Дурак. Книга 1

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 3)

А Вересы были не такой уж маленькой деревенькой, как могло показаться на первый взгляд.

Еще не острог, и уж тем более не град стольный, но изрядно раскинулось урочище меж полей и лесов, на добрую версту вширь. Оно и понятно, места здесь хожие на торговые пути и бойкие на промысел, да и река не сказать, чтобы далеко. По зиме, понятно, когда лед встал, то не особо в пользу, кроме как рыбу в проруби поудить, а вот в остальное время водный путь с севера на юг. Тут тебе и торговцев приютить уважить, и речным братьям приют сыскать. А уж те в долгу не останутся, понимают ватажники, что с местным населением лучше лад иметь. Укроют, коль беда какая. А потому насчитывали широкие Вересы уже без малого дворов сорок. Обзавелись и крепким частоколом в два мужицких роста, и дозорными башнями, и даже небольшим торговым рядом. Да и избы-домишки простых людей обросли давно где пристройками, а где и вторым этажом — разживался, жирел люд местный. Была в том заслуга покойного головы или же справных торговых дел, не суть важно, но в том, что именно Вересы попались на пути нашим путникам, то оказалось большой удачей. Могли бы зимовье и в каком захолустье коротать на три избы и курятник.

Такая жизнь, почти острожная, шумная, суетная была близка Отеру и освоился он быстро. По нраву пришелся он и боярину Цтибору, а потому в свободные часы пропадал в хоромах последнего, сиживая за столами со знатными селянами да с военными мужами. Стал он в урочище своим, но и спрос был как со всех. Впервые, наверное, к Отромунду относились как к мужу, хоть и молодому, но порядком уже повидавшему. И лестно, конечно, парню было то необычайно. С головой ушел он в выполнение дозорных обязанностей, которые, надо сказать, оказались не такими уж и обременительными — знай себе, как звякнет у ворот колокол, иди в окрест вдоль частокола да высматривай, чтобы какая погань или подозрительные людишки не пробрались. Чтобы тати в мирное селение не лазали. Тут уж не нужно было особой ловкости иметь.

Прошло уж больше месяца с тех пор, как путники прибились на постой в урочище, и как-то сама собой жизнь вошла в размеренную колею. Молодец, с усердием и тщанием блюдящий свои обязанности по ночному дозору, днем или отсыпался в выделенном ему углу, или же сиживал за братиной у Цтибора.

Бирюк же, по обыкновению своему сторонящийся всяких сборищ, подался в охотники. Пропадал почти все время в окрестных чащах. То ли силки проверял, то ли зверя загонял.

Виделись они редко, каждый занят своим делом. И напоминало это их прежнюю жизнь в Опашь-остроге, когда лишь иногда в вечерние часы или же после какой досады прибегал юноша к развалине на болотных окраинах в гости к дядьке. Только теперь вместо покосившейся хижины была сгоревшая башенка. Такие же руины, если разобраться.

Дни текли, становясь похожими один на другой.

Отгуляли всем селом зимний карачун, шумно и весело прогоняя холод. Ох и набегался тогда Отер. Носился как молодой петух по всем улицам с зажженным факелом, размахивал им и по обычаю приговаривал: «Пусть зима будет снежной, чтоб земля была щедрой!» И пока мимо него мелькали яркие всполохи огней, силуэты людей, пока слышались вокруг укладные песни да «добрилки», жалел юноша, что так не любит дядька подобных гуляний. Часто не хватало парню родной души рядом, но все понимал он. Как говаривал тятя — у каждого свое нутро, и под себя другого не переделать. Да и чего уж, взрослые мужики все же, каждый своим занят. Один в темных лесах на охоте, а другой вот… бегает с факелом, причиталки выкрикивает.

Тоже, между прочим, дело нужное.

Лес Лесом, раскол расколом, а все же с Небылью в ладу хоть как стараться надо быть. Разобидятся духи, станет сухая да ветреная погода, а там и отзимок[46] пожалует. А уж коли неурожай оттого случится, то вообще беда. Так что уж лучше и с огнями побегаем, и по углам домов еловые ветки развесим, и к истуканам предков гостинцы поднесем. Пусть приглядят за урочищем.

В среду, за два дня до праздника Обсыпа (юноша все еще не устал удивляться обилию разного рода гуляний в этих краях и даже не пытался их запомнить), Отер сидел на завалинке подле ворот у подворья дружинника Цтибора и коротал время до дозора, слушая рассевшихся тут же мужиков. Большая часть домашних и ремесленных дел уже слажена, а потому можно было и языком почесать, пока не докричатся бабы на вечерю[47].

