Дурак. Книга 1

5. Глагол 1

Глагол I

Боль…

Боль, оставленная в прошлом, от которой я избавился, казалось, целую вечность назад, вернулась. Разом, нахлынула нестерпимой волной, словно силилась рассчитаться за все время своего отсутствия. Встречай, друже, давно не виделись!

Все мое тело горело и в то же время содрогалось от холода, рвалось на части и пронзалось тучей невидимых игл. Я кричал, плакал, но никто не слышал моих стенаний — на этом пути я был один.

Но больше всего страданий приносили не муки вновь научившегося чувствовать тела, нет. Меня терзало понимание, что…

Память.

Память вдруг из стройного ряда событий превратилась в пучок сухого сена, нещадно перемалывалась сотнями и сотнями цепов. Обрывки, зерна, пыль летели в разные стороны, а сама сердцевина оборачивалась неразборчивым месивом, смешивающимся с землей.

Я был везде сразу и нигде одновременно. Шел по лесистым тропам, плыл по бурным темным рекам, карабкался по заснеженным крутым склонам. Я сидел в каждой корчме, что раскорячились в каждом остроге этого проклятого мира, неприметным гостем в углу наблюдая за шумной безликой толпой. Во мне кипела гордость первого успеха и разочарование первой оплошности и совсем не трогали слезы маленькой девочки, которую я когда-то звал дочерью. Я помнил жажду власти, зависть, страх смерти и первый манящий зов Пагубы. Я был гневом и ненавистью, хитростью и коварством. Я был злом!

Я — был.

И в этом хороводе остатков воспоминаний, в жутком месиве чужих слов и своих мыслей, я углядел, кинулся вперед сквозь боль, прижал к себе еле тлеющий огарок самого заветного уголька прошлого.

Момента моего величия!

Стоя там, в метели, на краю снежного обрыва, готовый сделать последний, самый важный шаг, я понимал — это оно! Вот тот миг, когда все то, ради чего я жил свою жизнь и отнимал чужие, свершится. Моя награда.

И бездна раскрыла мне свои объятия, а время потеряло всякий смысл, но…

Какой короткой оказалась уготованная мне вечность, какой хрупкой дарованная мне великая власть. Не успел я поудобнее развалиться на вечном троне, приняв в себя десятки, сотни прошлых хозяев Буяна, губы мои еще чувствовали благодатный поцелуй белой невесты, а ныне моей суженой, как…

Я сидел на куске камня, замершего прямо у широкой дороги, и в голове моей в дикой чехарде безумия скакали воспоминания и боль. Кажется, я рыдал и даже не замечал этого. Слезы текли по лицу, обжигая кожу.

Слезы?

Не в силах поверить в это, я дрожащей рукой тронул щеку и долго, разом забыв про все, смотрел на влажную прозрачную каплю, что замерла на кончике грязного пальца.

— Этого не может быть! — прошептал я, едва сумев разомкнуть запекшиеся губы.

— Может! — ответили из-за спины.

Я попытался резко обернуться, но тело слушалось плохо, а потому все, что я смог сделать, это просто завалиться с камня в стылую, но липкую еще грязь. Копошась в черной слизи, я рыскал глазами по сторонам, мотал головой, однако ж вокруг не было ни единой души. Никто не стоял на дороге, в обе стороны уходившей далеко в темный хвойник, не прятался за камнем, не таился в жидких редких кустах у обочины.

Я был один.

Пытаясь унять в голове хоровод отчаяния и страданий, я постарался хотя бы успокоиться и подумать. Вообще, в моем положении сойти с ума было бы весьма неплохим итогом. Все же забыть себя, раствориться в юродстве, оставив слюнявое тело бродить по просторам… Кстати, а где я оказался?

То, что это были не темные пески Буяна, я понял сразу, равно как и то, что вновь оказался вне Леса. Слишком все вокруг было… живое. Холодный ветер, грай далекого ворона, шорохи в чаще, чавканье слякоти под моими руками — после немой недвижности моих владений все это било в уши, резало тело.

— Я выпал обратно в мир, — неожиданно спокойно и бесцветно сказал я, оперся на камни и попытался подняться. Ноги слушались плохо. — Но как?

— Как дурак! — хихикнули из-за спины, и это вновь заставило меня крутануться вокруг своей оси в поисках гнусного насмешника и рухнуть в уже знакомую жижу. Приняла она меня как родного, с плеском и брызгами.

