Дурак. Книга 1

3. Сказ про девицу лесную да долю злую (часть 2)

Немало тайн хранят в своих глубинах дремучие леса. Множество чудного и дивного может встретиться на тропках путнику. Но есть и такое, что скрыто от глаз простого человека, что навсегда прячет Леший от чужаков. Много у хозяина чащ подручной нечисти, много верных помощников, но отдельно всегда стоят служки его, лесные племена — лембои. С давних времен повелось так, что ютит у себя дубравный владыка заплутавших детей аль тех, кого и сами родичи в лес снесли в жертву, чтобы задобрить духов или же от невозможности прокормить в голодный год, но всех забирает под свой покров Леший и каждому дарует он росток со своей бороды. И становятся бывшие дети неприкаянные верными лишь одному хозяину, забывают они горькое свое прошлое. Росток волшебный дарует малышу силы небыльные, ловкость да скрытность, не чует теперь его зверь лютый, не берет мороз трескучий, ходит чадо леса тайными тропами, многое знает, многое умеет, да только и отдает часть себя ребенок. Питает он росток собой. Потому и остаются лембои коротышками, год от года сливаясь с даром владыки, пока не станут единым целым…

— Ты тоже это слышал, пока мы по чудо-тропе шли? — шепнул Отер дядьке, когда они вывалились наружу. Таинственный коридор закончился внезапно, а потому юноше стоило огромного труда и самому не упасть, и девицу не выронить.

Дядька кивнул. Судя по нахмуренному виду бородача, происходящее мало ему нравилось.

— Диво дивное, — пробормотал молодец. — Будто сказителя нам подослали на потеху, чтобы скучно не было в дороге. Как девка очнется, вызнать надо, может он и песни какие могет. Здорово бы было — шагаешь по чаровной дороге, а тебе отовсюду: «Коль была б ты мне мила, с сеновала б не гнала…»

— Цыть, белебеня[32]! — шикнул на парня дядька и указал вдаль, туда, где чуть поодаль полянки, на которую они вывалились, начиналась заимка.

И оба путника замерли в восхищении, настолько чудным открылось им селение лембоев.

Тут воистину было на что поглазеть. Заимка лембоев раскинулась в небольшой низине, со всех сторон окруженная диковинными корнями чудовищных размеров, переплетенных так плотно, что, наверное, мимо них не смог бы проползти даже мелкий ужик. И в этой древесной чаше, устланной густым покровом мха, пристроились жилища лесного народца. Точно сосчитать, сколько их, вряд ли было возможным, потому как представляли из себя они совершенно невообразимое нагромождение из поваленных пней, бурелома и хвороста, а там, где во всем этом все же образовывались прорехи, местные жители возвели некое подобие стен из высохшей грязи и травы. Больше всего это напомнило Отеру плотину бобров, какую он мальцом видел однажды вниз по реке неподалеку от родного острога — такое же нагромождение и навал чего только можно. Все эти хоромы из сора и палых деревьев покрывало множество хвойных ветвей, которые даже отсюда казались сочными и свежими, без малейшего признака высыхания, да и в целом юноша приметил, что вся эта чудовищная махина будто живая, дышащая. Вон, вроде, кое-где пробиваются молодые веточки и торчат листки. И это, мои други, перед самым порогом зимы!

В поселение вело не меньше двух десятков то ли проходов, то ли лазов, такие они были маленькие. Молодцу, поспешившему с бледной девицей на руках, пришлось изрядно согнуться, чтобы втиснуться внутрь.

Их никто не встречал. Не было видно ни дозорных, ни охранцов, да и простого люда не показывалось незваным гостям. Оказавшись в полумраке внутренних покоев, юноша огляделся. Мигом создалось ощущение, что он сунул голову в дупло и теперь озирается, наблюдая за нутрянкой дерева. Из горницы, где нынче ему довелось стоять, уходило в разные стороны множество лазов, и отчего-то напоминало это разворошенный муравейник.

— Ау! Есть кто, люди добрые? — неуверенно позвал Отромунд и прислушался.

Ни звука. Лишь гулкое эхо его голоса уносилось куда-то в переплетения ходов, пропадая в неведомых глубинах, да еще шумел, еле слышно гудел дом-селение, будто живой. Потрескивал невидимой корой, скрежетал.

Присмотрев у одной из стен некое подобие травяного ложа, парень бережно опустил на него охотницу и еще раз глянул бледное лицо девушки, нахмурился. Припал ухом к ее губам и долго вслушивался.

