Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках

Глава 4. Трясовицы

Ранним утром в первый день Пасхи оренбургские казаки выходили на крыльцо хаты и торжественно говорили: «Христос воскрес, Марья Иродовна!» — затем сами себе отвечали от ее имени: «Воистину воскрес, раб Божий такой-то!»

Марьей (или Настасьей) Иродовной называли лихорадку, а христосование с ней считалось верным средством, чтобы не заболеть лихорадкой весь год, до следующей Пасхи[218]. Обряд был приурочен к Пасхе, потому что примерно с этого времени в деревнях начинались повальные заболевания лихорадкой, за что ее прозвали «веснухой» или «вяснухой». В народе лихорадку считали не одним злым духом, а сразу несколькими, обычно двенадцатью, — дочерями царя Ирода. Иногда называли меньшее или большее число, вплоть до девяноста девяти. Могли добавить к сестрам братьев или одного брата, при этом добавляя, что «самец-лихорадка хуже сестриц и щипается насмерть»[219].

По одной легенде, дети Ирода стали злыми духами во время пира, когда старшая дочь потребовала себе в награду за танец голову Иоанна Крестителя. Голову отрубили, принесли во дворец. Тут же еда и напитки превратились в лужи крови, а мертвая голова открыла рот и принялась восхвалять Христа. Дочери Ирода в ярости кололи ее язык иглами, однако голова не смолкала. Наконец голова глянула на них и сказала: «Прокляты, прокляты, прокляты вы, дщери Иродовы! Не иметь вам от ныне и до века лица и вида человеческа! Трястись и скакать вам на заре вечерней, днем и ночью, летом и зимой, пока будет на небе месяц и солнце! Не иметь вам ни дома, ни гроба, ни покоя, ни смерти, бродить вам во веки вечные, тело знобить и кости сушить всех окаянных грешников! Аминь!»

Одна сестра пожелтела, «как лист осенний», другая позеленела, третья потемнела, четвертая покраснела, «как железо в огне». Так появились лихорадки, которые с тех пор ходят по свету и мучают людей[220].

Были и другие варианты легенды: в фольклоре нет недостатка в вариантах. Например, дочери Ирода пришли на могилу Иоанна Крестителя, она раскрылась и поглотила их, с тех пор они служат Сатане и мучают людей[221].

Или Иоанн Креститель шел по дороге, встретил семьдесят семь девиц в дорогих одеждах. Они стали смеяться над верблюжьей шкурой, накинутой на его плечи. Иоанн разозлился: «За то, что вы надо мною насмеялись, будьте вы, анафемы, трижды прокляты! И пусть в вас вселится болезнь, которая будет вас трясти, корчить, ломать, знобить, сушить. И где только вы ни появитесь, от вас все люди будут очень болеть и будут проклинать вас. Не умрете вы до скончания века и будете невидимо ходить меж людей и мучить их; люди же вечно будут за то вас клясть»[222].

Народная молва связала дочерей Ирода с болезнью лихорадкой, вероятно, из-за танца старшей сестры. Во время пляски она трясла телом, как больные трясутся в ознобе (обычным названием лихорадок были «трясовицы»). Других пляшущих персонажей русский фольклор не знал.

Название «лихорадка» крестьяне объясняли просто: сестры Иродовны лихо радуются, когда мучают больного. Имя «лихорадка» все знали, но старались не употреблять по отношению к заболевшему. Зато оно было ругательством. Привычной бранью в деревне служили фразы: «Ах ты, лихорадка проклятая! Зараза!», «Лихорадка тебя забери», «Семьсот тебе варогуж (лихорадок)». При упоминании лихорадок крестьяне плевались. Но стоило кому заболеть, имя «лихорадка» больше не упоминали, про болезнь говорили обиняками, чтобы не обидеть злого духа его ругательным именем. Уважительно называли лихорадку по имени-отчеству, по-родственному и по-доброму: матушкой, теткой, кумой, подругой, гостьей, добрухой или хотя бы безличным «она».

Лихорадки, в отличие от оспы и детских недугов, имели вполне оформленный образ и облик, кажется, во многом составленный из бредовых видений, на которые, в свою очередь, наверняка повлияли образы лихорадок из икон, где они выглядят как двенадцать женщин с распущенными волосами.

