Дурак. Книга 1

3. Сказ про девицу лесную да долю злую (часть 1)

— Вот же… тати небыльные!

Юноша часто дышал, жадно глотая воздух ртом. При этом он то и дело оборачивался назад, туда, где бескрайним желто-белым морем колыхалось поле. Но опасения его были напрасны — среди высокого дикого ковыля не виднелось никакого движения, и вскоре молодец, шумно сглотнув, громко рассмеялся. То ли от облегчения, то ли чтобы скрыть от спутника собственный испуг.

Дядька же, его верный провожатый, лишь слегка хмыкнул в бороду. Всегда спокойный, он, казалось, не придавал особого значения никаким бедам и злоключениям. И после недавней перепалки с богатыршей, где Отромунд видел чуть ли не впервые разъяренного, лишенного обычного бесстрастия, пестуна, тот быстро вернулся к привычному покою. Лишь, как водится, пожимал плечами или усмехался скупо.

Как ни странно, но это успокаивало Отера, потому как было сие поведение обычным, родным что ли. Тем самым дядька словно давал знать — это не беда, это сладим, малой! И сразу на душе становилось тихо. Сладим, значит!

Не беда!

Немного успокоившись, парень теперь с благоговением взирал на темную стену леса, возвышающуюся прямо перед путниками. Могучие дубы-исполины богатырями стояли в ряд, словно защищая внутренний покой великой чащи от внешних посягательств. Ощетинились копьями-ветвями, прикрылись еловыми лапами, словно щитами, встали на вечный дозор. Юноша, который не высовывал за всю жизнь носа дальше окрестных острожных перелесков, чахлых и редких, теперь пребывал в оцепенении, настолько высокой и древней виделась ему эта дубрава. И понять его было легко, потому как даже бывалые путники или витязи-охранцы, что не страшились ходить по неспокойным далям Руси, и те всегда с трепетом проезжали подле границ Туга Чащоб, самого старого и обширного леса всех окрестных земель. Знающие люди говорили, что лет этим местам было столько, что помнили они не то, что богатырей, но и времена, когда гуляли спокойно по землям этим древние сущности: полозы великие да чудища невиданные.

«Хмм, будто сейчас не так, — подумал юноша, с открытым ртом воззрясь на уносящиеся ввысь могучие стволы деревьев. — Вон, шастают себе преспокойно. С каждым приезжим торговым обозом на рынке только и слышится, мол, а вот в Жирках объявился Соловей-Разбойник, аль что окрестности Радоши терзает Змей невиданный, трехглавый, или… Словно все те твари, что давно уже остались лишь на устах сказителей да в закорючках на берестах мудрецов, решили возвернуться в мир Руси!»

От недобрых дум парень нахмурился.

Тятя, помнится, не раз рассказывал, что когда-то не было такого разгула. Только вот сам юноша взять подобное в толк не мог, потому как всю свою жизнь, все то время, сколько помнил он себя от бесштанного детства, было так и никак иначе. А потому с трудом верилось ему и в добрый мир, и в безопасные дороги без нежити, и в лад меж людей, и в нечисть дикую, что помогает в пути.

В последнее особенно, потому как именно от этой напасти теперь и приходилось уходить путникам, норовя спастись под защитой леса…

А ведь недурно дорога поначалу складывалась после нежданной встречи с мертвой девой-воительницей. Хоть и спешил Отер, поторапливал дядьку, потому как очень уж он страшился, что мстительные умруны захотят нагнать и покарать дерзкого юнца, нарушившего их черные дела. В то, что мальчишка с ржавым мечом и мужик преклонных лет смогут обороть нескольких колдунов со сворой дохляков да еще и пару павших поляниц впридачу, молодец не мог поверить даже в самых смелых мечтах. Бегло шли они прочь, забирая круто на юг. Там, как полагал юноша, должна была после чащоб начаться дорога на Ишем Град, а там уж…

Неведомо теперь, когда сбились с нужных тропок непутевые странники, однако ж вместо дороги предстало перед ними вдруг дикое поле, да такое долгое, что и не видно было конца-края ему. Грань жухлого разнотравья упиралась на горизонте в мутное пасмурное небо.

