные болезни ежегодно «перебирали головушки» овец, коров, лошадей, свиней и кур.

Скотину, как и людей, в деревнях лечили в основном символическими методами, особенно внутренние болезни.

На больных животных рисовали кресты (дегтем, навозом), читали над ними заговоры. В уши и ноздри клали освященную соль: например, вначале в правое ухо и левую ноздрю, а если не помогало — в левое ухо и правую ноздрю[309]. Признаваемые деревней болезни скота мало соответствовали тем, что известны ветеринарам. Попытки исследователей разобраться в симптомах, дать определения «деревенских ветеринарных болезней» оказывались напрасными. За названиями «родимец» или «ветренник» не стояло ничего конкретного. По словам ветеринаров, невозможно было «составить себе никакого понятия, какие болезни нужно подразумевать под этими терминами»[310].

Все разнообразие болезней скота крестьяне сводили к десятку расплывчатых недугов. К примеру, распространенная болезнь нокоть (ноготь). Она имела несколько разновидностей, как правило двенадцать. Это обычное число для известных крестьянам болезней, столько же нередко приписывали грызи, лихорадкам, килам. Боролись с ноктями разнообразно. В разные места животного могли вдувать или сыпать смесь табака и соли. В зависимости от разновидности ноктя смесь кидали в ноздри, уши, на гриву[311]. Самый сильный, двенадцатый нокоть считался смертельным (как и последняя сестра-лихорадка Невея). Говорили: если знахарь его вылечит, то сам умрет[312].

Болезни скотины, как и людей, можно разделить на естественные и сверхъестественные, причем четких границ здесь не прослеживалось, а конкретные причины недугов выглядели случайным решением. Корова могла захворать, наступив на след лешего. Или цвет ее шерсти не понравился домовому («не пришлась ко двору»). Или в ухо кобыле влетел полевой дух. Ее мог испортить колдун. Сглазить сосед. Наконец, сам хозяин мог обругать лошадь в недобрый час, и поэтому она сильно хворала.

Многие называемые в деревне естественные причины тоже выглядели необычно: корова съела мышиное гнездо, и мыши поселились у нее в брюхе; лошадь затосковала по вырванному зубу, который не догадались закопать рядом с ней в конюшне.

Деревенская ветеринария имела очень туманный вид. Диагнозы легко менялись в зависимости от познаний конкретного мужика или знахаря и получались размытыми. Один мужик решит, что в его кобыле завелась мышь, другой скажет: она мозговым ноктем страдает; третий — леший пальцем ткнул; четвертый — вихрь через лошадь пролетел; пятый — просто устала от работы; шестой — порчу навели.

От причины недуга зависело лечение, хотя, по сути, все вышеперечисленное могло быть одной и той же болезнью, каким-нибудь пироплазмозом. Вдобавок ко всему, некоторые очевидные симптомы в деревне игнорировали.

Слезы лошади объясняли грустью: «Это она зачуяла нашу свадьбу, перед свадьбой всегда лошади еще за двенадцать дней начинают плакать, потому что их в это время очень бьют».

Коровы плакали в преддверии своей скорой продажи и печалились, что придется покинуть привычный двор. Но если ветеринар вдруг видел в слезящихся глазах угрозу и требовал убивать и хоронить таких животных, его обвиняли в живодерстве и вредительстве: «Что придумал, коров живых побивать. Ни уха, ни рыла не знает, а приказывает бить и зарывать коров. Ну, хорошо, что он от нас скоро удрал, мы бы его самого убили и зарыли»[314].

Впрочем, сами крестьяне с больной скотиной ничуть не церемонились. В глаза кобылам дули порошок из мелко толченного стекла, на язык им клали человеческий кал[315], коровам сыпали в глаза соль («в день раза два»)[316], лошадям резали уши и гладили их горячими утюгами[317].

Лечение скотины было намного более жестким, чем людей. Однако и здесь на первом месте стояла «магическая терапия». Скотные дворы не только окружали оберегами. При болезнях скота помещения с животными кропили святой водой, окуривали ладаном и навозом. Крестьянки носили поросят и куриц в церковь и тайком от священника окунали в купель, чтобы не болели. Кормили скотину корками хлеба с написанными на них заклинаниями. Один крестьянин (в Эстляндии) дал корове вырванные из Библии листы — животное околело[318].

