Дурак. Книга 1

4. Сказ про дивных волшбарей-оборотней, что Берендеями зовутся (часть 2)

Медведь сидел на скамье, бережно перебирая лапами жилы на стареньких гуслях. Каждый раз, когда черный кривой серп когтя касался струны, над лесом разносился дивный перелив звука. Один, другой. Косолапый не старался наиграть сложный мотив, а лишь заставлял деревянный короб рождать эти чудные напевы, после чего замирал, навострив мохнатое ухо и долго вслушиваясь в растворяющееся эхо.

На этот раз чаща вокруг была нема. Не слышно было ни соловьиных трелей, ни щелканья сорок, ни резкого кудахтанья тетерева, словно все птицы тоже вслушивались в игру мишки, завистливо умолкнув. Не шелестел лес, не шумели травы, и казалось, что все вокруг послушно следует за тихим наигрышем, за настроением гусляра.

Кому-то могло показаться странным, что могучий обитатель лесов, нависнув бурой горой, восседает на лавке, словно человек, да еще и играет, но мало кто даже из давно усопших мог похвастаться тем, что бродил по сим чаровным местам. А про живых и говорить нечего.

— Любо тебе это дело, Сыч, — усмехнулись от сосен, и из-за тонкого шершавого ствола, будто из воздуха, шагнул на траву еще один медведь. Был он помельче и пожиже сидящего на скамье исполина. Даже сгорбившись над инструментом, хозяин завалинки был не ниже гостя. — А так и не скажешь.

И пришлый гость, слегка пританцовывая в такт игре, пошел кругом. Ох и удивился бы кто, коль увидел… ах да, про это мы уже говорили. Так вот — низкорослый мишка шел прямо. Он горделиво выпятил грудь и упер руки в бока цветастого яркого кушака. Ноги его, облаченные в красные заморские сапоги с загнутыми носами, то и дело с силой ударяли по земле, перескакивали с пятки на мысок, и с каждым движением гость ускорял танец. Он крутнулся вокруг себя, мотнул пегим загривком и с силой хлестнул ладонями прямо по ляжкам, разметал полы синего кафтана.

Замер, часто дыша.

Оборвался и напев, взвизнул жалобно сорвавшейся жилой, унесся прочь испуганным высоким вскриком. Громадный медведь аккуратно отложил гусли на лавку, пристроив их так, что ни одна струна не тренькнула, и посмотрел исподлобья на так и стоявшего в разухабистой позе гостя.

— Закончил валандаться? — холодно спросил он и обнажил внушительного вида клыки.

Пришлый понял, что его настроение не приняли, мигом подобрался, оправил кафтан, стряхнул с него несуществующие пылинки и, подойдя без опаски, присел рядом на скамью. По другую сторону от инструмента.

Помолчали.

Лес, будто не зная, чего ждать от чудных то ли медведей, то ли оборотней, застыл и боялся даже скрипнуть сучком или хрустнуть веточкой.

— Экий ты костеря[36], Сыч, — спокойно заговорил медведь поменьше. — Сколько веков тебя помню, а всегда такой. Хоть раз бы улыбнулся что ли. Разве что, когда бренчишь на своих самозудах, то другим становишься…

— Тебе, Вран, чего надобно? — грубо оборвал болтуна Сыч. — Языком почесать захотелось? Так ступай к Свале. Или еще куда.

— Еще куда нельзя, — задумчиво закивал головой собеседник хмурого медведя, потрясая множеством дивных кос, плетеных из шерсти по разные стороны от косматой башки. — Если я туда пойду, то меня тут не будет. А кто ж тогда тебя, кропота[37], доводить до бешенства станет, а?

И пегий заливисто рассмеялся, то и дело переходя на медвежий рык. Сыч же так и остался неподвижен, судя по всему надеялся, что шумный его братец вскоре уйдет. Однако тот и не думал о таком.

Перестав веселиться также внезапно как и начал, Вран сложил когтистые мохнатые лапы на коленях и покосился на великана.

— Мальчишка-то первый круг прошел.

В словах его крылась издевка, но такая неуловимая, что Сыч все не мог заставить себя разозлиться и лишь недовольно пробасил, стараясь изобразить безразличие:

— Тоже мне, круг! Даже самый распоследний душегуб в яму попавшему помочь может. А если уж выгоду почует или посулят ему награду, то подавно.

— Не скажи, мохнатик, — поцокал языком Вран и мимоходом ловко увернулся от пролетевшей оплеухи, способной разом срезать березку-трехлетку. — Если бы в яме был малец какой, дитятко невинное, тогда ты везде прав, а если чудище? Страховидло, какое каждому человеку противно, а?