Порешив, что где-то через эту степь может и проходить заветный тракт к городу, путники двинулись вперед. Все лучше, чем по оврагам лесным блуждать да на умрунов всяких нарываться. С тем и пошли.

Однако не прошло и трех часов, как их настигли луговички.

Мелкая пакость, хоть и не особо опасная, оказалась весьма докучливой. Сначала коротышки пытались стащить у Отера котомку, и хоть в ней не было уж почти ничего ценного, но не дарить же хорошую вещь каждому встречному. О чем и было выкрикнуто вслух куда-то в колышущиеся травы. И это, видать, крепко задело небыльников. В течение следующего получаса они трижды пытались сначала уволочь заветный меч юноши, а после так вообще перешли от безобразия к враждебности. Обрядившись в страшные деревянные маски, то и дело выскакивая из своих укрытий, мелкие пакостними норовили ткнуть парня небольшими, не крупнее колышка, копьями. И хоть было от того мало гибельной опасности, однако ж приятного тоже было немного, не говоря уже о том, что про покой можно было забыть напрочь. Когда же пара острых наконечников все же нашли свою цель, чувствительно ткнувшись сначала в бедро юноши, а там и в седалище, то выяснилось, что не так и безобидны были нападки коротышек, как могло показаться на первый взгляд. Места уколов почти сразу стали неметь и при этом нестерпимо зудеть и стало ясно, что пакостники смазывали свое оружие какой-то дрянью. Небось, у шишиги-зельеварки разжились, злодеи полевые!

Делать было нечего. Бороться с выскакивающими и тут же ускользающими в траву малышами не представлялось возможным. Не вырубать же все поле, в самом деле, а потому юноша и дядька спешно ринулись прочь.

За все их недолгое путешествие это были, наверное, самые отвратительные несколько часов. Ни в какое сравнение не могли идти с этим редкие схватки с мертвяками, где сразу было понятно, где ворог, а главное, его можно было достать. И даже встреча с черными колдунами, где юноша натерпелся порядочно страху, выглядела теперь не такой уж опасной. В конце концов, ушли же — чудом, но ушли, а здесь…

Все то время, пока путники продирались через ставшее вдруг очень враждебным поле, подлые коротышки не унимались. Продолжая преследовать своих обидчиков, малыши то и дело выскакивали из зарослей, норовили ткнуть кольями в ноги или же пытались подсунуть их между шагов. Несколько раз юноша падал, споткнувшись от такой подсечки, валился в сухую траву, и почти сразу перед лицом его возникали зловещие деревянные маски, мелькали заостренные деревяшки, так и метясь в глаза. Парень перекатывался, бранился и, вскочив на ноги, старался нагнать бегущего впереди дядьку. В ковыле молодец не мог разглядеть, насколько докучали мужику луговички, однако ж тот, как матерый охотник, ни разу не запнулся и не сбился с шага. Лишь иногда оглядывался на своего спутника, не в беде ли. Юноша страшно завидовал ловкости бирюка, в очередной раз валясь от подножки…

Отстали мелкие небыльники лишь когда на горизонте появилась темная полоса подступающего леса.

— Напомни, дядька, как вернемся из странствий наших, — лихо взъерошив свою и без того лохматую шевелюру, сказал Отер, — старику Гахрену кулаком в зубы сунуть. Сказитель хренов! Вот поведай мне, как эта дрянь мелкая могла быть когда-то доброй да к люду простому дружной, а? Нипочем не поверю! У-у-у, тати и есть! Разбойники!

С этими словами юноша погрозил кулаком куда-то в сторону поля.

Дядька, с усмешкой в глазах следивший за парнем, коротко бросил:

— А то, — и в той же поре добавил: — Пошли что ли.

Молодец, разом посерьезнев, ухватил покрепче меч и, шмыгнув носом, бросил:

— Пошли.