^{Корову ведут на продажу. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Рисунок Ф. Ризниченко, № 7, 1909 г.}

^{Из личного архива автора}

Лечили колокольным звоном, который признавали за отличный способ прогнать всевозможную нечисть.

Наиболее ярко характер народной ветеринарии проявлялся при эпизоотиях, которых представляли в виде грозных духов, обычно женского облика. Самой пугающей в их ряду была сибирская язва, которую в деревнях прозвали коровьей смертью, коровьим мором, ветряной болью, огненной, вередом, ударом, расшибом, прострелом, черным прыщом. От нее погибала не только скотина, но и люди.

Сибирскую язву вызывает бактерия, которая сильнее всего распространяется с испражнениями и кровью зараженных животных. После заражения на коже больных вздуваются «шишечки» — опухоли, кишащие бактериями. С гноем, со слюной и калом бактерии попадают в почву и вместе с землей на корнях трав снова попадают в животных. Получается замкнутый цикл.

Распространению заразы в деревнях «помогало» беспечное отношение крестьян, их расчеты на «русскую троицу»: «авось», «небось» и «как-нибудь». Больную скотину они не убивали до последнего момента, надеясь на ее выздоровление. Даже в разгар эпизоотии, когда по дворам ходили ветеринарные службы, крестьяне прятали зараженных коров.

^{Авось, небось и как-нибудь. Иллюстрация из журнала «Будильник». Неизвестный художник, № 27, 1905 г.}

^{Из личного архива автора}

Доходило до столкновений. В 1891 году на Кубани разразилась эпизоотия рогатого скота. Для убоя животных приехали ветеринары вместе с помощником начальника области генералом Яцкевичем. Вырыли могильные ямы, собрались приступить к осмотру и оценке состояния коров, как вдруг жители взбунтовались и не подпустили ветеринаров к скотине. Ситуация накалилась, генерал Яцкевич затребовал войска. Явился пластунский батальон. Надеясь, что вид солдат успокоил крестьян, генерал обратился к тысячной толпе, но вместо ответа в его сторону полетели камни. В ответ был открыт огонь, погибло семнадцать человек[320].

Главной причиной утаивания скотины была бедность. В крестьянском бюджете заметный вес имели доходы от продажи молока и масла, поэтому забивать больных коров в деревне отказывались, даже если ветеринарные службы за это платили, потому что платили все равно намного меньше рыночной цены. Из-за той же бедности мужики снимали и продавали шкуры с больного скота. Практика была настолько массовой, что на кожевенных заводах Нижегородского уезда число зараженных шкур составляло 50–70 процентов от общего числа. Их везли на телегах, кровь с бактериями капала на дорогу, а мухи ползали по шкурам и разлетались по скотным дворам, разнося заразу[321].

В результате провинциальные хроники каждое лето пестрели такими сообщениями: «В деревне Большом Сидорове Карповской волости у крестьянина Михаила Одинцова пала корова от сибирской язвы. Одинцов зарыл корову на заразном кладбище, предварительно сняв с павшего животного шкуру, от которой заразился и умер. После этого заболел сибирской язвой его сын и тоже скончался»[322].

Разыгрывались подлинные трагикомедии.

В Орловской губернии ветеринар велел крестьянину, у которого околела корова, ее похоронить. Мужик снял шкуру, а тушу закопал. Об этом донесли ветеринару, он приказал мужику принести кожу и закопать в яму с коровой. Мужик снова безропотно подчинился. Ветеринар успокоился, ушел осматривать больных коров, тем временем крестьянин выкопал кожу обратно. Ветеринар и об этом узнал. На этот раз крестьянин стал отнекиваться. Раскопали яму. Там лежала только туша, без кожи. Крестьянину пришлось сознаться и ее отдать, а ветеринар порубил ее на куски и бросил в яму. В дальнейшем ему приходилось рубить все шкуры околевшего от язвы скота, а если он почему-то не успевал, то мужики непременно выкапывали их и прятали. По словам крестьян, ветеринар был просто какой-то шальной и портил шкуры «так себе, для своего удовольствия»[323].