Пегий вдруг придвинулся поближе и заговорчески зашептал прямо в ухо Сычу:

— Мне кажется, что калбея вообще выдумали! Ну не может из Небыли такая несуразица уродиться. Никак не может.

Бурый медведь, которого все же, видать, удалось расшевелить, с недоумением воззрился на брата и пробубнил:

— То есть как это не может? Ты… — И тут же зарычал зло: — Тьфу, пакость, опять заболтал ты меня! Говори, чего надобно? Не только ж позубоскалить явился. Хотя… с тебя станется.

Пегий часто закивал, отчего косы его зателепались взад-вперед обрывками канатов.

— Это ты прав, как всегда прав! — мягко, насколько мог позволить медвежий рык, сказал он. — На добро проверили, пора бы и отвагу испытать. А ты у нас в этом деле самый мастак!

Сыч долго думал, глядя куда-то вдаль, в зеленые заросли кустарника, а после рыкнул негромко:

— Пущевик?

— Пущевик! — Ликованию Врана не было предела. Он подскочил и выкинул такое лихое коленце, что не каждому бывалому скомороху было б под силу, а после от чувств хлопнул брата по могучему плечу. — Вот ты голова!

Бурый медведь только проворчал что-то невнятное, вновь взяв в руки гусли.

И над лесом опять понеслись звонкие переливы.

Истошный девичий крик разнесся над лесом. Взвился меж верхушками деревьев, распугав птиц, заметался среди листвы.

Отер, что до того бездумно топал все по той же тропе и порядком уже впадал в дрему, разом остановился, и дядька, слегка замешкавшись, чуть не ткнул тому острием копья в спину.

Оба прислушались, не показалось ли, не почудилось? Но нет, почти сразу крик повторился.

Глянув через плечо на спутника, юноша скривился так, что его жидкие еще усы встопорщились в разные стороны:

— Не кажется тебе, друже, что в этом лесу девок больше, чем на русалочьих купаниях?

— И все в беде, — хмыкнул тот в ответ. Впрочем, пока что они не торопились спешить на выручку незнамо куда, искренне полагая, что чудные чащобы в очередной раз норовят заморочить голову.

И впрямь, после того, как они пересекли границу этих злосчастных Туга Чащоб, не проходило и дня, чтобы не свалилось на них какого злоключения. Сначала охотница эта дикая, с огнем изумрудным в очах бешеных. После — коротышки эти, что ей то ли родней приходились, то ли еще кем, что на добро ответили подлым коварством и хотели Отера то ли подчинить, то ли хворью какой одолеть. У-у-у, гады! Дальше вообще уже странное пошло — заместо осени лютой лето красное настало, а там уж и яма эта дурная с чудищем хамоватым. Ушастый небыльник так и сбежал, даже не поблагодарив толком. Хоть бы кивнул что ли. Так что нет уж, мы подождем, взвесим все тщательно, обмозгуем.

Между тем крик, то и дело взлетающий над округой, уже так наполнился болью и отчаянием, что молодец не выдержал. Потоптался, в нерешительной тревоге поозирался и, выхватив меч, кинулся в дебри. Туда, откуда по его разумению доносились вопли.

Дядька проводил парня усталым взглядом и буркнул:

— Зарекалась ворона говно не клевать.

После вздохнул, перекинул копье на плечо и двинулся следом.

Картина, открывшаяся вывалившемуся из зарослей Отромунду была самая жуткая. Среди мрачного бурелома, который взялся невесть откуда в этом чудном солнечном лесу и смотрелся здесь как пятно смолы на рукаве князя, происходило побоище.

Точнее оно, судя по всему, подходило к концу, потому как силы сражающихся выглядели неравными.

С одной стороны были остатки телеги, разваленной в мелкую щепу несколькими ударами, да самого хрупкого вида девица с рыжими, как спелая тыква, волосами. Именно она и издавала истошные вопли, забившись в узкую земляную щель меж развороченных корней, и неуклюже махала ножиком.

За другую сторону же выступал самого жуткого вида то ли пень, то ли коряга, развороченная в разные стороны так, что напоминала гигантского мизгиря. И одного взгляда на эту тварь хватило, чтобы понять весь ужас несчастной девицы. Корча, сплошь покрытая черной корой, больше похожей на чешую, медленно ворочалась. Она силилась достать то одной, то другой корявой веткой-лапой свою жертву, схватить, обвить, сломать и уволочь к себе в дупло. Да и походила эта дырка позади (на спине?) чудища больше на раззявленную пасть, что была обрамлена острыми кривыми сучьями-зубами. Иногда казалось, что стенки провала движутся, жадно жамкая, требуя жертву.