И двое странников нырнули в темные объятия древнего леса.

Еловые лапы послушно, словно живые, расступались, давали дорогу.

Крижана ловко юркнула в образовавшийся проход и, мягко ступая по лесному пологу, взобралась на холм. Девушка оглядела зорким, слишком зорким для человека взглядом открывающуюся с возвышенности картину и долго всматривалась в дальние заросли, пока вдруг радостно не вскрикнула и не захлопала в ладоши.

Детский жест мигом смахнул с сурового ее лица, порядком перемазанного подсохшей грязью, с пяток годков, и стала они теперь выглядеть на свои две дюжины лет. Может чуть больше. Рослая, крепкая, была она бледнее, чем смуглые, почти черные после лета девицы-селянки, проводившие в полях целые дни. Это выдавало в ней человека, чей промысел был тесно связан с тенистыми местами. Да и повадки, кроме нынешней выходки, сразу раскрывали в ней ловца с движениями хищными, тихими, которому лес был дом родной.

Охотница.

— Гляди, Хмачка, возле того бурелома, где затоплена низина, — шепнула она, — там наши ягодки!

Нередко лесные одиночки говорили вслух, дабы не забыть звука людской речи за долгие седмицы своих вылазок, и поначалу могло показаться, что бает она это сама себе, однако ж почти сразу в зарослях лесных цветов раздалось шуршание. А уже через миг к ее ногам выбралось фырчащее и сопящее нечто, неуклюже повозилось и вдруг обратилось из темного колючего клубка в маленького зверька. Ежик, совсем еще молодой, махонький, умыл лапками острую мордочку и глянул на девицу бусинками глаз, на самом дне которых трепетали изумрудные всполохи.

С осторожностью погладив по иголкам макушки своего приспешника, Крижана ласково улыбнулась и быстро съехала по скату холма. Двигалась она почти неслышно, то и дело растворялась среди кустов и частых веток, да так, что любой самый бывалый охотник лишь присвистнул бы в удивлении, не боясь вызвать гнев духов. И был бы прав, потому как ни одному из людского рода не дано было и вовек научиться таким повадкам.

А вот лембою в самый раз.

Следом за быстрой тенью катился по осеннему мху черный колючий клубок.

Сколько себя помнила, Крижана всегда любила лес. Часто пропадала она даже малышкой на окраинах чащоб, близ которых раскинулось урочище ее родни, собирала ягоды, играла со зверушками или просто блуждала среди могучих исполинских стволов вековых дубов. Не милы ей были ни привычные другим детям забавы, ни заботы, за что не раз становилась она бита сверстниками или же порота отцом за увиливание от своих обязанностей. И тогда, давясь от слез обиды, она вновь и вновь бежала в лес.

Когда это случилось, маленькая Крижана не могла припомнить, однако ж появился у нее заветный потаенный друг. Маленький росток, хрупкий ярко-зеленый стебелек, что когда-то проклюнулся прямо из руки. Не казался он ни хворью, ни заразой и был словно живой. Одинокая девочка мигом потянулась к крохотному стебельку и… тот откликнулся. Так и стала девочка таить в ладошке заветный секрет.

Не ведала тогда кроха Крижана, что отмечена она была благостью Лешего, и что суждено ей было со временем уйти в глубокие чащи, дабы стать частью лесного народа лембоев, навсегда остаться в поре детской, росточком невеликим, лишь годами взрослея. И покинула бы она спустя пару лет село родное, забыла бы близких навеки, вместе с ростком разросшимся обретя силы небыльные, да только в одно пасмурное осеннее утро усмехнулась недоля, сморгнул мир, треснул тяжелым грохотом…

Не забрал ее Леший, не приютил. Ушел к Сердцу своему хозяин дубравный, не откликался больше на зов своих детей. Долго ходила девочка в темные глубины чащоб, ведомая ростком, долго звала, и однажды ответил ей лесной народец. На одной из тропок вышел вдруг из-под земли приземистый дядька, что росточком был не больше самой Крижанки, с пнем березовым вместо венца, грустно глянул на девочку, блеснул изумрудом глаз.