Лихорадки являлись больным в виде красивых или, наоборот, безобразных женщин. Оба образа имели свое обоснование. С одной стороны, народная фантазия рисовала лихорадок сладострастными, развратными и злыми девицами, которые влюблялись в человека и с ним целовались (от этого губы покрывались герпесом). Про лихорадку часто говорили как про влюбленную женщину: «пристала», «привязалась», «целуется»; а герпес и сегодня называют лихорадкой. Каждой сестре-лихорадке приписывали триста и более любовников и любовниц[223]. Столь огромным числом объясняли ход болезни, когда приступы наступали через день-два, а в остальное время страдавший чувствовал себя здоровым («день хворает — день здоров»). По объяснению крестьян, лихорадки летали от одного любовника к другому, чтобы со всеми полежать, пообниматься, понежиться. Когда приходили, начинался приступ с ознобом, ломотой и бредом.

Это сладострастный образ лихорадок. С другой стороны, болезненные приступы вызывали в видениях противоположный облик: безобразной, чудовищной старухи. Некоторые видели лихорадку как ведьму с торчащим позади хвостом[224]. Лихорадочные галлюцинации, кажется, не были большой редкостью. В Сибири признавались: когда человека знобит и кидает в жар, ему всякая «чепуха в глаза лезет»[225].

Вот типичные галлюцинации.

Три худющие старухи-лихорадки пришли в избу к больному вятскому крестьянину. Он перепугался, закричал жене: «Баба, баба! Вон пришли Иродовны; бей их чем попало!» Жена схватила хлебную лопату и принялась колотить вокруг лихорадочного по стенам и по полу с такой силой, что сломала лопату[226]. Другой мужик сам кинулся на лихорадку с топором и едва не зарубил подвернувшуюся под руку жену[227]. Одна старушка уверяла, что во время болезни видела девок-лихорадок, которые пробежали по улице и с воем нырнули в пруд[228]. Престарелой крестьянке лихорадка померещилась в виде бабки с клюкой и с плетеной корзинкой — она выглядывала из-за угла, пристально смотрела на больную и хихикала[229].

Женскими образами воплощения лихорадок не ограничивались. Их видели как свинью с овечьей головой, как летящую вверх ногами ворону, как петуха с головой на хвосте или совсем в тривиальных образах: воробья, ягненка, змеи[230]. С образами лихорадок сталкивались не только во время приступов, но и во сне. Более того, именно такие встречи в деревне нередко признавали за причину болезни. Ситуация объяснялась просто: заболевший организм сигнализировал во сне о недуге, когда еще не появились очевидные симптомы лихорадки. Тем более крестьяне не обращали внимания на недомогания, пока буквально не валились с ног, а до этого уверяли себя и других, что всего лишь простудились. Такие мнимоздоровые слышали ночью в полудреме стук в окно, или им снился голос, звавший по имени; некоторые видели во сне женщину, которая предлагала напиться воды или лезла целоваться. Отзываться на голос, обниматься, целоваться было нельзя. «Если во время сна ночью послышится кому-либо, что его зовут, то не должно на этот зов откликаться: это сама болезнь зовет», — говорили крестьяне[231]. Но те, кто видел лихорадку, скорее всего, уже были больны. Поэтому нередко отвечали на призыв, обнимались и целовались, принимали от девицы-лихорадки подарки, а наутро с ужасом замечали на губах герпес.

^{Сестры-лихорадки. Рисунок В. Малышева, 1911 г.}

^{Бурцев А. Е. Полное собрание этнографических трудов. Т. 8. Заговоры и заклинания русского народа / из личного архива автора}

Похожие сценарии разыгрывались во снах других народов. Аборигены Андаманских островов верили, что лихорадкой заболевают от плохого сна[232].

Крестьяне пробовали обезопасить себя некоторыми запретами относительно снов. С конца февраля в деревнях запрещали спать днем, ложиться рано вечером и вообще долго спать, чтобы не наспать лихорадку. В это же время в деревнях менялся зимний режим на летний. Зимой, когда забот у крестьян было немного, они подолгу спали, в том числе регулярно после обеда. Весной перестраивали привычки, и «лихорадочный запрет» получал дополнительное экономическое обоснование.

Под названием «лихорадка» в деревне объединяли множество заболеваний — не только перемежающуюся, возвратную лихорадку, которую вызывают переносимые комарами простейшие паразиты (Plasmodium), но и грипп, тиф, лишь бы они сопровождались жаром и ознобом. Виновником таких заболеваний во многом становилось безразличие крестьян к своему здоровью. Уже в марте, в холод и слякоть, они ходили в мигом промокавших лаптях, а то и в «родимых сапогах», то есть босиком. Одежду носили самую легкую, спали на земле. Все это не считалось опасным, опасно было откликаться на женский голос во сне. В результате, по оценке врача, лихорадки стали самой «обыкновенной болью в простом народе»[233]. В костромских селах лихорадками болели в каждом втором-третьем дворе[234]. В Сибири при вспышках заболевания болел каждый второй, причем приступы бывали настолько сильными, что люди теряли сознание: «Нередко можно видеть на улице, как изнемогший от лихорадки больной бессильно опускается на землю и мучается в припадке»[235].