Продавали зараженное сибирской язвой мясо, сало. В Екатеринославе доктор посоветовал барыне мазать нос салом. Нос распух, барыня умерла, как оказалось — от сибирской язвы: свечка была сделана из сала больного скота[324]. Точно такая же история случилась в Подольской губернии, где телеграфист лечился свечным салом от насморка[325].

Надо полагать, во многих других местах тоже бывали летальные исходы от «язвенных» свечек.

Для борьбы с сибирской язвой деревня прибегала к символическим мерам. Первым делом крестьяне старались поймать и убить дух коровьего мора, который показывался в образе женщины или животного. Или поймать и убить ведьму (волху, волхитку), которая оборачивалась коровой, собакой или кобылой и разносила среди коров заразу. Важно, что существенной разницы между духом-мором и несущей заразу ведьмой деревня не проводила. Крестьяне в данном вопросе были настроены предельно практически, их волновало, как прекратить заразу, а не какая злая сила принимает облик свиньи и бегает по полям, убивая скотину.

В Пензенской губернии крестьянка вспоминала, как коровий мор явился ночью к ним в хату.

В деревне началась эпизоотия, коровы умирали, «чисто мухи по осени» и словно по очереди: от одного двора к другому. Вот настал черед хозяйства бабушки и двух ее осиротевших внучат. Вечером дети поели кашу с молоком, попрощались с буренкой, легли спать. Старушка села прясть пряжу.

История нечастая. Обычно коровью смерть старались не угощать, а уничтожать. Примеров немало, в том числе с подлинными убийствами.

В Казанском уезде ходил слух, что скотья чума под видом черной свиньи обходит деревни и губит коров. Однажды староста заметил ночью на улице черную свинью и с криком погнался за ней, созывая мужиков на помощь. Со дворов выбежали крестьяне — кто с вилами, кто с топором, — пустились за свиньей. Перепуганное животное попыталось улизнуть за околицу, но его настигла и прибила толпа крестьян. Причем мужики остались сторожить труп, чтобы чума не ожила и не сбежала. Днем они собрались сжечь тушу, но до этого не дошло: отыскался хозяин свиньи и потребовал с мужиков денег за ущерб.

Интересно продолжение. Денег крестьяне не дали, но разрешили забрать тушу. Спустя недолгое время в деревне началась повальная болезнь уже людей. В ней обвинили все ту же свинью, которая будто бы мстит за свое убийство. Хозяин свиньи божился, что все мясо съел и продал, но однодеревенцы ему уже не верили[327].

В Тобольской губернии во время эпизоотии крестьяне сошлись на том, что мор бродит по округе под видом нищего мужичка и угощает коров отравленным хлебом. Собрались мужики на сходку, выбрали двух парней и пообещали выплачивать за них подати, если они разделаются с «мором». Парни отправились «сослужить службу миру», нашли и убили нищего. О преступлении узнали власти, парней задержали. В деревне удивлялись, почему их отдали под суд, ведь они сделали доброе дело и расправились со злым духом[328].

В Пермской губернии за коровью чуму приняли незнакомую крестьянку, избили до полусмерти, привели в сельскую управу, где выяснилось, что она пришла из соседней деревни на уборку хлеба с полей[329].

В Пензенской губернии в поле заметили приблудную тощую корову, приняли ее за коровью смерть, забили кольями. Владелец взыскал с деревни 25 рублей[330].

В той же Пензенской губернии убили кобылу, приняв уже за ведьму.

Убийство коровьего мора или губящей коров ведьмы похоже на избиение лихорадок.

Были и другие схожие мотивы. Коровью смерть тоже пытались обманывать — и на воротах писали классическую фразу: «Дома нет, приди вчера». Хозяйка могла пробежать голой через деревню, приговаривая, что скотина уже вся околела. Расчет был на то, что мор поверит в это и уйдет восвояси[332]. Мор старались испугать — и над головами животных палили из ружей. Его отпугивали гадостью: кормили коров тухлой рыбой, перетертой с чесноком и дегтем[333], окуривали стадо горелым мусором, так что, по словам очевидца, запах получался чуть ли не адским[334]. Прибегали и к божественной помощи: кропили стада святой водой, дырявили коровам рога и вкладывали туда наговоренный ладан. Если ничего не помогало, назначали день для добывания живого огня.

