Дурак. Книга 1

2. Сказ про умруна Паг-Яра и мертвую богатыршу (часть 1)

Минуло не меньше трех дней, как молодец и дядька покинули родной острог.

Шли, надо признать, наугад, не покумекав над направлением или хоть как-то обмозговав, что вообще делать дальше. На первом же привале, что перед самым рассветом устроили на кромке поля, юноша пригорюнился, только теперь со всей силой уразумев свое незавидное положение. Выходило так, что дорога ему лежит неведомо куда, даже начать не с чего, и оставалось полагаться лишь на удачу. Мелькнувшую было мыслишку, что можно плюнуть на все, осесть в какой деревеньке или городке да зажить новой жизнью он отмел сразу, потому как не мил был ему целый свет без Избавы зазнобы. Значит, оставалось путь держать хоть куда да вызнавать у людей добрых, где сыскать меч заветный.

Как-то же богатыри былинные находили потаенные сокровища.

Чем он хуже.

Пару раз путникам попадались мертвяки-умраны, коих в обилии водится по лесам да чащам. Вываливались из кустов шумными неуклюжими грудами, больше мешая друг другу и тупо мыча, а потому развалить бродячих покойников не составляло никакого труда. К делу такому был каждый селянин более-менее привычный, потому как приходилось от приблуд неживых отбиваться и на покосе, и на рыбалке. Нет-нет да и выползет такая вот пакость из высокой травы, аль из воды какой утопляк потянет вздутые лапища — тут уж без топорика или серпа не обойтись.

Свезло новоявленным бродягам и в том, что было трупарей не великое множество, так, лишь по паре-тройке за раз. Оно и понятно, знающие люди в Опаши говаривали, что в двух днях пути на юг, если брать к землям Невидали, с прошлой зимы обустроили себе умруны-колдуны на месте покинутой деревни острог свой пагубный, что в народе Кощунствами именуют. С тех пор-то и земли там дурниной пошли, все губит черная сила, и зверя, и птицу, и саму природу корежит, однако ж и для людей малая, да польза. На много верст окрест чародеи-пагубыри разорили все погосты подчистую, подчинив своей воле даже самого чахлого да завалящего покойника, угнали к себе за высокие частоколы. И потому хоть полегче можно было вздохнуть окрестным урочищам — бродячие да дикие мертвяки, что бесцельно таскаются по полям да лесам, чай не орда кладбищенская, отбиться стократ легче.

То, что умруны черные в Кощунстве собирают орду нежити не для дел добрых, о том предпочитали не думать. Может свезет, и не на нас пойдут, а еще куда. Куда, спрашиваете? Ой, не задавайте глупых вопросов, если не хотите в ладошке зубы пересчитывать. На том и порешали.

Утро, едва тронутое холодным рассветом, купалось в тяжелом бледном тумане.

Осенние погоды стояли густые, напитавшие всю округу влагой. Уже чувствовалось близкое дыхание грядущей зимы, и теперь то тут, то там с ранья можно было видеть белый бисер опоки[15] на голых ветках кустарника. Хорошо хоть, что в пути решили они уйти с торговой дороги, что проходила сплошь полями, и свернули на небольшую охотничью тропу, иначе подморозили бы их напрочь холодные ветра. Здесь же, в густом ельнике, было тихо и спокойно, а плотный покров хвои не давал земле раскиснуть. Потому шлось в охотку, добро.

В утренней свежести приятно пахло смолой и пряным, горьковатым ароматом иголок. Темные раскидистые лапы слегка царапали лицо, когда путникам приходилось пробираться через них, но в остальном тропа шла ладно. Несмотря на то, что приходилось им то карабкаться на косые холмы, то чуть ли не съезжать с них, сил это отнимало немного, а потому даже спустя пару часов, когда мутный блин солнца уже вовсю пытался пробиться сквозь оранжевое марево облаков, оба еще были полны сил и не остановились на привал.