— Покажись! — прорычал я, отплевываясь и от бессильной злобы колотя кулаками по грязной луже. — Покажись!

Однако ж я поймал себя на мысли, что ярость заставила месиво в голове утихнуть, попуститься. Думы стали яснее, и теперь можно было хоть немного поразмышлять о своем бедственном положении. В том, что оно именно такое, я отчего-то не сомневался ни на миг. Да и это было нетрудно — вряд ли можно считать себя в благости, если ты еще недавно был любимчиком Мары, великим и могучим колдуном, владыкой Буяна, вобравшим в себя все силы прошлых хозяев вечного трона, а теперь… А теперь сидишь голый в дорожной грязи.

То, что я был голым, понять было тоже нетрудно.

Быстро выбившись из сил (вот и довелось вспомнить, что такое усталость), я еще раз ударил по хлюпнувшей жиже и негромко пробормотал:

— Как же так? Я… я достоин!

— Так никто и не спорит! — наставительным тоном заговорили сверху, и у меня не было никакого желания даже поднять голову. Пусть его болтает. — Достойнее всех достойных! Как там тебе Пагуба напела?

— Обманула? — даже не сказал, а лишь подумал я. — Но ведь я шагнул, попал и… и Мара приняла меня. Я сел на трон! Выходит?..

— Все получилось, как ты задумал, — говоривший тяжело вздохнул. — Ты не учел лишь одного. Не только ты умеешь строить козни. Хотя, надо отметить, ты получил свое.

Кто-то невидимый склонился надо мной и противным шепотом произнес прямо на ухо:

— Ты стал Кощеем.

И тут же, словно взметнувшись куда-то вверх, голос загоготал:

— Правда, ненадолго, но… Про сроки-то уговора не было. Получается, все при своем.

Я скорчился в грязной жиже, почти не чувствуя холода, не ощущая слабости. Все мое нутро переполняло безграничное, жуткое отчаяние. Все пропало! Все оказалось напрасным. Теперь во мне было лишь одно желание — покончить со всем, уйти прочь, забыться. И даже страшная участь, которая ждет любого колдуна — обернуться беспамятным упырем, не казалась мне теперь такой пугающий. Значит так!

Пусть!

— Э-э-э, брат! Это не дело! — словно прочитал мои мысли невидимка. Он перестал смеяться, и в голосе его теперь сквозила тревога. — Совсем не дело. Разве это ты? Сколько раз судьба била тебя наотмашь, выбрасывая на костях недолю, а? Ты всегда шел вперед, не гнушаясь ничем! Подумаешь, захлопнулся Лес, и тебя, словно шелудивого пса, выбросили прочь. Разве это повод кручиниться?

— От-откуда ты знаешь? — хрипло спросил я. Мой собеседник понял вопрос.

— Во-первых, ты, наместник Мары и надзорный за Ягами, валяешься с голым седалищем посреди какой-то глуши в грязищи. Сам понимаешь, неспроста. А во-вторых… — Говоривший хмыкнул и продолжил: — Про то, что Лес закрыт, знает каждый малец в этих землях. Уж два десятка лет как заперт. Наглухо.

Я все же поднял голову и, воззрившись глазами, полными злых слез, куда-то в серое небо, туда, где, как я предполагал, был незримый болтун, просипел:

— Это получается, я ушел более двадцати…

— Как быстро летит вечность, да? — захохотали в ответ.

Я протяжно завыл от боли и бессилия.

Дорога, судя по всему давно не езженная, нехотя ложилась под ноги. Я брел вперед, бездумно глядя перед собой. Тело мое, ноющее и продрогшее, буквально вопило от боли, однако ж не спешило ни падать без сил, ни умирать, отпустив мой многострадальный ведогонь[39]. Или что там у меня осталось внутри? Будто суждено мне было пребывать вечным узником в находящейся на самом краю темнице плоти.

Шаг за шагом я двигался вперед, не имея ни цели, ни смысла, а рядом без устали говорил все тот же невидимый болтун.

Уж не знаю, откуда он ведал все это (или же известно такое было теперь, как он сказал, каждому мальчишке?), однако ж от него я выяснил многое.