От лихорадок умирали редко, зато они выматывали и ослабляли людей. За несколько месяцев человек худел, едва волочил ноги. А лихорадки могли затягиваться на годы, приводя к сильному истощению и водянке, они переходили в чахотку и ревматизм. В тяжелых случаях больной вообще не мог работать. Для деревни это было хуже смерти. Вероятно, поэтому ни с какой другой болезнью крестьяне не боролись таким множеством средств и методов.

Например, от лихорадки лечились щукой: скорее всего, из-за того, что в черепе щуки есть похожая на крест косточка (парасфеноид). Косточку растирали в порошок и выпивали со святой водой и четверговой солью[236]. Другими словами, прогоняли дух лихорадки с помощью костяного креста. Были известны и другие «щучьи методы»: «Кладут в воду, ведро или другое что живую щуку, держат ее там двенадцать дней, не переменяя воды, и настой этот пьют по рюмке утром, перед обедом и ужином»[237].

^{Парасфеноид из черепа крупной щуки. Фото Р. Бапинаева}

Или профилактическое щучье средство — оберег от лихорадки: найти в щуке проглоченную рыбку, высушить и в тряпочке носить на шее[238].

Против лихорадок, как и против грызи, использовали пронимальные обряды. Знахарь подводил лихорадочного к осине, раскалывал ее от вершины до корня, связывал наверху, а посередине раздвигал, и голый больной лез в получившийся проем[239]. Хворь оставалась с другой стороны.

Использовали и передачу болезни. Заболевший шел в лес, кланялся осине и говорил: «Осина, осина, возьми мою тресину, дай мне леготу», — после чего перевязывал дерево своим поясом[240]. Логика понятная: осиновые листы постоянно трясутся, значит, можно скинуть им свою «тряску».

В немалом количестве практиковали суровые методы.

Свечкой, стоявшей возле иконы, прижигали кожу до пузырей, потом жгли пузыри, которые лопались, и через них будто выходила лихорадка[241]. Лечились и комичными ритуалами: больному надевали лошадиный хомут на шею, заставляли бежать по улице и кричали ему вслед: «Тпру, тпру, сдержу нет жеребцу!»[242]

В пестром разнообразии методов и советов выделялись две огромные области. Первая — заговоры. Вторая — лечение мерзостью и страхом.

Заговоры от лихорадок — самые красочные в русском фольклоре. Но перед тем, как о них рассказать, не будет лишним напомнить, что такое заговоры.

Как правило, это небольшие поэтические тексты со сравнениями и аллегориями, которые, собственно, должны воплотиться в жизнь. Заговоры и сопровождающие их действия, с точки зрения традиционной культуры, магически воздействовали на предметы, людей, духов и природу, приводя к тому или другому результату. Заговоры сопровождали всю крестьянскую жизнь, от рождения до смерти. Были не только лечебные, но и любовные, бытовые, профессиональные. Даже воры перед тем, как идти на промысел, читали заговор, призывая на помощь апостолов, архангелов, Христа и Богоматерь. В Моршанском уезде поймали конокрада и при нем нашли написанную на клочке бумаги «воровскую молитву».

На любой жизненный случай в деревне был заговор, чтобы дело шло успешнее. Сажали капусту — читали заговор. Закидывали рыболовные сети или собирались в дорогу, ложились спать или входили в лес — читали заговоры. Были заговоры, чтобы сделать человека красивее, умнее, шустрее, трудолюбивее, сильнее. Заговоры высоко ценились, их записывали и хранили вместе с деньгами и документами в ларцах под божницей. Использовали и те, что публиковались в газетах, особенно доверяя печатному слову.

Священник из Олонецкой губернии рассказывал, что в местных губернских ведомостях однажды напечатали заговор для сохранения скота. Священник прочел этот заговор мужику, «чтоб убедить в нелепости заговоров». Через несколько дней к нему начали приходить крестьяне и просили «списать слово для скота». На возражения, что все это нелепость, отвечали: «Коли в газетах напечатано, стало быть, дело верное». Священник все равно отказывался помочь.

Из Саратовской губернии писали, что крестьянам как-то попала в руки книжка «О заговорах и приметах», которая с насмешкой рассказывала про деревенские суеверия. Крестьяне и оттуда стали выписывать заговоры, добавляя, что они «должны быть справедливы, потому что “напечатаны”»[245]. «Мне самому случалось видеть, с какой жадностью не только мальчики, но и взрослые набрасывались на труды Архангельского статистического комитета, где кем-то, кажется, г. Ефименко, было помещено несколько заговоров и рассказов о лешем», — сообщали из Архангельской губернии[246].