Юноша, шествующий по обычаю первым, размахивал старым мечом. Железка, хоть и древняя, как былина о богатырях, оказалась все еще годной и сослужила в недавних стычках добрую службу. Рубила ладно, надежно. Хотя что там, трухлявые кости да гнилую плоть много ли надо, чтобы рассечь. Но все же парень чуть ли не влюбился в свою обновку, всегда была она при нем, всегда под рукой. Даже топорик больше использовался лишь, чтобы наколоть щепы для костерка или разделась выловленного зайчишку. Припасы-то матушки кончились на второй день. Ох, прав был тятя в своих тревогах, не умел еще жить походной жизнью сынок, не знал цену дорогую отложенной краюхе, а потому чуть ли не на первом привале умял добрую половину котомки.

— Добрый меч, а, дядька? — в который раз с восторгом выдыхал парень, срубив ржавой железякой очередную несчастную еловую ветку.

Мужик, тащившийся позади, лишь хмыкал, и они продолжали путь.

Тропа хитрым ужом нырнула под уклон и пошла вниз, виляя меж здоровенных, в два человеческих роста, мшелых зеленых валунов. Хвоя стала постепенно перемежаться березами и осинами, уже голыми или же из последних сил сиротливо кутающимися в остатки рыжих лиственных нарядов. Земля меж корней, что полозами выползали прямо на тропку, заблестела склизкой влагой, и то и дело можно было приметить темные озерца луж, собравшихся в прогалинах с дождя. Эти теперь до самого лета не просохнут.

Чем дальше продвигались бродяги, тем сильнее становились прорехи меж ветвей. Лес расступался, уходил в стороны, и вот уже порывы ветра, стылые и пронизывающие до самых костей, стали шарить не только по верхам зарослей, но и заглядывать на тропинку. Носились меж тяжелых, покрытых лишайником стволов, противно скрипели.

Юноша, кутаясь в вотолу и радуясь в очередной раз, что не поленился выходить от грязи не только рубаху, но и душегрейку, упрямо шел вперед и лишь иногда оглядывался, тайком завидуя своему спутнику. Дядьке, казалось, были нипочем ни холодный ветер, ни нелегкая дорога. Вон, идет себе спокойно, с привычным бесстрастием глядит вперед, мерно тычет древком любимого копьеца в землю, даже под ноги не смотрит. Словно ходил этими тропами не раз и не два, каждую кочку, каждый завиток корня знает.

«Двужильный», — в очередной раз восхитился Отромунд и чуть не пропустил тот миг, когда тропка вдруг… кончилась. Выведя путников прямиком к обрыву.

Лес кончился так внезапно, что парень, едва не шагнув за край, лишь каким-то чудом остановился и теперь шумно сопел, переводя дыхание. Нутро от страха свело, а сердце теперь колотилось, заходилось пойманной птахой в груди.

— Да что ж это! — зло крикнул молодец, чтобы подавить испуг. Он топнул ногой, на всякий случай отступив на пару шагов от опасного оврага. — Это кто ж такие тропы-то ладит? Никак Блуд кочевряжится, аль Попутник лихачит. Надо было, дядька, гостинцев оставить на развилке, говорил я тебе, а ты… эх…

Юноша в сердцах махнул рукой.

Мужик лишь по привычке пожал плечами, мол, что-то не припомню я такого от тебя предложения, и осторожно подошел к краю, глянул вниз.

Там, под крутым земляным откосом, колыхались верхушки деревьев. Было до них не более пяти саженей, и оттого создавалось обманчивое впечатление, что овраг этот совсем не глубокий, однако ж отсюда даже невозможно было разглядеть, чем кончается он там, внизу. Дядька поводил взглядом вдаль. Бескрайнее море чащи уходило далеко-далеко, растворяясь в осенней влажной дымке, колыхалось легким волнением, шумело ветрами.