— Вижу, что в тебе доля нашего племени, малышка. Слышим мы зов ростка твоего да только не можем забрать к себе, потому как не дозреет без хозяина внутри тебя сила, не может обратиться до конца к лесу, — развел он ручками, вздохнул грустно. — Но видим мы, что жаждешь ты быть среди нас и помогать тебе будем, чем можем. Знай, всегда ты желанный гость в наших краях.

И растворился в тот же миг, как не бывало.

А девочка стояла одна на пустой тропе и беззвучно рыдала, впервые ощутив полное одиночество, потому как оказалось, что чужая она теперь везде.

Люди урочища очень быстро стали сторониться диковатой и странной девицы. Даже многочисленная родня все чаще смотрела на Крижану волком. Затихали разговоры, как только входила она в хозяйство, мелькала опасная злоба в глазах отведенных, не таясь крутили ей прямо в лицо оборонные знаки-дули. И сбежать бы, да только некуда, не выжить в страшном мире одной — коль не нежить сгубит, так зверь дикий с голоду порвет. Так и росла девица между людьми и лесом, обоими не принятая.

Однако ж как вошла в пору девка, окрепла чуть, то приютил ее к себе бирюк-охотник, что у самой кромки дубравы жил. Смену давно себе искал, потому как и рука уж была не такая твердая, чтобы добычу бить, и глаз не такой верный. Да и разглядел в девке силу дивную. И впрямь, на первой же вылазке только и диву давался старый Жмен-волкодав, глядя, как перед хрупкой девчушкой словно по мановению руки раздвигаются самые непролазные заросли, тропки потаенные будто выныривают из чащи, ложатся под ноги, а ягоды да зверь словно сами выискиваются. Так и стал учить охотник девку своим премудростям. Как ловушки да силки ставить, как на волка ходить да как почитать лес. Сколько можно добычи брать, как благодарить духов, чтобы в следующий раз промысел удачный был. По старым укладам учил старик Крижану, не оглядывался на то, что и нечисть уже не та, и люди. Что мир давно иным стал.

Как помер Жмен-волкодав, так и осталась жить одна в его лачуге девица. Помнила добро она, помнила и науку охотничью, а потому три дня и три ночи просидела неусыпно юная охотница возле тела покойника учителя.

Ждала.

И метко вонзила острый кол осиновый прямиком в грудь мертвеца, лишь уловив краем глаза, как дернулись пальцы свежевернувшегося трупаря. Не нашел путь в Лес, значит, старый охотник.

Все по наказу старика свершила девица, как завещал. Де ночи убивала она восставшего Жмена, вонзала в тело деревянный клин, веря, что поступает верно.

На третью ночь старик не вернулся.

Осталось недвижным дряхлое, истерзанное тело. Отрубила Крижана голову, снесла под порог хижины. Говорил старый охотник, что коль закопать так останки старшего, кто жилище состроил, то обретет оно домового — хозяина хранителя. Не верила в то Крижанка, а все же сделать решилась. Все лучше, чем нежитью по чащам обитаться.

С тех пор и зажила она одна.

В лесу была как родная, без нужды зверя не била, уклад соблюдала. А со временем и с лембоями на короткой ноге стала, да и сила ростка в ней проснулась. Не как у чащобного народца, но все же и раны небольшие могла подлечить, и тропы заветные найти, и зверюшку малую приручить.

И все чаще полыхал изумрудный огонек на дне серых глаз, все больше походила кожа на руке на кору березовую.

Девица лихо пронырнула под кривой, похожей на перекрученный ствол «журавля»[27] веткой и добралась до вожделенного бурелома, шустро пропрыгав по нескольким кочкам меж заводей топи.

И тут же насторожилась.

Здесь несло чем-то дурным, отличным от лесных ароматов и местной нечисти. Гибельным, плохим.