Юношу слегка клонило в сон, а потому на бормотание селян он обращал внимание вполуха. Все больше глазел на расписные ставни в тереме напротив.

Гомон голосов обволакивал, баюкал.

— … Как пить дать нечистая! — проворчал Емя, крепкий плечистый мужик с бородой-лопатой. Конюх десницы. Он поелозил на завалинке, сложенной из нескольких древних бревен и подался вперед, зашептал: — Пращуры, видал, слезами изошлись…

— Баба твоя слезами изошлась, когда ты портки снял, — отмахнулся здоровенный русый детина, сидевший на колоде напротив Еми. Отер видел его пару раз на народных гуляниях, и был он самым знатным кулачным бойцом в округе. Да вот только имени юноша все никак не мог упомнить. То ли Сцебр, то ли Сверг.

Мужики взорвались хохотом, и обиженный Емя, который явно побаивался молодого нахала, только пробормотал:

— Зря смеешься. Настаська, которая у хозяина при кухне обитается, давеча говорила, что у колодца судачили, будто по утру на идолах пращуров видели слезы, льдом схватившиеся. Прямо по ликам деревянным! — И он провел короткими кривыми пальцами по щекам, показывая, где именно текли слезы на идолах.

Многие из собравшихся притихли. Хохмы хохмами, а коль знамения дурные пошли, то явно дело нечисто. И только русый здоровяк не сдавался:

— Небось с ночи ветром с реки нанесло капель, они на морозе и застыли, а ты, лошадник, сразу с бабами ко-ко-ко. Этак, глядишь, и чепец тебе надо будет носить. А там и до свадебки дело дойдет. Жениха тебе сыщем!

В этот раз хохот был изрядно пожиже, а нахмуренный Емя только бросил злой взгляд и спросил ехидно:

— Да я бы, может, и пошел за кого, коль был бы молодец достойный. Может твой друг Хляся согласился бы? Только где он?

Наступила тяжелая тишина. Все смотрели на поверженного здоровяка, на котором не было лица. Меткий, жестокий удар конюха попал точно в цель. Дело в том, что тот самый приятель русого верзилы пропал уж три дня как, и не было от него ни слуху, ни духу. Всю округу истоптали, все закоулки да овраги осмотрели. Даже прошлись баграми в полыньях на реке, может по ночи угодил туда, но нет. Все было тщетно. Пропал Хляся. Однако ж и мертвяком не возвращался, не оборачивался.

И то было втройне страннее.

Меж тем Емя, довольный своей победой, продолжал:

— И ведь припомните, люди добрые, что не один такой был Хлясь, уж прости мне такие слова друг Свабр, — русый детина только коротко кивнул, совсем скиснув, а Отер про себя отметил, что точно, Свабр. Ох и имена здесь, конечно. Конюх же подался вперед еще больше и продолжил: — За последний месяц троих не досчитались из наших уже. Да все молодые, крепкие. Хоть сейчас в дружину! А сгинули без следа.

— Может, счастья пошли искать или в ватажники лесные подались? Нашли какую сарынь[48] да прибились к ней, — пробормотал кто-то, но вышло то так неуверенно, что Емя лишь отмахнулся. Не довод, мол.

— Помяните мое слово, — страшным свистящим полушепотом заговорил он вновь. — Недоброе это дело. Нечисто здесь что-то, ох, нечисто!

Мужики подавленно умолкли. Слышно было только, как похрустывает наст под лаптями да шумно дышит поверженный Свабр. Давящее, гнетущее чувство незримой беды опустилось к воротам у хором десницы Цтибора.

И в голове каждого роились тревожные мысли. Кто следующий? Не мой ли старшой?

Ох, чуры, спасите да уберегите!

— Тьфу, нагнали тоски на ночь глядя, — зевнул и потянулся Отер, соскакивая со своего насеста, большой старой бочки, невесть когда и зачем поставленной тут. — Теперь с такими мыслями в дозор идти.

Он дернул полы зипуна, поправил свою замечательную алую шапку, проверил меч и гордо прошествовал мимо совсем раскисших мужиков. Прихватив ладонью горсть снега с ближайшего плетня, юноша с силой растер белую крошку по лицу, чтобы очнуться. Радостно взвизгнул и, отфыркиваясь, добавил:

— Нечего вам себя домыслами изводить. Вот придет беда, тогда ее и мечом. Хрясь! — И молодец сделал рукой резкий рубящий удар, видимо, показывая тот самый хрясь. После чего засмеялся и пошел вниз по улице, к воротам.

— Так ведь… — еле слышно подал голос Свабр, глядя себе под ноги. — Уже пришла, выходит.