— И что теперь? — сокрушенно возопил юноша, закатывая глаза. — Уж почти день проплутали по этим зарослям, а теперь опять к полям? Назад идти?

— Спешишь куда-то? — бросил хмуро дядька, и парень замолк, не найдя, что ответить. И вправду, куда им теперь гнать, куда торопиться. Идем, ищем незнамо что, так что один крюк аль другой совсем не помеха.

Но все же не в силах скрыть досаду, парень решил хоть как-то выместить зло и с силой пнул дряхлый пенек, что кривой коряжкой торчал на самом краю обрыва.

Прелая труха разлетелась во все стороны, обдав гнилой щепой дядьку, и парень, который никак не ожидал от коварной деревяшки такой податливости, увлекаемый собственной ногой, кубарем полетел с обрыва.

Уже пересекая край, кувыркаясь и ломая спиной мелкие, сухие ветви, торчащие из земляной почти отвесной стены, Отромунд успел увидеть замершего в оцепенении дядьку, оставшегося наверху.

Тот лишь пялился во все глаза на катящегося вниз юношу и, как показалось на миг молодцу, кричал что-то. Из-за шума падающих следом комьев грязи и камней он не мог ничего различить, но отчего-то был уверен, что дядька не произнес ни одного слова, которое можно было бы говорить при детях и бабах.

А уже через миг Отеру было совсем не до того, потому как он ощутил всем телом, что под ним начался лес. Очень больный и твердый, надо сказать.

Колдун ждал.

Он умел это делать очень хорошо.

И дело было даже не в том, что когда срок твоим дням больше не отсчитывает невидимая старуха Яга, сердце не бьется и, значит, время больше не имеет никакого значения. Нет, он прекрасно делал это и при жизни. Такой далекой, почти забытой и кажущейся теперь чем-то нереальным, невозможным.

Но иногда, все реже и реже, но зыбкие призраки былого являлись к нему, вели неспешный хоровод, вкрадчиво нашептывали, приоткрывали костлявыми руками саван прошлых лет. Вот и сейчас, коротая время ожидания, скучая на переносном троне, услужливо расположенном верными костомахами-носильщиками на небольшом холме, он вновь погрузился в зыбкую дрему воспоминаний.

Сколько, сколько прошло лет с тех пор? Он не считал. Да и стоило ли оно того, к чему эта труха. Одно колдун знал точно, что случилось это немногим позже той злосчастной осени, когда проклятые ведуны обрушили весь мир, сломали саму суть бытия, раскололи.

Кажется, тогда ему еще что-то было тогда дорого.

Город.

Да, он помнил его. Высокие стены частоколов, крепкие ворота, выходящие во множество сторон, уводящие в дальние дороги. Широкие реки и глубокие озера, служившие и верной защитой, и удобными путями к набегам. И люди, люди, люди. Их было много. Они вечно сновали меж широких улиц и мелких, кривых закоулков, среди богатых теремов и гнилых, покосившихся хижин нижнего града, толкались среди торговых рядов, веселой гурьбой толпились на празднествах, или же чинно и скорбно шествовали на упокой старого князя, следуя за сносимой домовиной от капища предков прямиком к берегу, где уже ждала погребальная ладья…

Князь. Старый князь.

Да, он помнил этого сурового старика, которому служил верой и правдой много лет, стоял одесную[16] от резного деревянного трона владыки, добрым словом и верным делом помогая править северными землями. А когда ушел старик, то точно также остался стоять он подле молодого князя.

Справа.

Колдун пожевал сухими, потресканными губами и зло сузил темные, клубящиеся мраком глаза, обрамленные жухлой пергаментной кожей набрякших век. Скривил обезображенное морщинами и трупными пятнами узкое лицо.

Ненависть, верная и давняя подруга, клокочущей волной захлестнула мертвого чародея, заставляя истлевшее тело пройтись мелкой дрожью.

О да, он помнил юного владыку.

