Две полоски для мажора

Глава 21

Для меня никогда не было тайной, к какому касту общества относится чета Громовых, да и Марк не скрывал, кто его отец. Но я никогда не придавала этому значения. Была так погружена в свои чувства. в самого Марка, в нас. что было плевать на все остальное.

А теперь приходится придерживать нижнюю челюсть, которая так и хочет припасть к полу от вида шикарного особняка Громовых.

Забирая меня из больницы, Марк сразу предупредил, что мы приглашены на ужин в дом его отца.

— Ты идёшь? — Марк, уже успевший разуться и куда-то деть свою куртку, оставшись в черном спортивном костюме, нетерпеливо перекладывает ручки моей сумки из одной ладони в другую.

Киваю и разувшись, следую за ним через необъятную гостиную, попутно вертя головой по сторонам. В этом доме и интерьере нет привкуса дорого-богато. Лаконичная мебель строгих форм, не вычурный декор в виде нескольких картин, но в то же время размах светлых стен, необъятной высоты потолка и огромного настоящего камина заставляет завороженно осматриваться вокруг.

Прохожу за Марком по широкой лестнице, настороженно поглядывая на стеклянные перила.

— Это безопасно, — усмехается он, исподтишка наблюдая за мной.

— Здесь все такое. необычное, — провожу пальцем по краю перил.

— Все очень обычно. Внизу гостиная, за ней сразу столовая и кухня. А под лестницей проход в сауну и крытый бассейн. А здесь. — Марк проводит меня в широкий коридор с панорамными окнами в пол и останавливается возле одной из дверей, — моя комната.

Он проходит в неё первым, а я готовлюсь увидеть интерьер в стиле всего дома, но никак не ожидаю попасть в спальню мальчика-подростка.

Яркие плакаты комиксов, развешанные по стенам, неоновые лампы, похожие на клубные вывески, стеллаж с энциклопедиями и даже целый стенд с коллекцией маленьких гоночных машинок. Изумленно замираю посреди комнаты, не в силах соотнести всю обстановку с амплуа ее хозяина.

— У тебя точно нет младшего брата?

— Я не живу здесь, — со смехом поясняет Марк, ставя мою сумку на пол у кровати. — Родители развелись, когда мне было десять, и я появлялся у отца только на каникулах. Потом приехал учиться в универ, и мне предоставили отдельную квартиру, а с ремонтом никто не заморачивается. Нам сегодня придётся переночевать здесь. У отца ужин -понятие растяжимое, которое может начаться и в десять вечера, так что... — он поворачивается, разводит руками, и...

Мы просто смотрим друг на друга.

Я не могу отделаться от болезненного чувства, что все очень странно. Меня гипнотизирует человек, с которым вчера я подала заявление в загс. И вся эта нехитрая процедура прошла как-то нелепо. Мы больше смахивали на тех, кто пришел ставить точку в отношениях, а не скреплять союз двух любящих сердец. Сотрудник загса мило улыбалась нам, а я и Марк даже ни разу не пересеклись взглядами. Лишь единожды соприкоснулись пальцами, потянувшись к одной и той же шариковой ручке. Это прикосновение еще долго горело на моей коже ожогом... И еще где-то глубоко в груди.

А ведь мы не больше, чем чужие друг другу. И от этой мысли меня заполняет пустота. Во взгляде Марка читаю то же самое. Во тьме его глаз растерянность. Он даже не спросил, почему я так резко передумала. Да и как бы я призналась? «Знаешь, милый, меня просто взбесила эта наглая курва»? Хотя теперь я имею полное право заставить его вообще удалить ее номер к чертям.

В наше молчание встревает тихое «мяу» где-то у моих ног. Вздрагиваю и опускаю взгляд. Огромное, пушистое, белоснежное облако плюхается на мои ступни, внимательно рассматривая меня золотистыми глазами.

— Так вот ты какой Плюш, — это моя первая искренняя улыбка за день.

Наклоняюсь и поднимаю весьма увесистого британца на руки. Кот не сопротивляется, начиная тут же громко мурчать.

— Да. Этот меховой засранец любит спать на моей кровати, — усмехается Марк. — Особенно если я приезжаю переночевать к отцу.