Вдох. Выдох. еле различимые. Легкая, призрачная волна дыхания тронула кожу парня.

Жива.

Отер с облегчением отстранился от бедняжки и вновь поднялся на ноги, скривил лицо:

— Попрятались они что ли? Дела им что ли нет никакого до того, кто по родному селению шляется? Ладно мы, хорошие, а вдруг тати какие или головорезы. Аль еще хуже — ведуны! — При этих словах парень скорчил страшную гримасу, которая, видимо, должна была передать всю ужасность последних, однако же его спутник только покачал головой и прицокнул. Чего, мол, взять с межеумка[33]. Отер, слегка обиженный, показал дядьке язык и вновь стал озираться.

— Веришь, нет, что-то не возникает у меня большого желания соваться в эти дырки, — протянул он и с опаской приблизился к одному из туннелей. Заглянул в провал. — Однако ж девке помощь нужна…

Но не успел он окончить свою мысль, как низкий грубый голос раздался у него под самым ногами.

— Чужак! Людь!

От неожиданности парень подскочил, словно ужаленный шершнем, отпрянул и, в испуге выставив вперед меч. И теперь воззрился на невесть откуда взявшегося подле него старичка.

Судя по воинственному виду последнего, ничего доброго ждать не приходилось. Лембой (а кому ж тут еще было быть, чай, не проходной двор в базарный день), несмотря на свой небольшой росточек, надвигался на незваного гостя, держа на изготовку то ли деревянное копье, то ли посох, то ли лопату. Громадный березовый пень, белея корой в полумраке жилища, топорщился в стороны сколами щепы и корягами и сейчас больше напоминал шлем воителей Полканов, любящих украшать доспехи всякого рода шипами, рогами и прочей страшной мишурой. Однако одного более внимательного взгляда на воинственного старика хватило парню, чтобы опустить меч и вздохнуть.

Лембой был болен. Причем порядком. Кожа его нездорово шелушилась, была серая и больше напоминала намокшую тряпицу. Большущие глаза в обрамлении покрасневших век лихорадочно горели, да и не укрылась от юноши мелкая дрожь в руках и ногах лесного человечка.

Конечно, Отер впервые видел верных служек Лешего, но не сомневался ни мгновения, что так быть не должно.

— Не шуми, дедушка! Не нарушал я вашего покоя. Девицу я принес, раненую. Она ход чародейский открыла прямиком сюда, значит, из ваших будет, — и он кивком указал на травяное ложе у дальней стены.

Старик недоверчиво покосился на совсем уже затихшую охотницу. Копья, впрочем, не опустил. Засопел громко, кашлянул и все же успокоился. Он отставил свое загадочное оружие к стене и спешно засеменил к больной.

— А-а-а, Крижанка! — зашуршал он, шустро разматывая ворох окровавленных тряпиц. — Зверек-то прибег, нашептал беду, да только некого было послать уж, сил ни у кого не осталось. Эх-эх, на тебя надежда была, а вот как обернулось. А вон как, вон как…

Какое-то время он внимательно осматривал рану, приподняв мох, и цокал языком.

— Это ты, людь, хорошо приложил, ладно! Учил кто?

— Бывало, — развел руками Отер и почти сразу скорчил своему спутнику еще одну гримасу. Съел, мол? Я знахарь, каких поискать.

Дядька только закатил глаза и оперся на свое копьецо.

Старик-лембой между тем уже, казалось, совсем забыл про гостей и теперь что-то бормотал. Звуки эти были больше похожи на скрип гнущихся веток и ломаемой коры, нежели на русскую речь. Попутно коротышка выводил руками над раной девушки круги, то резко останавливаясь, то ускоряясь, пока…

Отромунд, которому за сегодня, видимо, еще не хватило чудес, только опять открыл рот. Под ладонями лесного человечка разгорелись яркие изумрудные всполохи, и юноше даже показалось, что в разверстую рану охотницы полетел крохотный вихрь листвы. Впрочем, диво длилось совсем недолго, а уже через несколько мгновений Крижанка вдруг дернулась, жадно и глубоко вдохнула воздух и открыла глаза.

В них, надо сказать, вполне явно прослеживалась мысль и понимание происходящего. И меньше всего было теперь дымки умирающего.

Старик мягко, но настойчиво прижал девушку за плечо к постели.

— Лежи, лежи! Теперь все ладно будет.

Девушке хватило одного взгляда на коротышку, на его еще больше осунувшееся и посеревшее лицо, чтобы все понять.