Огромное разнообразие заговоров известно многим культурам. Например, чукчи во время обеда шептали слова, чтобы ложки соседей двигались медленно, а собственная была быстрой, и таким образом можно было съесть больше всех. Когда дорога казалась длинной, чукчи читали заговор, который делал ее короче. Был заговор, чтобы не забывать другие заговоры…[247] За двести лет удалось записать тысячи русских заговоров.

Коллекция одних только лечебных восточнославянских (русских, белорусских, украинских) заговоров состоит из девяти тысяч текстов[248]. В основном это несложные лечебные слова, которые не составляли большой тайны. Они были своеобразной непрофессиональной магией, которая формировала широкий «заклинательный фон»[249]. Ценными заговорами в деревне делиться не любили. Одна пожилая крестьянка огорчила собирателя, что все записанные им заговоры второстепенные и слабые, что они «ненастоящи», а подлинные и ценные никто ему не расскажет[250].

Сообщать «настоящи заговоры» посторонним соглашались немногие. Корреспондент Русского географического общества писал из Ярославской губернии, что долго пытался уговорить охотника поделиться заговором на удачу, но ничуть не преуспел. Охотник твердо стоял на том, что потеряет охотничье счастье, если раскроет помогающий ему заговор[251]. Длинные заговоры крестьяне называли списками, в них много длинных перечислений. Недаром специалист по русской культуре В. Н. Топоров называл заговоры энциклопедическим жанром[252]. Записанные заговоры звали статейками. Заговоры попроще — стишками.

Многие заговоры действительно напоминали стихи.

Одна сельская учительница после уроков осталась в школе и читала вслух сборник Бальмонта «Зовы древности». В соседней комнате сидела старуха-сторожиха, которая чуть раньше пожаловалась ей на зубную боль.

Учительница увлеклась стихами и громко декламировала:

Старуха вслушивалась в непонятные слова и вдруг поняла: зубы больше не болят. С радостью она вошла к учительнице и принялась благодарить: «Помогло, голубушка… помогло, дорогая… Век Богу буду молиться». Девушка удивилась, а когда узнала, в чем дело, постаралась объяснить, что произошла случайность. Но сторожиха осталась при своем мнении, и мгновенно по селу разлетелся слух об учительнице-заговорщице. Уже на следующий день к ней в школу явились две крестьянки и просили заговорить им зубы, обещая отблагодарить «курочкой и яичками»[253].

Именно заговоры были краеугольным камнем народной медицины.

«Над всеми “лекарствами” царит “наговор”. Наговоры, по мнению крестьян, действуют от всех болезней, необходимо только для разных болезней знать разные наговоры»[254].

«Народ, объясняющий многие непонятные явления природы вмешательством беса, и на болезни смотрит как на его дело. Поэтому снадобья или зелье употребляются знахарками очень редко, главным же средством являются всякого рода заклинания»[255].

«Большинство народных знахарей и знахарок лечат деревенский больной люд при помощи заговоров. Последние имеют в народном знахарстве первенствующее значение»[256].

«В способе лечения простолюдины не затрудняются; у них нашептывание и отдувание [выдыхание на больного воздуха с заговором. — А. Н.] считаются за главные целебные средства»[257].

Если заговор не помогал, то есть не приводил к быстрому выздоровлению, причиной называли ошибки при чтении или решали, что заговор не подходил к болезни.

Чтение заговоров нередко сопровождалось обрядами, в том числе с гипнотическим внушением. К одной знахарке пришла женщина с «переполохом», то есть с нервным расстройством, вызванным испугом. Знахарка посадила больную на лавку, велела откинуться на подушку и вытянуть ноги. Получилась максимально удобная поза для усыпления. Знахарка принялась шептать над женщиной тихим голосом, проделывала пассы, поводя руками возле ее головы и груди, причем беспрестанно зевала, вызывая зевоту и сонливость у больной. По словам наблюдавшего врача, это был полноценный сеанс внушения, при котором пациентку не доводили до полного гипноза, а внушение делали как бы мимоходом. Суть заключалась в том, чтобы внушить ей: она здорова[258].

Участница недавней этнографической экспедиции в Прикамье рассказывала, как слушала заговор пожилой знахарки и внезапно крепко заснула. Знахарка посмеялась и добавила, что однажды во время ее шептания упал спящим даже проходивший мимо кот.