Во всем мире огонь считали отличным средством для отпугивания злых духов. В русских деревнях его использовали в самых разных обстоятельствах. Во время заразных болезней костры раскладывали даже в сенях, чтобы не пропустить духа болезни[335]. Особенно ценили огонь, полученный древним способом вытирания дерева о дерево. Его называли живым, тертым, самородным, деревянным. Добывали его при эпизоотиях и, реже, во время холеры.

Скорее всего, обряд дошел даже до XX века из очень отдаленных времен, когда весь огонь получали трением и не знали огнива. Подобные архаические элементы нередко сохраняются в ритуалах: например, евреи долго делали обрезание каменными ножами, когда в хозяйстве уже использовали только железо.

В наиболее полном и развернутом виде обряд добывания живого огня занимал несколько дней. «Развернутый вид» не означает, что это вариант, сохранившийся лучше остальных. Это искусственная реконструкция, на которой удобно показать важные элементы. Конкретные варианты сильно различались и были намного проще.

Вначале (иногда на протяжении трех дней) в деревне служили молебен. Затем вечером по дворам шли глашатаи и объявляли: «Завтра праздник — не работайте и печь не топите». Все в деревне мылись, чтобы прийти на ритуал чистыми.

Рано утром в деревне обязательно гасили весь огонь. Не только свечи и лучины, но и золу в печке, которую тщательно заливали водой. Не оставляли ни одного тлеющего уголька. Раздавался звон колокола, жители шли в церковь, а несколько мужиков отправлялись копать в овраге или на крутом берегу реки тоннель (иногда ров, канаву), а затем приступали к добыче огня. Иногда для этого подбирали особую древесину: дуб, осину, березу, — а огонь соответственно звали дубовым, осиновым, березовым. Правила могли усложняться и по-другому: например, огонь добывали обязательно из разбитого молнией дерева или из бревна без сучков. Сам процесс был нехитрый: бревно клали на землю, делали в нем дырку, куда накладывали сухой мох и вставляли перехваченное веревкой полено. За концы веревки брались мужики и быстро, по очереди тянули в свою сторону. Полено вертелось в дыре туда-сюда, и от трения разгорался мох.

Добывание огня могло занимать от нескольких минут до несколько дней и не всегда заканчивалось успехом.

Вот одно из описаний ритуала, проведенного в новгородской деревне. Несколько мужиков потянули за веревку, привязанную к брусу.

От живого огня зажигали костер возле выкопанного тоннеля и через дым прогоняли всю скотину — здоровую и больную. Задача была непростая: коровы с лошадьми — пугливые животные, и стоило немалых трудов заставить их бежать к костру. Мужики не стеснялись на тычки:

Смысл ритуала заключался в том, что из животных выгоняли дух заразы, который не мог пройти через огонь.

Прогон через землю преследовал похожую цель: болезнь оставалась с другой стороны тоннеля. Это такой же пронимальный обряд, как протаскивание страдающего от грызи ребенка через расщепленный ствол дерева.

Иногда прогон скота напоминал пронимальные обряды даже в деталях: в Заонежье коров вели через две березки со связанными вершинами, у основания которых горели «живые» костры[338].

Земля могла вызывать и другую ассоциацию: животные ритуально умирали и воскресали. Иногда с другой стороны тоннеля стоял священник и кропил вышедшее из-под земли стадо святой водой. Затем через костер прыгали люди, тоже очищаясь от заразы.

Следующий этап — разнесение живого огня по деревне. От костра зажигали свечи, и жители расходились по домам. Если в дороге свеча гасла, возвращались назад к костру и зажигали заново. От свечей в избе затапливали печи, затепляли лампады и лучины.

Наконец, устраивали крестный ход, которым завершался ритуал. Но могла быть и более эффектная точка. В Томской губернии четыре голые вдовы в полночь закапывали с четырех сторон села куски дерева, из которого был добыт живой огонь[339].