Среди сочной зелени и пения птиц, которым никакие беды были нипочем, эта картина смотрелась еще более дико и страшно.

Пока юноша, выхватив ржавый меч, внезапно решил задаться вопросом, а куда делась лошадь (в самом деле, не сама же девчушка впряглась в телегу), чудище весьма преуспело в своем черном деле. Махнув одной веткой, чтобы отвлечь внимание, оно запустило по земле один из корней-побегов. Древесный кнут юркнул в укрытие, мигом обвил ногу девицы и с силой рванул, разом вытащив ту наружу.

Над поляной вновь разнесся такой душераздирающий визг, что Отромунд встрепенулся и, выбросив из головы лишние раздумья, прыгнул вперед. Мало ли, что он там говорил про спасение красавиц, если человек в беде.

И началась сеча!

Ах, если бы это видел какой-нибудь проезжий гусляр или сказитель-странник. Как бы мог он воспеть сие сражение, как бы сложил в дивные строки ратный подвиг молодого сына купца, во всех подробностях расписав его! Поведал бы и про отвратность лесного пущевика, чудища лютого, дикого, которого даже бывалые ратники обходили стороной. И про отвагу славного юноши, что не убоялся выйти раз-на-раз супротив могучего ворога. И красу неземную девицы ясной, словно солнышко, с волосами цвета молодой рябины, станом лебяжьим… А что болтается она вверх ногами, словно кукла, да верещит, что твой порось, а по личику грязь со слезами размазаны так, что больше на кикимору походит? Ну так, други мои, в том и великое искусство сказителя — подметить то, что надо, а что не надо, не подмечать. Аль кто из вас может припомнить повести, как князь три дня животом после сморчков скорбен был?

То-то же!

Увы, но не шастают по Туга Чащобам гусляры. В отличие от девок. Шагу ступить нельзя!

А тем временем битва была уже в самом разгаре. Отер ловко уворачивался от хлещущих со всех сторон веток и корней, рубил наотмашь, от всего сердца. Дядька, забравшись с тылу, без устали тыкал копьем в ствол коряги, что, однако, не давало никакой пользы. Злобная тварь даже и не думала отпускать свою добычу, медленно несла ее за ногу над головой молодца прямиком к страшно чавкающему дуплу. Другие же конечности пущевика тем временем отгоняли воинственную помеху.

Хоть Отромунд и отсек несколько веток, что свалились к его ногам и тут же обратились в труху, но он все не мог добраться до того самого корня.

Один кувырок, второй, взмах меча, и очередная палка отлетает в сторону, но этого мало, чудовищно мало. Совсем уже отчаявшись и понимая, что начинает выбиваться из сил (коряга задала сражению очень бойкий темп), Отер вдруг в чехарде извивающихся сучьев, почти у самого основания чудовищного пня, что уходило прямо в землю, приметил блеск. И юноша поначалу решил, что почудилось, что пот, скатившись с брови, заискрил на реснице, но вот снова. Теперь он явно видел это!

Там, в глубине коры, под надежной защитой зыркало по сторонам белое буркало. Глаз!

Лихая мысль пронеслась в голове юноши быстрее молнии, и он, в очередной раз махнув наугад мечом, выхватил из-за пояса топорик и швырнул, целясь прямиком в зловещее око.

Честно сказать, лишь спустя миг после броска юноша успел вспомнить, что он не ахти какой был метатель, и вероятность того, что орудие его удачно сумеет преодолеть все эти мечущиеся из стороны в сторону заросли, была невероятно мала, и что…

Он попал.

Сквозь непрекращающийся уже визг девицы и треск коры он явственно услышал влажный хруст врезающегося в плоть железа. И вот тогда юноша понял, что рыжая краса верещала еще очень тихо, потому как парня буквально отбросило прочь от страшного ора, похожего на скрежет раздираемой древесины вперемешку с грохотом камнепада. В судороге пущевик стал размахивать ветвями наугад, хлеща воздух, землю. По всему его черному телу проходили волны крупной дрожи, а чудовищная пасть-дупло широко распахнулось, словно в крике. Корни его разжались, и девица с почти заглушенным теперь визгом, улетела в ближайшие заросли можжевельника.

Отброшенный волной Отер прокатился по траве добрых двадцать локтей, и лишь березонька, родная русская березонька остановила его, ласково приложив по затылку. В голове зашумело, а во рту появился противный соленый привкус.