Например, что много лет назад была великая битва. Вторглись на землю русскую иноземцы лютые, да не сами-одни, с ними бы и князья сладили, а с неведомыми чаклунами, что могли любую Небыль в прах обратить. Что выступили им навстречу защитники… На этом память услужливо подсунула мне из сумятицы прошлого сразу целый ворох воспоминаний. Кружились передо мной картинки. Гнусная палка Алчба, любопытный донельзя, туманные планы одноглазой, мои задумки, постная морда молодого ведуна в какой-то зачуханной корчме, где я впервые вышел на него, почуяв кровь Лихо, и его же страшная улыбка в лесной хижине, когда…

Невольно я тронул рукой лицо. Так и есть — через всю щеку змеился глубокий кривой шрам. Подарок сопляка!

А голос все вещал и вещал.

Про внезапное закрытие Леса. Про орды мертвецов, которым теперь некуда было деваться, и чей ведогонь, постучавшись в запертые ворота Пограничья, возвращался в тело, поднимая недавно усопшего. Про гонения на ведунов, которых посчитали повинными во всем. А то как же, поставили вас следить, чтобы Быль и Небыль в ладу жили, а вы, такие-сякие! Про горящие их капища и головы очельников, насаженные на копья, про то, как схоронились редкие остатки их в Северном Оплоте, навсегда запечатав вход. Про распри князей, что шумными воронами принялись делить власть и земли, каждый считая, что только он знает верный путь. Про раздолье Пагубы и умрунов, год от года наращивающих силу и оседавших в своих крепостях нежити, Кощунствах. Про одичание нечисти такое, что даже домовые небыльники хоть еще свое дело знали, а все же людей все больше сторонились, что уж говорить о природных духах. Про…

Я слушал незримого спутника и постепенно, несмотря на бедственное мое состояние, ощущал, как внутри поднимается волна довольства. Все то, про что поведал мне голос выглядело очень благодатной почвой для великих дел. Для великого зла. Меня лишили моего трона? Я верну его! Осталась лишь такая малость — выяснить путь к цели.

— А вот это другое дело! — радостно проорал мне на ухо невидимка, чем полностью убедил меня, что подслушивает мысли. — Это мой злодей!

Мало довольный таким подселенцем у себя в голове, я проворчал, продолжая плестись по дороге, чудом не валясь в какую-нибудь колдобину:

— Раз уж мы такие с тобой други-братцы, может откроешься, кто ты таков? Алчба, ты лютуешь?

И тут показалось, что я прямо ощутил неописуемое удивление спутника. Он задохнулся, пару раз хватанул воздух и выпалил:

— Как это кто? Как это кто? — Недоумение в его голосе мешалось с гневом. — Я — это ты!

Я все же споткнулся и покатился с тракта в овражек.

С трудом выбираясь из жухлой травы и колючих веток, я негромко смеялся. Над всей той нелепицей, что произошла, над тщетой достичь величия, над несуразностью моих попыток схватить за хвост долю, обернуть к себе, над собой.

— Ты не лишился ума, — раздалось рядом, когда я все же умудрился выползти обратно на дорогу. Я замер посреди дороги на четвереньках, продолжая хихикать. В этот раз голос был спокойный, строгий. — Я — это часть тебя, что помнит. Или ты полагал, что ничего в тебе не останется от владыки вечного трона?

Я сел на землю, не обращая внимания на то, как в седалище впились мелкие острые камушки. Помотал головой и поднял глаза, стал рассматривать колючие верхушки темных елей. Наверху, в небе, собирались тяжелые тучи — быть дождю.

— Ты поведал мне про многое, — чуть погодя, сказал я отрешенно. — И с каждым твоим словом я вспоминал себя былого, свой путь. Я больше не Кощей…

— Но ты… — начал было голос, однако я поднял руку, останавливая его. И мне сейчас не важно было, видит ли он мой жест. Однако тот умолк.

— Я не Кощей, я принял это, — продолжил я, глубоко вдохнув прохладный воздух и чувствуя, как внутри меня все сжимается от нового приступа боли. — И я верно исполнял свой долг. Я вспомнил это. Прошло два десятка лет. Мир другой, я другой, но уклад во все времена тот же. Скажи мне, незримый мой спутник, назвавшийся мной, а куда делась Лихо? Я ни слова не слышал про нее в твоих сказаниях, а уж она бы не упустила такую потеху.