— А сегодня он будет спать со мной, — чещу Плюша под мурчащей шеей.

— Это ещё почему?

Взглядываю на Марка так, чтобы смысл моих слов не нуждался в объяснении.

— Ты же принес мои вещи сюда, а значит на этой кровати буду спать я. Думаю, что в доме твоего отца найдутся свободные гостевые комнаты.

— А ничего, что мы подали заявление в загс? — Громов надменно хмыкает, запихивая ладони в карманы спортивных штанов.

— Что-то я не припомню в там пункт, что должна спать с тобой на одной плоскости.

Вижу по его хитро суживающимся глазам, что он хочет съязвить, и вызывающе выгибаю бровь. Ну, давай. Который раз это будет за день? Стотысячный?

Но Марк просто цокает языком. Не вынимая ладоней из карманов, проскальзывает мимо на выход из спальни.

— Как отец появится дома, я тебе сообщу, — бросает он через плечо, но потом все-таки останавливается у двери. Оборачивается и пронзительно заглядывается на кота в моих руках. — Плюш, кыс-кыс. Пошли.

А котейка все так же нежится и ластится к моим ладоням, мурча трактором. Даже не реагирует на призыв своего хозяина. И я посылаю Марку ехидную улыбку и взмах ресницами:

— Не такой уж ты тут и командир.

— Плюшевый предатель. Значит, украду его у тебя ночью, — обиженно и так по-детски фыркает Марк, прежде чем исчезнуть из комнаты.

Л Л Л

Марк оказывается прав. Понятие ужин у Громова старшего весьма своеобразное. Хозяин дома появляется уже после десяти вечера.

К этому времени я успеваю и принять душ, который оказался удобным дополнением к комнате Марка, и даже подремать под ласковое мурчание Плюша. Поглаживая британца в сладкой дреме, ловлю себя на мысли, что из этих двоих на фото, которое когда-то прислал мне Марк, реальным лапочкой оказался только кот.

Его же хозяин просто разорвал мне сердце. И продолжает делать это до сих пор...

Марк приглашает меня вниз на очень поздний ужин, когда стрелки часов перешагнули одиннадцать вечера. Даже не нужно было смотреть ему в глаза, чтобы понять - он нервничает. Спускаясь за Марком по лестнице, достаточно взглянуть на напряженные мышцы шеи и каменные плечи, обтянутые серой футболкой. А я вот слабо осознаю до конца, что вообще делаю в этом шикарном доме.

Но когда вижу восседающего в столовой отца Марка, одетого как на парад: белоснежная рубашка и черные брюки, - ощущаю себя неуместно. И стол, сервированный на три персоны, выглядит уж слишком празднично. В своей растянутой домашней кофте и штанах смотрюсь как бедный родственник, а не как будущий член влиятельной семьи.

— Добрый вечер, — тихо мямлю я, встречаясь с тяжелым взглядом Виктора Петровича.

И под краткий приветственный кивок Г ромова старшего, я и Марк усаживаемся за столом по обе руки от него.

Вся обстановка мигом становится... дикой. Сглатываю липкий ком в горле, а сердце холодеет. Боже. Что я здесь делаю?

— Марк сказал, что вы подали заявление? — ровным тоном интересуется Виктор Петрович, аккуратно разрезая ножом стейк.

— Да. Вчера, — сухо отвечает Марк, ковыряя вилкой в салате.

— Примите мои поздравления, — его отец внезапно озаряется улыбкой, которая даже похожа на искреннюю и адресована почему-то только мне. — Как себя чувствуешь,

Лика?

Прочищаю горло и выдавливаю что-то похожее на улыбку:

— Уже лучше.

— Токсикоз?

— Иногда мутит.

— Ты главное ешь, — Громов старший с укором смотрит на мою пустую тарелку. — Моему внуку или внучке сейчас нужно твоё правильное питание. Пол еще неизвестен?

Я отрицательно качаю головой:

— На узи не показывает.

— Ну ничего, — отец Марка неожиданно подмигивает мне. — К лету все узнаем. Когда дата росписи?

— Через две недели, — встревает Марк.

Виктор Петрович задумчиво замолкает, словно подсчитывая про себя.