— Да как же ты, тятенька…

Но тот лишь поднял ладонь:

— Будет, будет. Ты, Крижанка, все же не вся от леса, в тебе вдосталь и человечьего, а потому на тебя немного силы ростка надо. Даже у меня такого, видишь, мочи достало. — Тут старик прищурил большущие глаза, брызнул мельком зелеными искрами в сторону замерших поодаль юноши и мужика. — Однако ж вовремя тебя принесли чужаки, ох вовремя.

Отер, который все это время так и стоял, чувствуя некоторое смущение, не нашел ничего лучше, чем шепнуть дядьке:

— Эх, нашим бы ворожеям да знахаркам такую цельбу… глядишь, не помер бы рябой Слюнь прошлой весной, когда телегой ему ногу перешибло. Вмиг такой зеленкой отходили б бедолагу.

Мужик согласно закивал, не без уважения глядя на результат волшбы лембоя.

Девица меж тем все же приподнялась на локте, залепетала быстро, часто глотая воздух:

— Я… я собирала ягоды. Вот! — Она покопалась где-то в обрывках рубахи и почти сразу выудила руку обратно. На темной от засохшей крови ладони растекались соком жалкие остатки недавнего сбора. Охотница виновато, чуть не плача, всхлипнула: — Да я же… а там кабан. Откуда ни возьмись, тятенька! Пагубный он был, я даже не почуяла его… Как же вы теперь, я пока не могу… сил нет.

И она не удержалась, разрыдалась от горя. Старик лишь грустно кивал, не сводя глаз с синих раздавленных ягод.

Не совсем понимая, в чем беда, но нутром чуя, что должен что-то сделать, Отромунд шагнул ближе к странной парочке, кашлянул смущенно и сказал:

— Может помочь чем? Вы, дедушка, научите, что делать-то надо? А мы разом!

Старик поднял печальные больные глаза на парня. Тот браво подбоченился, закинул меч на плечо и широко улыбнулся. Вид он при этом имел самый дурацкий — растрепанный, в изорванной рубахе, перемазанный кровью. Не богатырь, а попавший в ощип кур. Впрочем, это нисколько не смутило лембоя. Мельком переглянувшись с лежащей охотницей, он поднялся и подошел к молодцу. При этом коротышка оказался чуть ли не по пояс юноше, и даже пень придавал ему росту едва до груди последнему.

Какое-то время лесной человечек разглядывал парня, будто хотел заглянуть в самое нутро, а после вновь кашлянул надсадно и сказал:

— Горд народ лембоев, всегда полагался лишь на себя да на волшбу, что хозяином дарована, — он утер сухие губы, тяжело вздохнул. — Да только прошло время для гонора. Коль предлагаешь от чистого сердца, то не откажемся мы от помощи, людь.

Лишь сейчас Отер увидел, каких неимоверных сил стоило старичку не то что стоять, но даже говорить. Еле держался на ногах отважный коротышка, но виду не показывал.

— Чахнем мы, — продолжил он, чуть совладав со слабостью. — Давно чахнем. Считай, с тех пор, как ваш Лес закрылся, там и Леший в себе замкнулся. Не питает более с лихвой нас, так, крупицами. Так и жили помальку, доживали, да только случилась новая напасть. То ли от близости пагубников проклятых, то ли от мира теперешнего, кривого да косого, а только напал на нас мор. Люто. Не щадит, не отступает. Лежат по темным углам мои родичи-соплеменники, еле дышат, еле себя помнят. И не берет ту пакость наша сила лесная, ростки наши. Оттого и позвал я на помощь Крижанку, потому как она… половинчик, коль так можно сказать. Отправил ее, лапушку, собрать трав да ягод целебных, авось так сладится. Там, где волшба не работает, может отвар сгодится. Да видишь, беда приключилась.

Старик отошел к девушке, вновь присел подле нее и нежно погладил спутанные волосы охотницы. Та жадно и нежно чуть подалась вперед, под ладонь. Будто кошка ласкалась.

— Прошу я тебя, молодец, чьего имени я не знаю, да и не скажет мне ничего людское прозвище чужака, принеси нам ягод заветных, что не смогла раздобыть девчушка. Темно-синие, что растут обычно по берегам топей. А мы…

Отромунд вскинулся, от избытка чувств махнул мечом, едва при этом не перерубив низкую притолоку-корень, прогорланил:

— Дед, да я, да мы! Мигом, дед! — И он тут же рванул к двери, но в последний момент остановился в проеме, как был, согнутый в три погибели, обернулся и спросил озадаченно: — Только… как я из вашей заимки выберусь? Я чаровные дырки открывать не умею.