Народная медицина вся существовала в заговорном ландшафте. Даже многие физические средства (травы, массаж) сопровождались чтением заговоров, и в случае выздоровления успех относили на счет заговоров.

Заговоры (их часто называли молитвами) от лихорадок следовали одному сюжету.

Из морской пучины выходят (иногда идут пешком по воде) нагие, с распущенными волосами женщины. Чаще всего — двенадцать. Их замечает сидящий на горе святой и спрашивает, кто они. Женщины отвечают: «Мы дочери царя Ирода, лихорадки-трясовицы, идем мучить людей», — а затем называют свои имена и вред, который приносят людям. Святой избивает их (чаще всего железными прутьями), и они обещают не мучить тех, кто читает, слушает или имеет при себе заговор.

При неизменном сюжете заговор менялся в деталях. Противниками лихорадок выступали разные святые, архангелы, апостолы, иногда — сразу несколько.

Имена лихорадок также различались от заговора к заговору, всего их известно более семисот (с учетом искажений и разночтений)[261]. Были в том числе имена говорящие, похожие на симптомы болезни: Огнея (разжигает в человеке жар), Ледея (знобит), Глухея (закладывает уши). Случалось, знахарь пытался с помощью гадания определить, которая из сестер-лихорадок привязалась к больному. Однако такую тонкую диагностику обычно не проводили, и больного лечили не от Ломии или Желтодии, а от обобщенной лихорадки или от всех сразу.

Царь Ирод в заговорах тоже мог носить другое, искаженное имя: царь Фараон, Ардот, Идор. В псковской деревне доктор заметил на лежащем с сыпным тифом мужике бумажку, которая, по словам домашних, спасла уже многих. Ирод там стал Ирлугом, а весь заговор — переполнен искаженными словами.

Многие рукописные заговоры от лихорадок были очень длинными и подробными. Устные — попроще и без длинного перечня имен. Написанные на бумаге «молитвы от трясовиц» не только читали над больными или хранили при себе как оберег — их могли прямо употребить как лекарство: сжечь, пеплом посыпать хлеб и съесть[263].

^{Амулет с «абракадаброй».}

^{Wikimedia Commons}

Вторым распространенным заклинанием от лихорадок была знаменитая письменная «абракадабра», в которой убавляли по одной букве и тем самым лишали болезнь силы. Слово тоже очень часто искажалось и менялось, в русских вариантах становилось «абракумълятумом», «абракарабарой», «абрадикоброй». На месте «абракадабры» могло оказаться даже исчезающее имя Христа[264]:

Заговор носили на шее или клали в воду, которую выпивали, а размокший листок с «абракадаброй» съедали[265].

Могли ритуально уничтожить. В Черниговской губернии листок со словом abucoabio больной лихорадкой носил в течение суток и после этого закапывал в навоз[266].

Интересную уничтоженную «абракадабру» недавно нашли на чердаке саратовского особняка. В углу под слоем мусора и пыли лежали клочки разорванной старинной афиши. Их промыли от грязи, просушили, разровняли и сложили, как пазл. Афиша была отпечатана в 1848 году и предлагала посмотреть водное шоу гастролирующего немца, который прыгал в воду с факелами при пушечных выстрелах, а под конец запускал в бассейн пятьдесят «огненных уток». С обратной стороны кто-то прекрасным почерком написал десяток «абракадабр», разорвал афишку и похоронил в мусоре на чердаке. Рядом с ней лежала фотография девочки. Может быть, именно ее пытались вылечить от лихорадки[267]. Фотоателье в Саратове появилось в 1854 году — так можно примерно датировать время обряда.

^{Афиша, на оборотной стороне которой были написаны «абракадабры», и найденное по соседству фото девочки.}

^{© Фото Н. Афоньков}

Вторая огромная область народных методов подразумевала, что лихорадок можно прогнать с помощью страшных, противных и мерзких вещей или действий. Здесь персонификация болезни достигла наивысшего уровня, а лихорадка рисовалась как капризный, брезгливый и пугливый дух.

По словам доктора Демича, именно лечение страхом было любимым средством против лихорадки в деревнях. Лихорадок (то есть больных лихорадкой) обычно пугали во время сна. Подкладывали заболевшим в постель живых лягушек и мышей, обливали холодной водой.

Случалось, пугали огнем и внезапно били по спящему горящей палкой. В Тобольской губернии знахарка «догадалась» облить керосином и поджечь шаль на женщине, которая и скончалась от ожогов[268]. Пугали криками: «Пожар! Горим!» Пугали руганью и матом. В Саратовской губернии отставной солдат кричал на лихорадочного в течение часа и более[269]. Другие знахари орали изо всех сил на больного и громко топали на него ногами[270]. Мат считался хорошим средством и против других духов, в первую очередь лешего и домового.