Именно сопляка он считал виновным во всех бедах, именно он дал добро безумцам ведунам-лиходеям на их обряд. И что толку, что он, да никто вообще, не ведал, что задумали подлые очельники. Он был защитой и опорой града, он должен был продумывать все на много ходов вперед, он…

Колдун глухо зарычал. Упыри-охранцы, замершие по обе стороны холма, тревожно заворочались, чувствуя зло хозяина, но не понимая, не чуя причины недовольства или опасности. Заозирались по сторонам, выискивая горящими огоньками глаз врага, затрясли безвольно отвисшими челюстями, забряцали ржавыми кольчугами и прогнившими щитами. На серых, землистых их мордах, навсегда искаженных мукой посмертного воскрешения, возникло нечто похожее на недоумение. Так, лишь тень эмоций. Потому что превыше всего была Воля хозяина.

Воля колдуна.

Обругав себя за слабину, чародей мысленно успокоил встревоженных слуг и глубже откинулся на спинку трона, однако дым прошлого никак не желал рассеиваться.

Да! Именно молодой князь был повинен в том, что доверился ведунам. Ведь много позже не раз думал колдун, тогда еще верный старый мудрец при владыке, что можно было обойтись без предложения очельников. Договориться с иноземцами, что войной пришли в родные земли, выиграть время, перехитрить, тем самым получив шанс подтянуть соседние княжества, послать гонцов к наемникам за Хладный Океян, да хоть… Но нет, сопляк решил пойти самым простым путем, чужими руками сделать грязное дело, авось сладилось бы. А нет, так там уже думы думать. Что, сыскал легкую тропинку, щенок?

Колдун подавил в себе новую волну гнева, и стоило ему больших сил не изломать в ярости какого из подручных костомахов или упырей, чтобы выпустить пар. Нет уж! Нельзя лихо разбрасываться мертвяками, нынче любой погост в цене, потому как с каждым днем умрунов да ератников множится по Руси, на всех уж скоро покойников хватать не будет. Ведь распоследний мертвый колдун хочет стать самым могучим, самым великим, самым… единственным. А то, что сейчас вынуждены мы объединяться, создавать Кощунства, так то лишь пока не достигнута цель, а потом…

Еле заметно усмехнувшись, так, одними уголками рта, колдун слегка расслабился. Он знал, что будет делать потом. Сил должно было достать.

И именно поэтому он сейчас здесь, в этом вонючем, еще пахнущем жизнью, осеннем лесу, проведя в носилках добрых два дня, оставив без присмотра родной оплот, Кощунство. Даже не без присмотра, а много хуже — под надзором хитрого Корзы. Подлый вурдалак всегда втирался в доверие, но чародей знал, что никому никогда нельзя открываться. Особенно тем, кто слаще всех поет тебе хвалебны.

В этом он убедился лично на опыте молодого князя.

Тогда, много лет назад, он это узнал. Когда весь привычный уклад рухнул в один миг, когда люди пытались и все не могли понять, отчего вдруг родной мир стал таким враждебным, а мертвое вдруг перестало быть мертвым, отчего вечный договор между Былью и Небылью пошел прахом, а граница Леса, пристанища усопших, вдруг оказалась заперта. И многие тянули руки в небо, вопрошали и искали ответа. Многие пытались подстроиться под новый страшный, но ставший явью мир. Многие, но не он.

Он не знал, что делать.

Колдун уже тогда был стар, очень стар. И с каждым днем все ближе были серые тропинки Пограничья, все явственнее слышался шепот Яги и, надо сказать, он был готов со спокойной душой отправиться в Лес. Он верно и честно служил роду князей, он делал все правильно и вот, когда уже заветный покой был так близко, и рассудком старик готов был уйти, встать в один ряд пращуров… Мир рухнул. И что осталось перед ним, перед дряхлым человеком? Умереть и возродиться безумной нежитью без воли, без прошлого, без памяти? Пребывать в вечной жажде теплой крови и плоти, пока случайная булава витязя не окончит круговорот алой жажды?