Мотая головой и пытаясь прийти в себя, молодец поднялся и осторожно пошел обратно к месту битвы. Меч, который в этот раз юноша умудрился не выронить и нигде не оставить, он держал отведенным для удара.

Пущевик уже почти не двигался, мрачной махиной застыл среди бурелома. Только теперь юноша с запоздалым ужасом разглядел, что в лесной нечисти было никак не меньше двух саженей, а длинные ветви, что валялись по земле дохлыми гадюками и того больше.

— Дядька, живой? — крикнул Отромунд. Он безуспешно пытался выровнять дыхание и утирал льющийся по лбу пот.

Его спутник, который показался из-под еще подергивающегося громадного корня, лишь махнул рукой.

— Это ладно, это добро, — пробормотал молодец себе под нос и стал вглядываться в заросли, куда еще недавно улетела рыжая девица.

Подождал.

Однако оттуда не было никакого шевеления или даже звука.

— Ау! — позвал парень с замиранием сердца. Неужто расшиблась? Крепко ее пущевик кинул так-то. Но не успел Отер и шагу ступить к можжевельнику, как оттуда раздалось насмешливое:

— Спас ты меня, добрый молодец. Век помнить буду!

И почти сразу из зеленых веток выпорхнула дикая горлица, взметнулась к небу, сделала круг над поверженным чудищем и скрылась в ослепительных лучах солнца.

Само собой, в чаще никакой девицы не оказалось и, порыскав там с четверть часа, Отер и дядька не обнаружили никого. Только колючей трухи за шиворот набрали.

Выбравшись обратно к черному пню, молодец долго и зло отряхивался, ворча:

— Чтобы я еще раз… Пальцем не пошевелю! — Он вдруг замолк, повернулся к стоявшему неподалеку спутнику, жевавшему ус, и сказал сурово: — Есть у меня подозрение немалое, что это уже не морок, это уже какая-то сказка! И мы с тобой в нее влетели с разбегу, как в… ну ты понял.

Мужик ткнул древком копья в землю, долго смотрел на неподвижное солнце и наконец согласно кивнул.

— Говорил я тебе, Сыч, не бывать случайностям в нашем царстве! — мягкий голос слегка протянул последнее слово так, будто его владелец решил вдруг сладко потянуться, размять косточки.

— Погоди голосить, Вран, — в ответе сквозила легкая досада, хоть говоривший и старался всеми силами придать себе бесстрастности. — Раз любишь ты устраивать проверки, то и помнить должен, что всегда три испытания. Последнее на что у нас, не подскажешь?

Невидимый собеседник долго не отвечал.

Сыч не торопил. Разом вдруг появившись посреди леса и встав на самом краю небольшого овражка, он заложил большие пальцы за ремень, щедро украшенный серебряными бляхами. Обычный человеческие пальцы, разве что слишком уж покрытые темным волосом.

Вдохнув полной грудью, крепкий плечистый мужчина глядел в синее небо и слегка щурился. Из-под нахмуренных густых, косматых бровей на мир взирали голубые льдистые глаза. Были они под стать голосу своего владельца. По льняной, расшитой голубыми узорами, рубахе пробежала череда солнечных зайчиков и долго возилась в густой бурой бороде, играя бликами на золотых кольцах, схвативших две косы. Сыч никогда не любил заплетать их, но уклад берендеев никак нельзя было нарушать. Как там любил говаривать Вран — порядок у нас, на том и стоим.

Еда заметно усмехнувшись, здоровяк тут же насупился, дабы случайно не показать свою улыбку явившемуся прямо из звенящего летнего воздуха стройному черноволосому мужчине. Коль приметит, то все, век будет подзуживать да подтрунивать. Без преувеличения, век и будет. А может и два.

Чернявый гибкой походкой подошел к Сычу и встал рядом. Был он на добрую голову ниже бугая, и со стороны могло показаться, что матерый медведь стоит рядом с молодым, но только на миг. Нет, просто два мужчины посреди леса, исходящего гомоном.

— Так что? — повторил Сыч. Явно решил додавить. — Пущевика я тебе знатного сладил, теперь твой черед. Что там?

Вран, с которого уже слетела изрядная толика веселости, нехотя проворчал:

— Испытание на ум.

И Сыч не сдержался, позволил себе довольно хмыкнуть:

— Все еще считаешь, что сама судьба ведет молодца через наши земли?

— Коль провалит загадки, и ты обратишь его в медведя, — вдруг вновь повеселел чернявый, — знаешь, Сыч, ведь это тоже судьба.

И он расхохотался, звонко хлопнул разом помрачневшего брата по спине.

[36] Костеря — брюзга.

[37] Кропот — ворчун.