— Проклятое Кощунство, — нахмурилась пуще прежнего девица и зло сжала кулачки. — Как поселились мертвяки близ северных окраин, так погань эта изо дня в день проникает в лес все глубже. Сама земля травится, гибнет. Слышала я от Ауки, что у глубокого оврага обитает, будто и зверь уже стал поддаваться этой заразе, дуреет живность безумием. Не с того ли у братьев лесных мор и пошел?

Она легко присела, тряхнула головой и смахнула выбившиеся пару прядей из-под верви, перетягивавшей русые волосы наподобие очелья. Стала собирать темно-синие крупные ягоды. Клала их прямо за пазуху, под легкую посконную[28] рубаху, схваченную несколькими ремнями. Рядом с девицей деловито копошился ежик, сучил лапками, старался помочь хозяйке.

Вдруг зверек прекратил суетиться вокруг Крижанки и замер, тревожно поводя носиком.

— Что стряслось? — охотница тоже прервала собирательство и вопросительно воззрилась на приспешника. В глазах ее полыхнули зеленоватые отблески. Лицо разом затвердело, стало более угловатым. Теперь и девица почуяла что-то и стала прислушиваться к лесу.

Замерла встревоженной лисой.

И почти сразу из чащи вырвался разъяренный бурый вихрь, ломанулся наугад, сметая все на своем пути. Девушка, успев лишь звериным чутьем и силой ростка в последний момент перекатиться вбок, краем глаза разглядела в проносящемся валуне ярости раскрытую под горбатым пятаком пасть и кривые, размером с добрую саблю, клыки.

«Секач! — полыхнуло в голове у девицы, пока она шустро вскарабкивалась на земляной вал бурелома. — С чего вдруг?»

Удивление охотницы можно было понять — лес частично, но считал ее своей, частью общего кружения, а потому даже самые бешеные кабаны одиночки или голодные волки не трогали девицу, чуяли дар Лешего. А тут такое. И что еще страннее было — Крижана совсем не распознала приближение зверя, а ведь обычно такое она улавливала сразу, за версту способная услыхать даже зайчишку. Но одного взгляда на морду уже развернувшегося секача хватило, чтобы понять все.

Шерсть чудища, грязная и свалявшаяся, выглядела посеревшей, истрепанной. Кое-где шкура треснула, разошлась отвратительными язвами, сочащимися даже не кровью, а какой-то мутной жижей. На громадной лобастой морде частой россыпью проступали темные пятна и нарывы, а маленькие белесые глазки затянула мутная поволока. Зверь был давно мертв.

А еще внутри него теперь была Пагуба.

Та дрянь, что заражала все вокруг, медленно растекаясь от треклятого Кощунства.

Выходит, и сюда добралась, пригнала мертвечину.

Секач тем временем глухо захрюкал, взрыл копытом землю, взметнул под собой столб жухлой листвы и хвои, и рванул вперед. Казалось, что его нисколько не смущала громада земли и корней, поднятых буреломом. Хоть кабан и был в холке с добрых четыре локтя, но все же гораздо меньше, нежели сам навал от падшего дерева. И все же он пер, даже не думая сбавлять бега.

— Да неужто врежет? — в недоумении шепнула охотница, а через миг она уже летела вниз, в последний момент кое-как успев соскочить с разлетающегося под натиском корневища. Зверь врубился прямиком в исполинский вал, разметал в труху гигантский пень и раздробил в щепу корни. Взметнул к небу целую тучу влажной земли и грязи. Хоть и неудачно спрыгнув, но Крижана все же сумела приземлиться на ноги и почти тут же отлетела на добрых десять шагов — секач, в яростном припадке мотая головой, умудрился зацепить краем клыка бок девицы.

Шипя от боли и чувствуя, как под рубахой начинает гореть и напитываться влагой свежая рана, охотница из последних сил отползла за ближайший валун. Она прекрасно понимала, что от следующего нападения уйти у нее не хватит ни ловкости, ни умения.