Он сломался. Он не знал, что делать.

И когда к нему явилась Пагуба, глянула в глаза из смоляного мрака зеркала, предложила выход, то старик не медлил ни мгновенья.

Ты немощен, ты напуган, ты страшишься неизвестности смерти? Вот тебе вечная жизнь. Ты потратил годы лишь на служение, когда твои заслуги так и не были вознаграждены? Бери великую власть.

Что взамен?

Малость, пыль, пустяк.

Жизнь молодого князя. Ты сам знаешь, что сопляк повинен в том, что тебе вместо чертогов предков уготовано в лучшем случае гниение в овраге, а что уж говорить о людях, о многих людях так любимого тобою града? Он обрек их всех. Он заслуживает наказания!

О, Пагуба была очень убедительна. И старику нечего было возразить, не находилось ни одного довода против. А князь?

Сопляк даже не понял, что случилось, когда узкое лезвие шила с силой вошло ему в ухо. Дернулся, затих. И вправду, мог ли ожидать молодой владыка подлого удара от того, кому он доверял всецело, кто воспитал его, взрастил с младых ногтей, кто всегда…

Стоял одесную от резного деревянного трона.

А Пагуба дала все, что посулила. И ушел из пустых палат с окровавленным телом на полу старый мудрец, верный наперсник, княжий пестун по прозвищу Вещий Яр. Исчез, минуя и опоздавшую стражу, и поднятое ополчение, и мечущихся по городу с факелами родичей из дружины. Ушел, неприметен, через восточные ворота под тревожные завывания рогов. Ушел, чтобы умереть.

И вскоре на дорогах Руси объявился Паг-Яр.

Мертвый колдун.

Из круговерти зыбких воспоминаний колдуна вырвал хрипловатый скрежещущий голос:

— Курган почти раскопан, — подошедший ератник Мечир едва заметно поклонился, неохотно, через силу. При этом на сером, когда-то красивом лице его промелькнула злость. Чуть различимая, так, тень, но и это не укрылось от старика. Он долго и пристально разглядывал молодого. Блуждал взглядом по богатому камзолу цвета воронова крыла, украшенному яркой вышивкой, по щегольской оторочке мехов, обрамляющих тяжелый, в пол, плащ, по длинным рукавам и множеству золотых цацек, щедро развешанных на шее. Падки, ох падки были юные умруны до таких вот побрякушек, прямо-таки чахли над златом.

«Уж не от оттого ли люди дали всем нам прозвище Кощеевичи, — подумал чародей. — Будто в насмешку из детских сказок, не из-за таких вот бунь[17]?»

Колдун не любил Мерича, юного ератника, шагнувшего под длань Пагубы не более двух лет назад и еще даже не заслужившего почетной приставки Паг- к своему прозвищу. Нет, само собой старик не любил всех своих собратьев по черному ремеслу, уж таков был удел — каждого считать недругом, но к этому зазнайке Паг-Яр питал какую-то особую, глубинную неприязнь. Очень часто хотелось ему приказать Василисе и Златыгорке, верным богатыршам-гридям[18], изрубить в кашу чванливого выскочку. И ведь сладили бы мертвые поляницы[19] с ератником, запросто сладили, несмотря на всю силу Пагубы, что текла в его жилах, да силу колдовскую, но… Каждый раз одергивал себя старик, потому как, что ни говори, а могучим был чаклуном Мерич, полезным. А в деле черном в первую голову всегда надо о выгоде думать.

А там уж посмотрим.

— Курган почти раскопан… — наконец разлепил ссохшиеся губы Паг-Яр. Повторил сказанное ератником, но замолк, остановившись на высокой ноте и дав немного вопросительного оттенка.

Молодой все понял. Свел губы в полоску, выдавил нехотя:

— Курган почти раскопан, талан-паг[20].