Старый лембой лишь через силу усмехнулся и слегка присвистнул. Почти тут же из одного из коридоров выкатился темный шарик, шустро прокатился по всей горнице и остановился подле охотницы, раскрылся и прижался мордочкой к хозяйке. Но одного строгого взгляда коротышки хватило, чтобы приспешник охотницы тут же склопнулся обратно и бешеным колобком умчал наружу, едва не сбив Отера с ног.

— Тебе Крижанкин зверек и путь покажет, и ягоду заветную, — старик указал пальцем туда, куда унесся неугомонный еж. — И назад приведет. А мы…

Но парень уже не слушал. Он вывалился наружу и пропал из виду. Дядька хмыкнул по обыкновению, повел плечами, словно разминаясь перед тяжелой работой, и вышел следом.

— А мы уж тебя отблагодарим, — неожиданно жестко закончил старик, когда под сводами остались только он и девица.

Он пристально посмотрел на Крижанку, и та коротко кивнула.

Пламя костра трепетало крылом пойманной птицы.

Но это был не тот привычный с детства огонь, который полыхал в очагах или на гуляниях, играя алыми и желтыми всполохами. Нет, в деревянном остове громадного, черного внутри пня, видать, выжженного когда-то молнией, плясал дивный зеленый жар. То и дело он искрил и брызгал во все стороны изумрудными огарками, но те, даже если и попадали на одежду или траву, не причиняли никакого вреда, да и сам костер, хоть и лизал жадно темные стенки древесного нутра, однако ж не палил их и не коптил.

— Чудо здесь на чуде и чудом погоняет, — в очередной раз пробормотал Отер, завороженно глядя в зеленое нутро пламени. Сказано это было, однако, как-то вяло, обыденно. Юноша, честно признаться, за этот день изрядно наелся всякого рода дива и попросту растерял изрядную толику удивления и восхищения. Его можно было понять, коль тебе чуть ли не за каждым поворотом суют то волшебные ходы, то таинственные обиталища лесных жителей, то привороженного ежа в провожатые — очень быстро все это становится пресным. И на очередное чудо ты лишь киваешь головой.

Именно так и случилось, когда к вернувшемуся с поисков ягод Отромунду вышла девушка. Та самая, которая еще пару часов назад лежала умирающей на травяном ложе. Была она еще бледна, однако двигалась самостоятельно и легко. Улыбнулась юноше, взяла под руку и повела куда-то по длинным, бесконечным туннелям в утробу селения лембоев. Тем самым, по которым самолично парень в жизни бы не пошел.

Не особо удивился юноша и после того, как они, миновав причудливые, будто сплетенные из сотен и сотен ветвей и кореньев коридоры, вышли в большую залу, освещенную множеством неподвижных светляков. Посреди лесных хором возвышался громадный черный пень. Подумаешь, чаровная комната, на много шагов вглубь спрятанная под невиданным пологом, да коряга-алтарь или… котел. Нашего брата уже мало чем удивишь.

Разве что выдохнул, не удержался, Отер, когда Крижанка, хитро подмигнув ему, одним махом зажгла в самом нутре пня тот самый дивный зеленый огонь. И пояснила юноше, что не терпит Леший, а значит и лембои да лесная нечисть всякая пламени горячего, человечьего. Чуждо оно самой природе, разрушительно.

А после наказала собранные Отромундом ягоды ссыпать в блюдо, долго что-то с ними делала, шептала да добавляла туда то ли перетертые листья, то ли какие корешки. И все это время молодец на пару с дядьком смиренно ожидали, здраво рассудив не лезть в чужие обряды. От нечего делать юноша разглядывал темный потолок, изрезанный белесыми прожилками, и порой казалось ему, что те подергиваются, вздрагивают, будто живые.

— Как сладилось все? — вдруг спросила девица, не отрываясь от своего занятия и даже не обернувшись на парня, отчего тот не сразу сообразил, что говорят с ним. Но все же собрался, ответил слегка рассеянно:

— Да мирно все прошло, спокойно. Благо, твой помощник быстро навел нас на нужные топи, а там уже дело нехитрое — знай, ползай на карачках, собирай ягоды. Вот я и ползал, значится, пока дядька на страже стоял.

Крижанка все же повернулась, глянула в глаза юноше с каким-то легким удивлением и снова мягко улыбнулась, убрала все те же выбившиеся пряди волос, заправив их за ухо. И вдруг потупилась, покраснела, отвела взгляд.