— Нет, — жестко выдает он, переводя взгляд на сына. — Я завтра утром улетаю в Москву на несколько недель. Поэтому организуем небольшое семейное торжество в конце декабря. Должно быть скромно, но...

— Пап, — глаза Марка расширяются, — мы вообще не планировали банкеты и прочую лабуду. Ведь так? — он впивается в меня глазами, в глубине которых сверкает правильный и такой нужный ему ответ.

И во мне борются две крайности. В мои ближайшие планы разговоры о белом платье и близко не стояли, но раз уж я этим могу еще раз заставить желваки Марка трястись, то почему бы и.

— Нет, — приподнимаю уголки губ и даже на языке становится слаще, когда лицо Марка недоуменно вытягивается. — Я совсем не против скромного торжества.

Мой будущий муж стискивает в ладони вилку так, что напрягаются жилы на руке, подчеркивая тёмные рисунки татуировок на ней.

— Вот и прекрасно, — подытоживает Громов старший. — Значит, я попрошу своего помощника связаться с вашим загсом и поменять дату росписи. Он вам потом ее сообщит. Свадьба будет тихой, но нужных нам журналистов пригласят. Ресторан вам организуют. Кольца без бриллиантов. Обычное золото. Хорошего ювелира вам найдут. Что касается родственников и друзей: только самые близкие. И без всяких инста блогеров. И с этого дня никаких лишних фото и видео. В этом доме снимать запрещено. Гостей и родственников приглашать тоже. Встречи только на нейтральной территории. После свадьбы пришлют нужные фотографии и текст, которые при необходимости можно будет опубликовать в соцсетях, — Виктор Петрович продолжает насыпать указами.

Он не повышает голос. Не грубит. Но от невозмутимого тона ползут колючие мурашки по спине. Переглядываюсь с Марком, сидящим напротив. И в этот раз уже он насмешливо приподнимает брови, демонстративно отправляя в рот наколотый на вилку помидор черри. Как будто его вообще не удивляют слова отца.

А меня точно не сажают в золотую клетку? Потому что каждое наставление Громова старшего как щелчок замка. Мне монотонно раскладывают мою будущую жизнь по полочкам. Хлопаю ресницами, отстраненно смотря на салатницу перед собой.

— Да и ещё, — Виктор Петрович выпрямляется на стуле, аккуратно прикладывая салфетку к губам. — Жить вы будете здесь.

— Зачем? — Марк дергается на месте и который раз за вечер меняется в лице. — У меня есть своя квартира.

— Свою ты купишь за свои деньги. А сейчас так будет лучше всем. В этом доме все есть: повара, уборщицы, охрана.

— Папа, мы не договаривались так.

Это слово лезвием проходит по ушам. Договаривались? Но я даже не успеваю подумать о чем идет речь и вставить свои пять копеек, как Виктор Петрович слегка пристукивает кулаком по столу. Звон посуды тут же меркнет в его сдержанном тоне:

— Марк, я все тебе сказал. Только так и не иначе. Твой лимит доверия исчерпан ещё год назад. Хватит. Мне надоело разгребать твои косяки.

Отец и сын, так друг на друга непохожие, цепляются взглядами, словно ведя дальше немой диалог. И видимо, очень жёсткий, потому что кадык на шее Марка нервно дёргается вниз, а скулы на его лице заостряются.

Становится не по себе. Этот своеобразный ужин мне неприятен. Хочется сорваться с места и скорее спрятаться под покрывалом рядом с Плюшем.

Но в этом доме можно ли вообще двигаться без разрешения его хозяина?

После непродолжительной, но очень тяжелой тишины, Громов старший заканчивает ужин именно на этой ноте, оставив меня со своим сыном наедине.

Стоит только Виктору Петровичу исчезнуть из поля зрения, как Марк упирается локтями о стол и грубо проводит ладонями по волосам и лицу. Я чётко слышу, как из его легких вырывает ни то стон, ни то выдох. Откидываясь на спинку стула, Марк попадает в меня взглядом. Глаза, как чёрные стеклышки, сканируют и жгут насквозь.

— Вот так вот. Хотела свадьбу - получай, — с вымученной улыбкой хрипит Марк. И его слова отзываются во мне как заряд двухсот двадцати. — Добро пожаловать в семью, Рыжик.