Старик с удовлетворением отметил, как нелегко дались Меричу эти слова. Он кивнул и, благосклонно приподняв узкую, сухую ладонь, указал ей мимо ератника:

— Это хорошо. Дай команду готовиться к обряду, — он слегка пошевелил пальцами, словно пытаясь что-то вспомнить, и добавил. — Ах да, и жди девиц. Мало ли какой строптивой окажется наша новая красавица.

— Но… — начал было ератник, но старику стоило лишь нахмурить густые белесые брови, чтобы он тут же замолк.

— Жди! — с нажимом сказал Паг-Яр. — Чай не деревенского мертвяка выкапываем-поднимаем. А Василиса и Златыгорка уж найдут слад с сестрицей.

И он громко загоготал, весьма доволен своей хохмой[21]. От этого сиплого, больше похожего на задыхающийся кашель смеха по лесу прошелся тяжкий вздох. Словно сам леший недовольно заворочался, раздосадованный присутствием в своих владениях мертвых колдунов. Пусть его ворчит, коряга, потому как на большее и не способен супротив верных слуг Пагубы. А там, глядишь, и до него доберемся.

Ератник слегка скривился и, вновь через силу поклонившись, двинулся прочь, к широкому пласту раскопанной земли, что была раскидана вокруг чернеющего провала. Вокруг образовавшейся в отвесной скале пещеры копошилось с десяток упырей и костомахов, перемазанных грязью и глиной. Последние несколько часов они только тем и занимались, что копали и копали в поисках заветной гробницы. И вот теперь стояли, топчась на месте, в ожидании новой Воли хозяина.

Рабы Мерича. Натащил трупарей.

Сам Паг-Яр выступил из Кощунства на поиски заветного кургана лишь с несколькими упырями-охранцами да двумя мертвыми богатыршами. Этого хватило бы с лихвой, наткнись они на какой разъезд витязей, а Волю беречь надобно. Особенно, если впереди непростой, ох непростой ритуал.

Колдун подождал, пока молодой ератник удалится, наблюдая, как тот легко, почти играючи, сбегает по скользкому уклону, ни разу не проехавшись по раскисшей земле, и вновь внутри старика кольнула злая игла.

Зависть?

Ах, если бы Пагуба пришла к нему на пару десятков лет раньше. Чтобы навечно сохранить крепость тела, словно в янтарь облечь ее в нежизнь чародейства. Многое могла дать черная сила, кроме одного — повернуть время вспять. Да и, если быть честным, видел, давно видел колдун, что даже под волшебным даром тела умрунов дряхлели. Многажды медленнее, конечно, почти вечно в сравнении со сроком жизни человеческой, но все же… И потому у молодого Мерича было на одну вечность больше.

Выставив перед собой руку, чародей долго глядел на простой серебряный перстень, скромный и неказистый, единственное свое украшение. Последнее напоминание о жизни. Каким бедным он казался сейчас после блеска многочисленных цацек Мерича.

Недобро хмыкнув, Паг-Яр легко поднялся со своего трона. Оправил длинную, почти до колен, бороду, тщательно вычесанную и ладно уложенную верными мертвяками еще в оплоте, распахнул широкие черные полы длинного сарафана и двинулся вниз с холма. Он знал, что следом за ним, хрустнув судорожно суставами, двинулись упыри-охранцы. А еще что из тени ближайших елей шелохнулись две статные высокие фигуры. Мелькнули неслышными рысями меж стволов деревьев, следуя вровень с хозяином, и когда Паг-Яр вышел из чащи на полянку раскопок, то по обе стороны от него образовались две молчаливые статуи.

Василиса и Златыгорка. Мертвые поляницы.