— Совсем я забыла тебя поблагодарить, добрый молодец, — негромко сказала она. — Спас ты меня. Коль бы не ты, то…

Она смущенно отвернулась и вновь занялась ягодами. Парень же, совсем растерявшись, только и мог, что смотреть на крепкую девичью спину, скрытую под широкой древесного цвета рубахой, видать, обновкой лембоев. От прежней-то одни кровавые лохмы и остались.

— Чего уж там, — все же смог выдавить из себя Отер и, вопросительно глянув на дядьку, развел руками. Что, мол, в таких случаях говорить? Не доводилось парню еще спасать красных девиц от гибели, и теперь все, что вспоминалось из сказок и былин про подобные случаи, казалось дикой нелепицей. Ну впрямь, не становиться же руки-в-боки и не горланить что-то вроде: «Полно тебе, красавица, являться на помощь в час трудный, знать, доля моя. Платы мне не надобно, да только одари ты меня…» Нет, ну в самом деле, чушь!

Девица тряхнула головой. Кивнула, значит.

А Отер, совсем смешавшись, так и остался стоять возле пня, уткнувшись глазами в пол и ковыряя землю кончиком меча.

Дурак дураком.

Вдруг девица напряглась всем телом и замерла. Чуя неладное, Отромунд хотел было подойти, тронуть, авось дурно стало бедняжке. Чаровство, не чаровство, а еще недавно пол бочины было в кровь распорото, мало ли поплохело, прихватило. Но не успел он ступить и шагу, как охотница быстро повернулась и в мгновение ока оказалась рядом. И неуклюже сунула прямо в руки парню блюдо. Даже слегка оцарапала палец юноши.

— Кличут меня! — с легкой хрипотцой сказала девица и быстро облизнула пересохшие губы. И только теперь Отер приметил вновь на дне ее глаз изумрудные всполохи, сообразив, что пока шли они по коридорами, ничего подобного не было. Знать, волшба пробивается. Крижанка меж тем уже тащила парня прямиком к огню. — Я скоро… ты держи над пламенем. Держи пока не загустеет, словно смола. Не бойся, не жжет. А я… я скоро обернусь. Ты держи только, то для племени надо, мор снять…

С этими словами девица отстранилась и спешно покинула диковинную залу, скрывшись в одном из коридоров. Молодец же замер с дареным блюдом прямо у пня, уже совсем ничего не понимая.

Так и стоял теперь.

— Чудо здесь на чуде и чудом погоняет, — он осекся, понял, что уже не в первый раз повторяет одно и то же, и глянул на месиво на дне. Сине-бурая мешанина самого неприглядного вида, из которой торчали, будто глаза мизгиря[34] семечки ягод, обломки веточек и… перьев? Жижа эта слегка подрагивала и то и дело булькала, надувалась тугими пузырями.

Скривившись и невольно сглотнув ставшую вдруг тугой слюну, парень покосился на дядьку:

— Не мамкина кашица, да? — с натугой улыбнулся он. — Ни по виду, ни по запаху даже не близко.

И вдруг юноша просиял, и дядька с тревогой увидал, как в глазах молодца вспыхнул лихой огонек, какой разгорался там каждый раз, когда в голову тому приходила великая мысль. Надо ли говорить, что после подобного в лучшем случае приходилось тушить какой амбар или править забор. Но парня было уже не остановить.

Отер уже копался одной рукой где-то за пазухой, второй лишь чудом кое-как удерживал несчастное блюдо над огнем. Варево то и дело норовило выплеснуться наружу, и только в последний момент парень выравнивал тарель. С замиранием сердца наблюдал дядька, как его буйный подопечный выуживает из закромов щепотку какой-то жухлой травы, быстро растирает и бросает в жижу. Да так шустро, что мужик даже не успел и рта раскрыть.

— Другое дело! — молодец шумно втянул носом воздух и блаженно зажмурился. — Вот теперь и дух пошел добрый и вкус будет. Я, мой дорогой дядька, без жменьки[35] сухой крапивки. Она даже стряпню тетки Алунки делает сносной, а эту бурду ягодную и подавно.

И скинув последние остатки с ладони, парень принялся яро замешивать свою добавку прям пальцем.

Дядьке только и осталось, что звонко хлопнуть себя мозолистой ладонью по лбу.

[32] Белебеня — пустоплет, балабол.

[33] Межеумок — человек невеликого ума.

[34] Мизгирь — паук.

[35] Жменя — мера объема, примерно в собранную ладонь.