Вечер потихоньку уступал место ночи.

По обыкновению ранние зимние сумерки уже копились по углам, таились меж избами и амбарами, копошились под опорами частокола. Небо нынче было чистое, и на сереющем небосклоне уже зажигались первые блестки звезд. Отер, невольно засмотрелся на них и чуть было не угодил в канаву. Негромко выругавшись, не хватало еще измараться по самые уши, юноша дал себе наказ быть внимательнее и не отвлекаться по пустякам. Все же не на гуляниях праздных — службу несет! Так он и двинулся дальше, насупившись, сведя сурово брови почти к самой переносице и грозно зыркая по сторонам. Ни дать, ни взять — гроза татей.

Правда невольно юноша поймал себя на мысли, что за все то время, что ходит он обороной вдоль границ урочища, за все вечера-ночевья его дозора ни разу он не встречал не то что душегубов, а даже завалящих воришек или хмельных молодцев, охочих до драки.

Тихо было, ладно кругом.

И то было очень странно молодцу, поскольку, как житель острожный, знал он не понаслышке, что в любом селении, что больше трех домов, уже обязательно найдется кто со своей корыстью. Не бывает так, чтобы целая деревня, и все как на подбор славные люди. Даже до раскола такого не было. Старик Гахрен, помнится, так и говаривал, мол, мир-то поменялся, а народ нет. А то, что в сердцах чуть больше злобы да недоверия стало, так то всегда такое в тяжкие времена. Понимать надо.

Юноша расправил плечи и важно продолжил дозор. После таких размышлений чувствовал он себя зело умным. Вон как завернул, не хуже какого мыслителя. Помнится, видел он однажды, приезжал в Опашь такой из стран далеких. Долго и нудно баял что-то на соборной площади, да только Отромунд совсем младой тогда был, не понял ничего. К тому же сильно отвлекала от заумных речей крапчатая утка, что постоянно ходила под ногами и прямо-таки напрашивалась на хороший пинок. А потом уж не до того было, потому как сволочная птица в последний момент увернулась из-под ноги с гневным кряканьем, а вот та самая нога угодила прямиком по пухлому заду бабы Галены, известной склочницы. В общем, не удалось дослушать мыслителя тогда юному Отеру, бежать надо было. Но осталось вот в памяти, как говорил умный человек — длинно, кручено, как пальцем важно в небо тыкал.

Остановившись, молодец попробовал несколько раз повторить жест мудреца. Вертел рукой, надувал щеки и воздевал длань. Даже глаза пучил для пущей важности.

Пока неподалеку не раздался звонкий смех.

Смешавшись и не зная, то ли выхватывать меч, то ли прыгать в укрытие, Отер громко крикнул. При этом он постарался придать голосу самые угрожающие интонации:

— А ну, кто там балует? Покажись! — И добавил для важности: — Дозор Верес, выходи из сумрака!

Смех смолк, как показалось молодцу, испуганно, но вскоре из-за бревенчатой стены ближайшего овина показалось девичье личико. Весьма милое личико, на котором не было и тени страха. В неверном уже свете парень смог разглядеть хохотушку. Сразу в ней узнавалась та неуловимая стать, что в один миг отличает девчушку простолюдинку от помещичьей или, тем более княжеской дочки. Отер не знал, то ли от породы, то ли от науки как себя подать, которой сызмальства учили многочисленные няньки и пестуны любую знатную девку, но хватало одного взгляда, чтобы все понять. К тому же на незнакомке были очень богатые одежды — длинный, в пол, сарафан на меху, шитый чудными узорами. Такой дивной работы парень не видал даже на нарядах Избавы. Широкая, в серебро, накидка струилась с узких плеч. На голове покоился небольшой чепец, возвышаясь серпом над черными как вороново крыло волосами. Длинная коса ниспадала до самой земли и даже слегка волочилась по снегу, отчего самый кончик ее был покрыт ледяной коркой. Крохотные ладошки девушка прижала к груди, притворно смущаясь, а на парня в упор смотрели ясные серые глазища. И не было в них скромности да испуга ни на грош.

Отер совсем растерялся, что-то стал мямлить, постукивать себя кулаком по бедру, не в силах оторвать взгляда от девицы. Весь мир вокруг него стал каким-то однообразным, слипся в общий сумрачный ком, растворялся. И лишь посреди этой мешанины стояла она. Светлая, крохотная, ладная, словно лебедь.

— К-красавица, — неимоверным усилием молодец собрал невнятные звуки в слова и хрипло просипел, — ты бы…

— Снежка, — кивнула девица и, слегка потупившись, вновь хихикнула.