Не таясь, старик какое-то время любовался девицами, справедливо считая их своим лучшим и самым сложным приобретением. Вот уж действительно не врали былины про богатырш. Были они на добрых две головы выше даже рослого колдуна, плечистые, крепкие, но без излишней грузности. Чудное сочетание человеческой девичьей стати и могучести волотов. Были они все еще пригожи лицом, несмотря на меловую бледность кожи и темные круги вокруг глаз. Милы каждая по своему, хоть и разные. Скуластая, чернявая Василиса с суровыми, слегка угловатыми чертами разительно отличалась от мягкого, почти детского образа светловолосой Златыгорки, и все же каждая обладала своей исключительной красой.

При жизни. Потому как ныне образы их, спокойные и бесстрастные, напоминали больше посмертные личины.

Драные саваны девиц, плотно облегающие крепкие тела, равно как и волосы, совсем не колыхались от налетавшего порой ветра, отчего поляницы казались чужеродными, ненастоящими в осеннем лесу, будто нарисованными. Обе они смотрели невидящими глазами куда-то вдаль, высоко и горделиво задрав подбородки. Обе не шелохнулись ни разу с тех пор, как заняли свои места подле владыки. Не качнула мечом, больше похожим на весло, Василиса, не перехватила поудобнее громадный обломок копья Златыгорка.

Идолы.

Довольный колдун еще немного поводил головой по сторонам, словно ожидая вздохов восхищения от вида своих красавиц, но вокруг него были лишь поднятые мертвецы да гнусный ератник, который при случае наверняка бы не прочь был вызнать тайну подчинения богатырш.

Паг-Яр невольно вздрогнул, припомнив первые свои затеи.

Было это еще в ту пору, когда люди восточных земель решили все же собраться в единый кулак и извести умрунов с родных земель…

Нелегко пришлось тогда умрунам-чародеям и, если признаться, то мелькала у многих из слуг Пагубы дурная мысль, а не схорониться ли вновь по темным ямам да непролазным буреломам подальше от чужих глаз… подальше от людских стрел да копий. Потому как в какой-то миг забыли живые свои распри, махнули рукой на чудищ расплодившихся да нечисть обезумевшую, да и решили выкорчевать нежить с мест русских. Ох и крепкую охоту тогда устроили на колдунов, без устали загоняли да искореняли. И немало полегло в те времена умрунов да ератников. Хоть и нетленна плоть мертвого колдуна, а все же податлива железу каленому да огню.

От тех пор, как Лес закрыт оказался, не так много годков минуло, не вошли еще в силу пагубыри, не уразумели всей своей власти да воли, а потому не могли тягаться с дружинами. Это нынче раздолье им, потому как собираться научились в единый кулак, откладывать распри да ненависть меж собой, захватывать темной силой земли да возводить на покинутых людских острогах свои Кощунства. Сумели и частоколы возвести и рожонами ощетиниться. А раньше ж что? Даже умелый умрун с поднятым погостом в одиночку не сладит с несколькими десятками ратников. Да и те смекнули быстро, что коль стоит только метко колдуну-хозяину стрелу промеж глаз пустить, то тут-то все его мертвое воинство и поляжет гнилой плотью следом за пастырем аль разбередется безвольным стадом — рубай, не хочу.

И вот в те времена, когда еще только первые Кощунства обустраивались теми, кто от гона людского уйти сумел, первые дружины мертвые собирались, тогда и пришла в голову Паг-Яра мыслишка одна чудная.

Он в ту пору еще обитался на Нечистых землях у берегов Хладного Океяна, при небольшом остроге умрунов таился, силу свою щупал. Вот и измыслил сие.

Сила колдуна-умруна в его воинстве поднятом, что Воле хозяина подчиняются. Мертвяки и руки его, и глаза, и оружие главное. Самой черной волшбе доля малая приходится, ей больше ератники промышляют, но да то другое дело. Так вот, поднять может знатный чародей и крестьянина завалящего, и витязя доблесного, а что, если сыскать древние курганы и попытаться счастья подчинить себе былинника какого, воина могучего?

Долго носился с той мыслью Паг-Яр, тогда еще просто старик Яр, немало ее и так и этак крутил. Да решился. Покинул он на свой страх и риск земли Нечистые и двинулся на поиски, по пути на погостах деревенских собрав небольшой отряд слуг. Для охранки.