Любопытная история случилась в Санкт-Петербурге, ее героями стали извозчик и барин, болевший желтухой.

Извозчик, кажется, принял желтуху за лихорадку Желтею.

Над ухом спящего больного стреляли из ружья. Могли стрельнуть в больного. В апреле 1903 года в Области Войска Донского лихорадкой заболела крестьянка. Заговоры ей не помогли, и муж задумал выгнать болезнь испугом. Он внезапно обливал жену водой, сталкивал в яму, но тоже без результата. Наконец решился на крайнюю меру: туго зарядил мокрыми тряпками ружье, вложил холостой заряд и взял жену на прицел. Перепуганная женщина металась по хате, но муж изловчился и стрельнул, чтобы «выгнать лихорадку». Заряд пробил легкое, к ночи женщина умерла[272].

Хорошим методом считалось избиение: в лице больного били саму лихорадку. Вятская старуха так отстегала лихорадящего сына бичом, что он заболел уже от побоев[273]. В Сибири мужики просили доктора выдать им бумагу в волостное правление, чтобы их высекли розгами. Потом благодарили и уверяли: лихорадка от розог прошла. Рассказывали еще, будто в Оренбурге жил казак, очень хорошо хлеставший лихорадку, и как-то ему случилось лечить самого губернатора[274].

Избиение иногда совмещали с заговорами. В Пермской губернии знахарь читал над больным странные слова: «Не победи меня, Божественная сила! За троимя дверями, за четыремя углами стояла гробнича, а в той гробниче — Макар да Микита. Перед ними стоит крес, за ними стоит крес, — крес-креститель, вода-светитель. За ефтой гробничой стояло дряво (дерево), на святом дряве сидел светой Нима; нимо Нимы шло двенадчеть дев, — беззастебничи, безпоесничи, безкресничи и безумойничи. Спрашивал их Нима: “Куда вы пошли?” — “Мы пошли, — баели девы, — в Росейскую землю людей знобить, кости ломать, смерть предавать”. Слезал ефтот Нима, брал железной прут и давал по сту раз. Колды девы взмолилися, он приказал имя идти в хранчускую землю».

Проговорив заговор до этого места, знахарь брал розгу и хлестал больного, говоря при каждом ударе: «Во имя отча… и сына… и св. духа… я от Нимы пришел… ступай (веснуха)… зноби ломай… суши… хранчуские души. Аминь»; и напоследок ударял хворавшего особенно сильно[275].

Не исключено, что и другие заговоры с описанием избиения лихорадок могли сопровождаться ударами по больному, чтобы прогнать из него болезнь. Сами больные тоже периодически угрожали лихорадке и приставляли к горлу нож, будто собираясь зарезаться[276]. Подобное лечение страхом практиковали и другие народы: в Китае лихорадку пугали каким-то чудовищным панцирем краба и портретами жестоких воинов[277].

Столь же часто у духов-лихорадок старались вызвать чувство брезгливости, чтобы они отстали от человека. Видимо, метод основывался на том, что «иродовы дочушки» некогда были изнеженными царевнами и не могут вынести вони, мерзости, нечистот, поэтому больного заставляли есть и пить все жгучее, горькое, едкое: куриную и рыбью желчь, золу, отвар полыни и фосфорных спичек (он к тому же зловеще светился в темноте).

К едким, острым, горьким лекарствам крестьяне вообще относились с пиететом и считали, что они лучше помогают.

В Рязанской губернии земский врач раздавал сифилитикам разведенную в спирте сулему для смазывания опухолей в заднем проходе. Лекарство было жгучее и поэтому очень нравилось мужикам. Говорили, быстрее помогает, особенно тем, кто много мажется.

Кузнец признался доктору:

— Уж очень хорошо помогает это последнее ваше лекарство. Я им намажу себе болячки на ночь, да всю ночь по ржам и бегаю.

— Ты, значит, уж очень сильно мажешь, ты бы полегче, — посоветовал доктор.

— Нет, так лучше помогает, скорей вылечишься.

— Зачем ты на ночь мажешь?

— А то днем-то увидят, как я бегаю по ржам. А очень хорошо! Пожалуйста, дайте еще этого лекарства!

«После мне всегда приходила в голову эта любопытная картина беганья ночью по ржам, и я стал предупреждать больных, чтобы мазали полегче, потому что, мол, это лекарство немного щипит», — писал врач[279].