Собрав последние силы, девица выхватила кривой охотничий нож, последнее оружие в последнем споре. Колчан с луком при падении оборвался и теперь валялся по другую сторону развороченного бурелома, да и был он бесполезен — даже в лучшей поре, на полной изготовке, стрелой нипочем было не прошибить чудище. Что уж было говорить, когда руки дрожали, а перед глазами все плыло. С хриплом поднявшись сначала на колени, а потом и на ноги, девица, держась за валун, вышла из укрытия.

Принять последний бой.

Однако такая отвага оказалась пустой. То ли и для секача не прошло даром столкновение с громадным куском твердой земли и дерева, то ли сила Пагубы уже покидала мертвое истерзанное тело животного, но зверь теперь лишь стоял, покачиваясь из стороны в сторону, и шумно, надсадно хрипел. Из пасти его текла густая почти черная кровь. Он попытался повернуться к охотнице, но всю тушу повело вбок, и кабан завалился прямо в грязь. По телу его прошла страшная судорога, он дернулся раз, другой и затих, вновь став тем, кем и был до черной волшбы — падалью.

Выставив вперед дрожащую руку с ножом, девица подождала еще немного и лишь убедившись, что тварь больше не шелохнется, сползла по мягкому мху валуна. Она разорвала те лохмотья, что остались на боку от рубахи и ремней и попыталась осмотреть себя. Рана была неглубокая, благо клык лишь слегка мазнул вскользь, однако и этого хватило, чтобы изрядно рассечь плоть, да и ребра, судя по резкой боли при каждом вдохе, были изломаны. Едва слышно бранясь, Крижанка, понимала, что времени у нее немного, а потому вскинула к лицу окровавленную ладонь и спешно зашептала чудную, похожую на шепот листвы, наговорку. Не успели смолкнуть последние звуки голоса девицы, как под кожей руки проступило шевеление. Заелозило внутри, зазмеилось, и вскоре из кровавой жижи, скопившейся в ладошке, пробился маленький росток.

— Выручай, братец! — побледневшими губами просипела Крижанка и поднесла волшебный дар леса почти вплотную.

Глядя, как под прижатой рукой медленно разгорается зеленоватое свечение, охотница в который раз горько подумала о своей дурной судьбе полукровки. Не хватит, никак не хватит силы ее ростка, чтобы залечить рану. Так, лишь оттянуть неизбежное. Не была она в полной мере лембоем, потому и всей мощи леса не было ей доступно. Просто человек с крупицей небыли внутри.

В голове начинало шуметь. Хоть росток и старался изо всех сил, девица чуяла это нутром, но все же не справлялся. Кровь ухала в боку, отдаваясь ударами в ушах.

В руку, вторую, безвольно упавшую на жухлую траву, ткнулось что-то холодное. Мордочка верного приспешника.

Едва улыбнувшись через силу, охотница прошептала:

— Малыш, беги к старосте коротышек, передай, что беда стряслась…

Слушая, как удаляется торопливый топоток маленьких лапок, она подумала горько: «Да что ж я, пошла собирать ягоды целебные, чтобы хворь излечить у лесных братцев, а сама пропала. Не до меня им нынче.»

Мир вокруг стал плыть, кружиться, и уже съезжая вбок, валясь в окровавленную листву, девица заслышала чей-то отдаленный голос.

«Не лембои! — мысли путались, однако ж охотница еще могла понять, что так быстро не могла бы прийти подмога. — Кто ж в такую даль в Туга Чащобах забредет?»

Но выбирать не приходилось. Пусть даже лихие люди, а все равно помощь. Крижанка из последних сил вскинула руку и прокричала:

— Сюда!

Однако из уст девицы вырвался лишь слабый, едва различимый хрип.

«Не услышат», — отстраненно подумала она, начиная проваливаться в темноту. Почти упав в колодец беспамятства девушка успела лишь разобрать далекие слова:

— Говорю тебе, туда надо было идтить, хоть там и крюк…

— Говорю тебе, туда надо было идтить, хоть там и крюк верст сорок! — Отромунд в очередной раз воздел руки к верхушкам деревьев и закатил глаза, после чего вновь повернулся к дядьке.