В большинстве источников обряд, как правило, укладывался в один день. Хотя не исключено, что наблюдатели записывали только наиболее эффектную часть: с вытиранием деревянного огня, — и пропускали привычные и менее любопытные крестный ход и молебны.

Если эпизоотия не кончалась, это объясняли ошибкой в проведении обряда. Говорили, что не все огни в деревне погасили: какая-нибудь женщина плохо залила в печке угли, поэтому деревянный огонь не смог победить коровью смерть или отогнать вредящую деревне ведьму.

Второй широко практиковавшийся при эпизоотиях ритуал заключался в погребении живых собак, кошек и, реже, других животных. Обычно для погребения подбирали полностью черных особей, без примесей других цветов. В 1913 году при сильной эпизоотии костромской священник посоветовал мужикам закопать с павшей лошадью сразу кошку, собаку, теленка и петуха, причем все они должны были быть черными. Крестьяне так и сделали, но мор не прекратился. Священник оправдался тем, что крестьяне не смогли в точности выполнить рекомендацию: закопали не черных, а «черноватых» животных. «От этой истории веет анекдотом, и тем не менее она грустный и горький факт», — писала газета «Русское слово»[340].

Погребение не было жертвоприношением моровому духу. Напротив, деревня старалась отпугнуть этим ритуалом ведьму или духа болезни, которые в обличье коров, кошек и собак разносили заразу.

В Новгородской губернии прямо говорили: «живые» похороны отнимают у оборотней «силу бегать по дворам кошками и собаками и душить скотину»[341].

Идея та же, что и с приколачиванием сорок к стенам конюшни, — испугать вредителя.

^{Падшая лошадь. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 50, 1908 г.}

^{Из личного архива автора}

К подобным мерам прибегали не только русские. В Китае для избавления от болезней рубили на куски белых собак, мазали их кровью ворота и двери, уверяя, что под видом собак бегают демоны, которым надо показать: их ждет та же участь, если продолжат губить людей[342]. В Нижегородской губернии тоже (без погребения заживо) убили несколько собак и одну свинью, охотясь на оборотней, которые будто бы распространяли мор среди рогатого скота[343].

Но объяснение смысла ритуала могло быть и другим. Например, крестьяне говорили, что дух коровьего мора находится в мертвой скотине и поэтому надо закопать с околевшим животным живую курицу: она станет кричать в могиле — дух испугается, не вылезет и останется под землей навсегда[344].

Ярославская газета «Северный край» в 1901 году опубликовала большую художественную зарисовку про ритуал, который крестьяне провели в небольшой деревне.

Полтора десятка мужиков рано утром отвезли на скотское кладбище только что околевшую кобылу. Шли молча, тишину нарушало только жалобное мяуканье из мешка. На кладбище труп лошади бросили в яму и вытащили из мешка большую черную кошку со связанными лапами.

Запереть дух болезни в могиле пытались и по-другому. В Заонежье первых павших животных вывозили за деревню, но трупы не закапывали, а сжигали — тоже вместе с живой черной кошкой, а также лошадью и телегой. Это должно было «испугать и остановить болезнь»[346].

Наконец, во многих деревнях околевшую от эпизоотии скотину закапывали стоймя во дворе, часто в воротах. В некоторых уездах едва ли можно было найти двор, под воротами которого не был зарыт скелет лошади или коровы[347]. Ритуал был отмечен в Нижегородской, Саратовской, Смоленской губерниях и, скорее всего, практиковался во многих других. Смысл его, вероятно, в том, что мертвая скотина будет отпугивать своего врага — духа болезни — и защищать двор, как и висящие на кольях черепа.

Иногда обряды совмещали: безнадежно больную скотину, не дожидаясь ее смерти, закапывали в воротах заживо, так что земля над ней некоторое время шевелилась.

Третьим распространенным обрядом для борьбы с коровьим мором было опахивание — ритуал, когда вокруг деревни проводили черту, за которую не мог перейти дух болезни. Про ритуал удобнее рассказать в связи с холерой, когда опахивание применялось с небывалым размахом.