^{Живые лягушки считались отличным средством от лихорадки.}

^{Kanyshev Andrey / Shutterstock}

Крепких лекарств в деревне хватало с избытком. Крестьяне от разных болезней пили йод, керосин, одеколон («водоколон»), купорос. Посыпали ветчину киноварью или хлеб мышьяком и ели эти своеобразные «бутерброды». Пили порох, растирались кислотой. Один знахарь мочил тряпки в азотной кислоте и прикладывал к спине больного, пока не прожег кожу с мясом так, что выступили остистые отростки позвонков[280]. Другому мужику посоветовали от желудочных колик растворить в кислоте четыре серебряные монетки и выпить. Мужчина сделал и через несколько часов скончался в мучениях[281].

Зная вкусы крестьян, знахари порой давали им воду не только заговоренную, но и специально горькую, щедро подсыпая туда перец, горчицу и добавляя редичный сок[282]. Отчасти из-за любви к горьким, вонючим и поражающим воображение снадобьям крестьяне не доверяли медицинским препаратам, особенно бесцветным и безвкусным. В деревне их считали обычной водой, которую доктора давали, просто чтобы от них отвязались.

В лечении лихорадки крепкие, противные и мерзкие средства нашли самое широкое применение. Гадости принимали внутрь, гадостями окружали больного. Лихорадящему скармливали тараканов, вшей и паутину. Его поили водой, которой промыли зад черной коровы, или велели целовать половые органы скотины («коровье согласие»)[283]. А в Нижегородской губернии в постель к лихорадочному клали отрезанные половые органы кобылы («сушеное кобылье место»[284]). Страдающему ознобом давали кипяченное с лягушкой молоко или грязную после стирки белья воду. Поили мочой: женщинам — мочу девочек, мужчинам — мальчиков[285]. Лихорадочного спаивали водкой так, чтобы стошнило, а затем рвотой мазали ему тело и лицо[286]. Не брезговали ничем: грязью, навозом, калом.

Все для того, чтобы духу лихорадки стало противно.

Гадости носили на шее вместе с крестом — на шнурке-гайтане.

К врачу в одной из южных губерний привели маленькую, опухшую и совершенно изможденную женщину с желтого цвета кожей. Из расспросов выяснилось, что она болеет уже пять лет, ее водили по знахарям и лекаркам, «по дедам да по бабкам», но без толку: она ни живет, ни умирает. Врач заметил у нее на шее связку амулетов, от которых шел нехороший запах. Попросил посмотреть. В мешочках лежали гнилая лягушка, иконка, флакончик с водой «со святых мест» и оригинальный, написанный карандашом заговор: «Рожденному, молитвенному, крещеному рабу Божию, помоги Господи! На море-океане, на острове Буяне есть на камне груша, на той груше гнездище; а в том гнездище три царевны — Хивря, Вивря и Олита. Хивря, Вивря и Олита! И спеняйте, и стягайте. По заповеди моей, слуги вы мои…»[288]

Здесь все неслучайно, в том числе лягушка. Живыми и мертвыми лягушками лихорадок отгоняли во многих губерниях. В Сызранском уезде лягушку ловили ночью в бане, зашивали заживо в холст и привешивали больному на шею, не объясняя, что там находится[289]. Впрочем, догадаться было легко: лягушка ворочалась. Одна интеллигентная женщина, отчаявшись от длительной горячки, по совету старухи повесила на шею такой мешочек с лягушкой. Не снимала почти пять дней. Спать не могла, потому что чувствовала, как внутри копошится амфибия. Лягушка за это время сильно ослабла, но не погибла. Больной ничуть не полегчало[290].

От лихорадки зашивали в мешочки и носили тараканов (живых и мертвых), змеиную голову, отрезанное левое ухо собаки, мертвую мышь, свиное рыло. Некоторые крестьяне душили веревкой кошку или собаку и вешали удавку на шею, тоже против лихорадки. Носили отрубленный у живой собаки хвост[291].

На шее крестьянина мог висеть целый музей оберегов, в основном от лихорадок.

В этой борьбе с лихорадками деревня не оставила без внимания запахи. Трясовиц выкуривали из домов, сжигая конские копыта, летучих мышей, сушеных лягушек, экскременты. Перед приступом больной ложился на навозную кучу или его засыпали горькой полынью, оставляя снаружи только нос.

И даже на фоне этих «средствий» кажутся невероятными советы пролезть сквозь тушу павшего животного, спать вместе со свиньей, убитой собакой или отрубленной головой кобылы. А чтобы наверняка отпугнуть лихорадку, рекомендовали принести в избу лошадиный труп и лежать с ним три ночи подряд. Уверяли, лихорадка будет страшно выть под окнами и плеваться в больного, но на исходе третьей ночи оставит его в покое[292].