Я замолчал в ожидании ответа, но вместо него за моей спиной раздался жуткий голодный хрип. Обернувшись, я несколько опешил и было отчего — посреди бела дня прямо из густой чащи на меня топало несколько мертвяков. Неуклюжие, толкающие друг друга, они спотыкались, но упорно шли ко мне. А я как был, сидя на земле, уставился на полуразложившихся покойников, обряженных кто в гнилые одежды, кто в обрывки доспехов, и не мог понять, что забавляет меня больше. Что неприкаянные (а это я ощущал ясно, почуять Волю умруна, смрад Пагубы не составило б труда) трупари бродят по округе днем, или что они решили позариться на меня.

На меня?

Владыку острова Буяна, пастыря Яг-пограничниц, того, кого коснулись уста белой невесты, связав нас нерушимыми узами?

Меня?

Я поднялся неожиданно легко, словно эта злость влила, расплескала по моим ноющим жилам силы, запрокинул голову и захохотал так страшно, что даже уже пытавшиеся вскарабкаться на тракт мертвяки на миг застыли.

— Другое дело, — шепнул вкрадчиво голос прямо над ухом. — А то расселся посреди осеннего леса, как заплутавший малец. Стоит лишь позвать.

— Кого? — холодно спросил я, медленно пятясь от приближающихся покойников. Первый кураж прошел, и теперь на смену ему пришло понимание, что, коль оказался я вновь простым чернокнижником, то сходу не упокоить и не подчинить мне наседающую нежить. Это для мертвых колдунов дело плевое — раз и готово, а злым людям обряд нужен, вещи заветные, наговор.

— Как кого? — вновь удивился голос. — Позвать того, кто умеет.

Я понял, что не один выпал из Леса, ох не один.

Сам боясь поверить в это, я осторожно тронул двери внутренних темниц, за каждой из которых томились в ожидании служения Они. Все те, кто за много сотен веков занимал вечный трон. Те, каждого из которых когда-то выбрала Мара. Те, к кому в свой черед должен был бы присоединиться и я. Все, кто стоял за спиной восседавшего на троне, множа его силы.

Кощеи.

Прикрыв глаза, я словно протянул руку к одному из засовов, потянул. Дверь подалась неожиданно легко, и мне навстречу шагнул кто-то.

Тот, кто умел.

Черная молния легла в ладонь, а знание нужных слов наговора пришло так ладно, будто я знал их всегда.

Улыбнувшись так, что шрам на моем лице сжался в готовящуюся для прыжка гадюку, я выставил руку и приметился в ближайшего мертвяка…

Упырь копошился во влажной прогалине, заваленной чавкающим перегноем и листвой. Длинные когтистые пальцы с жадностью раздирали темную от крови тушку и быстро отправляли в пасть слипшиеся меховые шматки. От удовольствия нежить прищуривала бельмастые глаза, негромко урча и поскуливая — сейчас тварь была сыта. Это ненадолго, ведь почти сразу после трапезы возвращался дикий, дурманящий голод, но это было неважно. Покойники не задумывались о будущем, не-живя единым мигом.

Они вообще не задумывались.

Тот, кого когда-то знали как Весь или Веська-знахарь из урочища Малая Воня, вгрызся в остатки того, что когда-то было молодой лисой, и споро заработал челюстями. Лютый голод уже начинал возвращаться, быстро сменяя недолгую сытость, и упырь стремился заполнить напирающую пустоту.

Вдруг до слуха нежити донесся какой-то шум, и он даже на миг прервал свой пир, привстал на корточках, поводя головой. В неразумных остатках его сознания, почти все время одурманенного жаждой плоти, мелькнула тень мысли, что звуки эти отличались от привычного шуршания лесной живности. Когда же шум приблизился, то упырь чуть ли не задрожал от возбуждения.

К нему приближался человек.

Бывшему Веське-знахарю (хотя ни имя, ни прошлое давно уже не имели никакого значения и смысла) могло бы показаться странным, что в этих местах, порядком порченых Пагубой, кто-то решился бродить, но… упырь, как и любая нежить, не отличался склонностью к раздумьям.

Первый позыв кинуться вон из прогалины, напасть и разорвать, все же сменился неким намеком на осторожность. Веяло от приближающегося человека чем-то… чужим. Не пахли так теплые и сочные живые селяне, но и не несло от незнакомца тленом мертвой жизни, как разило от черных колдунов-умрунов. Что-то иное.