Мужик, по обыкновению спокойный как сытый вол, не обратил на стенания юноши никакого внимания. Казалось, что пестуну не было никакой разницы, где идти, куда идти, и он просто тихо наслаждался самим путешествием.

В отчаянии махнув рукой, парень поплелся было дальше, когда его остановило краткое:

— Там!

Он повернул голову и проследил за копьецом дядьки, что указывало куда-то вбок за кустарник. Юноша вопросительно уставился на спутника.

— Чего? По нужде приспичило? — хмыкнул парень, но тут же замолк. Дядька не опускал оружие, а вид теперь у него был крайне серьезный и даже суровый. Понимая, что почем зря озоровать бородач не станет, Отер кивнул и двинулся в указанном направлении.

Меч он держал на изготовку.

Однако не прошел молодец и трех десятков шагов, как тут же бросился вперед, забыв про всякую осторожность, потому как за кривым камнем, оставшимся тут, наверное, еще с битвы волотов, углядел он окровавленную девицу. Он подбежал к бедняжке и сходу рухнул на колени, бережно перевернул бесчувственное тело. Одного взгляда на рану, хватило чтобы понять, что хоть дело скверно и в скором времени непременно отправилась бы несчастная искать обходные пути в Лес. Однако же не безнадежно.

— Вовремя мы подоспели, дядь! — бросил парень подошедшему спутнику. — Еще с полчаса и истекла бы. Ох, поглянь-ка!

С этими словами Отромунд осторожно отнял окровавленную руку девушки от раны. Там, среди развороченной плоти и пульсирующей толчками алой влаги светился драгоценным изумрудом огонек, хотя нет, если присмотреться, то не огонек — дрожащий двумя лепестками росточек, похожий на побег молодой репки.

— Экая невидаль! — восхитился молодец, на миг даже позабыв помочь девчушке. — Волшба чудная.

— Много ты другой видел? — с насмешкой бросил дядька, однако от юноши не ускользнуло, что его соратник если не напуган, то встревожен.

— Ой, ладно тебе, ворчун старый! –воскликнул парень и, опомнившись, опять сосредоточился на помощи бедняжке.

Бережно промыв рану водой из походной баклаги[29], он заложил поврежденное место несколькими тут же срезанными кусками мха, придавил сверху лоскутами порванной собственной рубахи (все же обрела покой, страдалица) и крепко замотал это все в несколько оборотов всем, что попалось под руку — от собственной подпояски до ремней девицы. Тело девушки, оголившееся местами, на миг вызвало в юноше смущение, но он разом одернул себя. Нашел время на девку таращиться, когда помогать надо.

Пока Отер возился с раной, краем глаза он заметил, что чаровное свечение чудо-ростка, что держала в ладошке девица, мигом исчезло, стоило ему отнять руку бедняжки прочь. И лишь позже, когда дело было слажено и можно было выдохнуть, с удивлением обнаружил он, что те лепестки вдруг вобрались в пучок и нырнули под кожу хозяйке.

— Эко диво, — выдохнул юноша, но тут же повернулся к стоявшему за спиной дядьке и гордо заявил: — Сделано! Видал, как я здоровско сладил?

— Мхом? — лишь бросил в ответ дядька, и голос его не выражал восторга.

— Мхом! — твердо припечатал Отер. — Мне старик Гахрен сказывал, как раны целить да кровь останавливать!

— Мхом… — повторил скупо дядька. Пожевал губами и добавил глухо: — Язык бы отрезать вашему Гахрену. И мхом всякие места набить. Для целебности.

Отер от удивления открыл рот. Давно он не припомнил такой говорливости от вечно молчаливого мужика. Так, глядишь, и совсем болтуном станет. Поход что ли так на него повлиял аль что?

Но не успел парень порассуждать про это вслух, как девица вдруг застонала и открыла глаза.