От лихорадок пытались убежать. Чувствуя приближение приступа, сибиряки садились на коней и во весь опор скакали в поле. Уверяли, что лихорадка, словно дикий зверь, кидается в погоню, бросается на коня, «ревет и всяко преставляется», но если человек не испугается и будет ехать молча — бросит погоню и отстанет навсегда[293].

^{Больной лихорадкой. Рисунок В. Малышева, 1911 г.}

^{Бурцев А. Е. Полное собрание этнографических трудов. Т. 8. Заговоры и заклинания русского народа / из личного архива автора}

А вот попытки обмануть лихорадку обычно выглядели бесхитростно и, кажется, часто оканчивались неудачей. На воротах во двор или в избу крестьяне писали мелом: «Никого нет дома» или «Вчера приди». Говорили, что лихорадка, увидев надписи, им поверит и уйдет, причем окончательно. Ради обмана лихорадки больного обливали во дворе водой, после чего он шел в избу задом наперед. Лихорадка будто бы видела следы и думала, что хворающий куда-то ушел.

Наиболее интересны прятки с лихорадкой. Перед приступом человек забирался в печку, накрывался бочкой или закапывался в сено и сидел как можно тише. Некоторые рассказывали, что слышали, как лихорадка ищет их и ругается. Судя по этим рассказам, дух часто находил больных, причем тоже с помощью обмана. Другими словами, крестьяне нередко проигрывали в соревновании хитростью.

Несколько историй опубликовала дореволюционная газета «Казанский телеграф». Заметка рассказывает про вотяков (удмуртов), но можно смело утверждать, что такие же сценки разыгрывались в соседних русских деревнях.

Спрятался вотяк от лихорадки в погреб. Сидел долго, уже прошло время, когда должен начаться приступ, а мужик все боялся вылезти: вдруг лихорадка где-то рядом караулит? Неожиданно услышал, как кто-то кричит: «Пожар! Пожар!» Выскочил мужик, посмотрел по сторонам — никого нет, ничего не горит. И тут его зазнобило так, что зуб на зуб не попадал. Понял он, что кричала лихорадка.

Другой вотяк зарылся под солому в сарае. Пришла курица, принялась рыться в сене, будто чего-то разыскивая. Догадался мужик, что это лихорадка, почти перестал дышать. Наконец раздался голос жены: «Карп! Где ты? Скорее чайничать!» — «Здесь! Сейчас приду», — ответил мужик, и его затрясло. Потому что голосом жены его звала обманщица-лихорадка[294].

А вот история с русским крестьянином. Перед приступом он перевернул большую квасную бочку, залез под нее, а сверху велел налить воды, будто бочка стоит как положено и наполнена до краев. Слышит: пришла баба, ходит, приговаривает: «Умер, потонул, видно». Как назло, мужик чихнул. Баба пропала, мужик не выздоровел.

Лихорадочные притворялись другими людьми или покойниками: их клали под образа, как мертвецов. Один парень притворился мертвым в бане и будто бы слышал, как к нему подошла старуха и запричитала: «Ах, бедненькой, умер!»[295] На Вятке больного перед приступом вели в баню и накрывали белым покрывалом, чтобы лихорадка поверила: человек уже умер — и ушла[296].

Обманывать болезни пытались и другие народы.

В Китае больные меняли свои имя и фамилию, иногда по нескольку раз, чтобы наверняка запутать ищущих их демонов болезни[297]. Чукчи и коряки при эпидемиях устраивали подлинный хаос: давали мальчикам имена девочек, мужчинам — имена женщин и наоборот, при этом женщины привешивали себе бороды, а мужчины наряжались в платья. Все это считалось отличным способом обмануть злых духов[298].

Несложно заметить, что «матушку лихорадушку», в отличие от «матушки воспенки», не ублажали, за очень редкими исключениями.

Например, больной шел на перекресток и оставлял хлеб-соль со словами: «Матушка лихорадушка! На тебе хлеб-соль, а больше с меня ничего не спрашивай»[299]. Или шел ночью к реке, бросал в воду семьдесят семь зерен проса и приговаривал в рифму: «Сколько вас? Семьдесят семь! Нати вам по гостинцу всем!»[300] Мог отнести в лес и разложить на двенадцати пеньках двенадцать пышек, перед каждым отвесив по двенадцать поклонов[301].

Подобных методов записано немного. Большинство народных средств было направлено на изгнание лихорадки. И если они вдруг помогали, выздоравливающему порой снился новый сон: разъяренная женщина (или сразу несколько) грязно ругалась на него, плевалась и кричала, что уходит навсегда прочь[302].