От подчинения богатырей он сразу отказался, уж больно боязно было, что Воли его не хватит на укорот таких могучих мертвецов. Да и кто его знает, как поведут себя былинные воины, не разметают ли в гневе безумном и его, и всех его костомахов да упырей? Нет уж, боязно. А потому решил старик вызнать курганы поляниц. Причем из второго-третьего рода волотовичей, чтобы и кровь пожиже, и стать пониже.

На том и порешил.

Немало пожег в своих поисках Паг-Яр деревень да урочищ, немало замучил пойманных мудрецов да ведунов недобитых, выпытывая потаенные места последнего упокоения поляниц. Большой, ох большой кровью добывались те крупицы знаний, однако ж сыскал.

На курган двух дев битвы, сестер названных, что много веков назад погибли в распре какой-то супротив полканов[22], колдун вышел по указке какой-то босорки. Уж откуда двоедушница знала про потаенную могилу неведомо, однако ж вывела. Да там и осталась рядышком с перерезанной глоткой.

А Паг-Яр стоял с замиранием сердца у крутого холма, густо поросшего ковылем, и чувствовал, что пришел его час.

Предвкушал миг величия.

Как же он ошибался!

Воистину верно говорили мудрецы древности, что вершина глупости — это самонадеянность. И колдун угодил в эту ловушку с разбегу. Благо хватило старому хитрецу смекалки хоть немного оборонить себя, мало ли что, и расставить у входа над провалом свежеоткопанного кургана мертвяков-приспешников, да указать тем натащить каменьев тяжелых со всей округи.

Как чуял — пригодилось.

Насилу унес ноги из того злосчастного могильника колдун Яр, прежде срока почитавший себя всемогущим, потому как встали послушно, следуя обряду, две сестрицы-богатырши, стряхнули с каменных склепов своих плиты неподъемные, выбрались из вечного своего покоя и уставились на ликующего чародея.

Недолгим было торжество старика, потому как почти сразу ощутил он, резко и страшно, что не пробиться ему Волей своей, не подчинить себе поляниц, слишком силен даже в посмертии оказался их разум. Плоть, даже лишенная ведогня, не поддалась на зов Пагубы, не ответила, потому как не только Быль была внутри потомков волотов, но и Небыль.

Стояли девы воительницы, хмурились недобро, быстро понимая, что за пакость вернула их из сна вечного, потревожила покой заслуженный. И потянулась рука к склепу у чернявой Василисы, потянулась за мечом любимым. И взяла от подножия каменного схрона своего обломок гнилого копья Златыгорка…

Насилу унес ноги колдун Яр из проклятого склепа, только и успел, выбегая из темных сводов к серому небу, кинуть приказ упырям да мертвякам завалить вход. И пока за спиной у чародея грохотали, катясь вниз валуны да куски плит, он стоял, не в силах обернуться, и впервые за всю свою не-жизнь он ощутил внутри что-то живое, давно забытое.

Ужас.

И чудилось ему, будто там, за неподъемным завалом, в глубине кургана слышатся полные ярости и гнева крики дев воительниц.

[15] Опока — иней.

[16] Одесную — по правую руку, справа.

[17] Буня — чванливый.

[18] Гридь — телохранитель.

[19] Поляница — общее название дев воительниц, богатырш.

[20] Талан-паг — примерно: отмеченный судьбой Пагубы. Уважительное обращение к старшим из Кощеевичей. Вымышленный термин.

[21] Хохма — шутка.

[22] Полканы — мифическое племя полулюдей-полуконей. Принадлежат к Пралюдским народам (таким как Чудь, Дивьи Люди, Псоглавцы и пр.). Смысл их существования и главная цель была противостоять богатырям. По сути позиционировали себя как анти-богатыри, поскольку не уступали им ни силой, ни умением.