— И это тоже, — невпопад сказал юноша, совершенно не понимая, что несет. — Ходить здесь не след!

— Отчего? — искренне удивилась та и вздернула бровки.

Отер опять замялся. В голове крутился вихрь обрывков мыслей, нескладных фраз и слов. Попутно из этого хоровода выныривали некие куски, чтобы тут же быть увлеченными обратно. Молодец замотал головой, не понимая, что происходит. Что за морок такой, чуры вас всех подери. Будто браги перебрал.

Взяв себя в руки и для того даже пребольно ущипнув себя украдкой за ногу, Отер подбоченился, насупился и пробасил:

— Оттого, что подле частокола могут всякие душегубы да тати таиться!

Девица игриво уперла руки в бока, явно передразнивая юношу:

— Навроде тебя?

— Навроде ме… — важно начал Отромунд, но вовремя спохватился, задохнулся от негодования и чуть не прокричал. — Нет! Я тут для укорота поставлен. Самим десницей! Ясно?

И только теперь в его голове возникла запоздалая мысль, что вряд ли бы знатная девица так запросто бродила бы по окраинам на ночь глядя. Не отпустили бы родичи. А потому велика была вероятность, что где-то неподалеку обитаются братья, дядья. Те за недозволенную беседу с красавицей могут и кистенем аль дубьем приложить. И будут в своем праве. А уж потом разбираться станут, кто там где дозором ходил. И впрямь — поставили тебя обходить кругом селение, так и топай себе, на беседы не отвлекайся.

Совсем уже внутренне распалив себя, Отер угрожающе прорычал:

— Час поздний. Домой иди, девка!

Сам себе он в этот момент казался очень грозным.

Илья-богатырь против орды псоглавцев, не меньше.

Однако на Снежку это не произвело должного впечатления. Она лишь пуще прежнего развеселилась и, обойдя плетень, встала прямо на пути молодца. Тряхнула головой так, что черная коса промела по тропинке след.

— А ты мне не старший братец и не тятя, чтобы указывать! — В звонком ее голосе промелькнули властные нотки. — Ишь какой! Думаешь, раз статный молодец, то все можно?

Юноша вновь смешался и опустил глаза. Стал что-то разглядывать на черных ледяных досках. Вот кликнет сейчас дядьев, наябедничает… Но девица быстро сменила гнев на милость, и над частоколом да ближайшими избами разлетелся знакомый звонкий смех.

— Ладно, храбрец, — наклонила она голову чуть набок и оценивающе оглядела парня. — Не серчай, не хотела я тебя смущать. Ты, как я посмотрю, в наших краях новый, пришлый. Не видала я тебя тут по осени.

Отер украдкой зыркнул на Снежку и промямлил:

— С месяц мы здесь с дядькой, на зимовье прибились.

И он подумал, что тоже раньше не видал эту девицу. Точно не видал, потому как непременно б запомнил такую красу. Вересы хоть и крупное селение, да все же за то время, что обитались здесь, уже всех местных повидал. Хоть не со всеми ручкался, но в лицо знал. А девка, небось, недавно возвернулась. Может в град ездила с родней, вот и не довелось встречаться.

Отер поймал себя на мысли, что уже продолжительное время молчит и совершенно нагло разглядывает девицу. Та, впрочем, совсем не стеснялась и, кажется, даже слегка вертелась, будто показывала себя со всех сторон.

Ох, лиса.

— Прибились — это хорошо, — кокетливо промурлыкала она. — Места у нас добрые, люди приветливые.

Девушка двинулась мягкой, плывущей походкой прямиком к молодцу. Прошла мимо, совсем рядом, так, что парень ощутил ее легкое дыхание. Глаза девушки неотрывно смотрели прямо на несчастного Отера, искрились легкой насмешкой.

— Может и останетесь, — ласково шепнула она почти на ухо, привстав на цыпочки. Оказалась она ниже рослого юношу на целую голову. — Рада была повстречать тебя, безымянный молодец. Надеюсь, доведется еще свидеться. Очень надеюсь.

Ошарашенный юноша, совсем сбитый с толку, глядел в никуда, но вдруг спохватился и обернулся:

— Отромунд! — выкрикнул он запоздало, однако девицы уже и след простыл. Только виднелись на припорошенных снежком досках следы крохотных узких сапожек. Просеменили цепочкой прочь и скрылись за поворотом.

Парень еще долго стоял посреди околицы под нависающей стеной частокола, и на лице его бродила глупая улыбка.

В груди, несмотря на вечерний мороз, разгорался пожар.

[46] Отзимок — поздняя холодная весна.

[47] Вечеря — ужин.

[48] Сарынь — сброд, ватага.