Наверное впервые за свое посмертное существование упырь Веська не поддался безропотно зову голода, а, вскарабкался на отвал, служивший кромкой заброшенной дороги, и осторожно высунул плешивую полусгнившую голову.

Белесые глазки его стали шарить по округе, а нос дергаться и втягивать воздух, словно пытался уловить запах чужака. И не прошло и десятины часа, как из-за поворота появился путник.

Припав к земле и фыркая, упырь жадно вперился буркалами в идущего.

По тракту шел щуплый немолодой уже мужчина. Был он весь всклокочен и с ног до головы перемазан грязью, которая уже давно засохла и превратилась в черную корку. Впрочем, человека это совсем не смущало. На сухое, слегка сутулое тело были натянуты самого разного рода обрывки и обноски, в которых угадывались сгнившие остатки саванов, погребальных покрывал и еще невесть чего. Подпоясан он был черной лентой с прощальными резами, какие обычно пишут и кладут в домовину к усопшему. По всему виду чужака с уверенностью можно было сказать, что он или разграбил погост, или…

Следом за человеком показались два мертвяка, но они не гнались за путником, а, напротив, покорно плелись следом, тихо мыча и шаркая непослушными ногами. Впрочем, идущий не обращал на своих провожатых никакого внимания. Бодро топая босыми ногами по мерзлой земле, он яро размахивал руками и говорил.

Сам с собой.

Из укрытия Веськи нельзя было разобрать ни слова, но когда незнакомец почти поравнялся с упырем, то в невнятном сбивчивом бормотании путника можно было различить, о чем тот толкует.

— Выходит, объегорили? — потрясал кулаками человек, зло рыча. — Кто знал? Вели, получается, за ручку?

— Так и есть. По иному и быть не может! — тут же отвечал он сам себе, и будь в упыре хоть какие-то остатки сознания, то поразился б он, как разительно изменялся голос говорившего. Словно и впрямь вели беседу два человека. — Есть мыслишки?

— Одноглазая! — прошипел путник, прищурясь так, что страшный шрам на его лице взметнулся к самой переносице. — Больше некому. Ей по силам… и по желаниям.

— Ее не одолеть, — вздохнул бродяга и понуро покачал головой. — Никак не одолеть!

Человек резко остановился. Что-то невнятно и часто забормотал. Мертвяки, что тащились следом, послушно замерли неподалеку.

— Так-то оно так, — вдруг выпалил с жаром путник, брызжа слюной. — В теперешнем виде никак не сладить. Значит…

Он распрямился и выкрикнул:

— Надо вернуться в Лес. Вернуть себе трон!

— И тогда достанет сил!

— Поквитаться с одноглазой тварью!

— За все!

Человек гнусно захихикал, потирая узкие ладони, но опять замер, зыркнул туда-сюда, словно опасаясь, не подслушает ли кто, после чего проговорил негромко:

— Но Лес закрыт для всех!

— Как найти дорогу?

— Найти сопляка! Он знает. Да и ему должок вернуть надо! — и щуплый зло ткнул себя пальцем в уродливый шрам.

Но почти сразу сокрушенно вздохнул. В голосе его послышалось страдание:

— Не сладится. После того, как путь был закрыт, про него никто и не слыхивал. Сгинул, говорят.

— Это плохо, это… — человек замолчал. — Надо искать. Если, как мы думаем, вся та разруха, что теперь творится на Руси, это дело одноглазой, то она и ключ к запорам.

— Ее кровь? — спросил бродяга с сомнением.

— Ее кровь, — ответил он твердо. — Я это чую.

Вдруг странный человек замер и прошипел:

— И еще кое-кого чую!

В голосе его зашелестело злое довольство и, быстро повернув голову, он уставился на отвал края дороги. Безошибочно нашел взглядом притаившуюся нежить.

Человек хищно улыбнулся.

Упырь, когда-то звавшийся Веськой-знахарем, не знал, что такое страх, а потому даже не успел испугаться, когда к нему потянулись клубящиеся черным дымом призрачные лапы.

Последнее, что уразумел он перед тем, как мир провалился в бездонный колодец — ушел всегда терзавший его голод.

Это было хорошо.

[39] Ведогонь — душа.