— К-кто? — одними губами прошептала она, не издав почти ни звука, но юноша понял.

— Отромунд я, — ласково сказал молодец. — Сын Вала купца. И дядька мой.

— Смешной… — едва улыбнулась белыми губами бедняжка. — Ты…

— Ты, красна девица, силы не трать, — наставительно сказал Отер, стараясь попутно прикрыть наготу незнакомки походной вотолой. — Кровь притормозили, да только шить тебя надобно. Может подскажешь, в какую сторону ближайшее урочище? Авось знахаря там сыщем аль кузнеца[30]. Ты, погляжу, местная.

И он кивнул на то, что осталось от ее одеяний. Надо было отдать должное — парень шустро смекнул, что девица была охотницей. По одеждам суровым, надежным, в которых не один день в чащах коротать можно, да по ножу широкому, которым и щепу для костра построгать, и тушу разделать можно.

— Н-не надо в… урочище, — запротестовала незнакомка и даже попыталась было приподняться, да только сил не хватило, и она чуть не съехала обратно в листву, но вовремя была удержана молодцем. — На заимку надо, к лесным… к лембоям, они подсобят.

Отер опешил и даже слегка отстранился.

— Да ты, девка, видать, немало крови потеряла, — вскинулся он. — Кто ж по добру к этим людоедам-то пойдет? Коль жить надоело, так и скажи. А нам с дядьком еще подвиги свершать, нам помирать никак нельзя!

— Д-дурак, — беззлобно ругнулась охотница. — Они свои. Если меня приведешь… и т-ты свои будешь.

И в ее чуть прикрытых глазах ярко сверкнули зеленые всполохи. Парень ошалело посмотрел на спутника, но тот вновь принял безразличный вид и лишь пожал плечами. Решай, мол.

Девицу удалось подхватить без особого труда, бедняжка весила не больше трех пудов[31], но больше всего юноша опасался растрясти раны. Пока взявший на руки охотницу парень озирался, запоздало сообразив, что поначалу стоило бы вызнать дорогу, дядька хмыкнул:

— Глянь-ка!

И кивнул туда, где чуть поодаль валялась темной грудой туша кабана. Зрелище было отвратительное — полуразложившаяся махина разваливалась буквально на глазах, и скорее всего лишь поздняя осень не привлекла сюда тучу мух.

— Экая падаль! — поморщился юноша, стараясь не сильно вертеть своей поклажей. — Небось неделю как тут валяется.

Девица, сжавшись на руках Отера в клубок, тихо шепнула:

— Эт-то он… меня.

— Да как же такое возможно? — начал было парень, но тут же спохватился и понял, что надо спешить, так как раненую стала порой бить мелкая дрожь. — Куда, слышь, лапа, куда идти?

Охотница долго не отвечала, и молодец уже забеспокоился, когда та вдруг открыла глаза и махнула рукой. И в этот же миг перед потерявшим дар речи Отромундом дрогнул, поплыл маревом лес, закружился спиралью, завертелся, образуя прямо перед юношей коридор, внутри которого искаженно текли тени корней, земли и изумрудных всполохов. Точно таких, какие блестели в глазах девицы.

— Т-туда, — слабо шепнула она. — Там… заимка.

И запрокинула голову, лишившись последних сил и чувств.

Отер глянул на дядьку и сказал неуверенно:

— Что, друже, пошли с чародейкой в лаз волшебный?

Мужик хмыкнул, перехватил поудобнее копье, и через мгновение вся троица скрылась в потайном лазе.

И вот уже посреди леса никого. Только далекий вороний грай да быстро истлевающая туша секача.

[27] Журавль — вид колодца, в котором вместо ворота для подъема использовался противовес.

[28] Посконь — конопля, ткань из конопли. Распространенный материал для изготовления одежды.

[29] Баклага — деревянная или кожаная фляга для воды.

[30] Считалось, что кузнецы, как и знахари, обладают волшебными навыками и тайнами.

[31] Пуд — мера веса. 16,38 кг.