Две тетради

Тетрадь Георга. Люди от счастья глупеют

Говорят, что люди от любви и счастья глупеют. Если бы можно было измерить уровень моего оглупления за последнее время, то можно сказать: «Этот человек очень счастлив и влюблён».

Моя предыдущая запись закончилась на том, что я пожелал Эвелине спокойной ночи и отправился спать.

Я пошёл в спальню, снял камзол и сапоги. Кровать была усыпана лепестками роз. Я в портах и рубахе лёг на это великолепие, закинул руки за голову и стал мечтать об Эвелине, о том как нам будет хорошо вместе, какие у нас будут дети, а первых назовем Эвелина и Георг, нет, Георг и Эвелина, потому, что первым будет мальчик. Так в мечтах я задремал.

Вдруг дверь из спальни Эвелины отворилась, вошла она в легком халатике и сказала: «Муж перестань спать — счастье проспишь. Я, твоя жена, требую немедленного выполнения Супружеского Долга!» — и легла рядом на кровать. Я ждал этого три года и не могу поделиться столь сокровенными минутами даже со своей Тетрадью. Когда мы, наконец, разомкнули объятия, она, то ли с облегчением, то ли с ожиданием, спросила: «Это всё?». «Это — только начало. Спи, любимая», — ответил я и поцеловал милые глаза.

Проснулись мы к полудню. Помылись. Очень хотелось залезть к Эвелине в душ, но я сдержался — успею ещё. Старый Том побрил меня. На столе в гостиной Эвелины лежала записка от Нинель, Таи и Джо. Они писали, что не хотят отрывать нас от важного дела и у них самих дела в столице, поэтому они уезжают, не попрощавшись.

Мы позавтракали, точнее, пообедали и снова завалились в постель. Мы не вылезали из постели неделю. Целовались, выполняли «супружеский долг», снова целовались. Опробовали её кровать, решили, что моя лучше, потому что более жёсткая. Выбирались только для того, чтобы помыться, побриться и поесть. Еда, свежая в любое время суток, стояла в гостиной Эвелины. Нужно будет поблагодарить повара и слуг. А в ванную я всё же Эвелину затащил, благо она у меня большая, и мы долго плескались.

В ту неделю мы очень много говорили. Я рассказывал Эвелине о себе, а она о себе. Я рассказал, что в нашем роду в течение нескольких поколений рождался только один мальчик. Дед был единственным сыном, отец — единственный сын, я тоже единственный сын. Моя мать умерла при родах. Девочек не было. Поэтому родственников у меня нет. Я очень хочу, чтобы у нас была большая семья, чтобы было много детей, а потом внуков.

Отец не женился и воспитывал меня один. Воспитывал как воя. Моей первой игрушкой был деревянный меч, в 10 лет я отлично стрелял из лука, а в 15 — владел мечом, как взрослый вой. В 16 лет отец взял меня на войну, и я участвовал в настоящем сражении. Потом отец скончался — дали знать о себе старые раны, и я в 18 лет стал командиром гарнизона. Случилась ещё одна война, тогда их было много, я воевал уже как командир своих воев. Меня заметил Старый Король и назначил меня Командиром столичного гарнизона.

Он заменил мне отца, много разговаривал со мной, советовал и говорил, что мне надо учиться. Он вызвал ректора Университета и велел сделать для меня специальную программу обучения. Так я и жил тогда. По утрам тренировался вместе с воями. Видя, что я «не хилый боец», они стали меня уважать. После обеда шёл в Университет, занимался с профессорами, тогда и познакомился со студентами, которые сейчас Министры, или со мной и своим сыном занимался Старый Король. Но если я внимал каждому слову, стремился не пропустить ничего, усвоить каждую крупицу знаний, понимая какой это бесценный опыт, то его сын — наш нынешний Король — был ко всему безразличен и безучастен. После ужина я садился за книги, выполнял задания профессоров и читал. Я понимал, какой я неуч, и учился очень упорно. По службе мне приходилось общаться с более взрослыми людьми, а при дворе и со знатными. Они не должны были видеть во мне мальчишку. И я надел маску — стал ходить только в военной форме и иметь строгое лицо без улыбки. Довольно скоро эта маска стала моим лицом.

В 22 года я был назначен Главнокомандующим. Приходилось много ездить по гарнизонам по всей стране. Садился в карету, обкладывался книгами и читал-читал-читал. В гарнизонах тренировал и тренировался вместе с воям. Вместе с ними брал замковые стены, сражался на мечах, стрелял. Для них это было необычно и вначале они щадили меня. Потом стали драться всерьез, и из поездок я возвращался с синяками, ушибами и даже ранами. Так что несколько моих шрамов и рубцов от тех учений. Хотя приходилось и воевать — и на своей земле, и в соседних государствах, и даже дальних. Я не привык прятаться, шёл впереди войска и получал ранения. С воями было просто — они вскоре признали во мне Командора. С их хозяевам было сложнее. По традиции хозяин замка — князь, граф или герцог — был командиром гарнизона. Но когда они вместе со всеми стали тренироваться, валяться в грязи на учениях, они решили, что не княжеское это дело, и назначили командирами своих молодых безземельных родственников. Стало намного легче. Если я чем и горжусь в своей жизни, то я горжусь тем, что армия нашего королевства самая сильная среди соседних государств. Её сила — это мир.

Когда мне было 25, умер Старый Король. Перед смертью он взял с меня обещание, что я не брошу его сына. Так я стал управлять страной вместе с ним, точнее, вместо него. Вначале некоторые деятели из знати пытались отодвинуть меня, но я напомнил Королю об обещании, которое он дал отцу, и о том, что за мной армия. Король смирился сразу. Он любил лишь внешние признаки власти: трон, парады, балы, собрания, где он первое лицо и его все чествуют. Любил роскошно одеваться, волочиться за дамами, развлекаться. Вникать же в государственные дела, решать их, а тем более добиваться результата он не хотел, да и не мог. Поэтому он вполне был доволен тем, что «волею Короля» всем этим занимаюсь я. Я понимал, что одному мне не справиться. У Старого Короля были свои помощники, но они были стары и отошли от дел. Поэтому создал «Теневой Кабинет» из своих друзей выпускников Университета. Они придумывали идеи, разрабатывали планы, как их решать, готовили Указы. Эти Указы я подсовывал Королю, он их подписывал, и я их выполнял. Так и жили, пока не началась эпидемия.

«Так вот почему ты стал «черным человеком», бедный ты мой» — сказала Эвелина и поцеловала меня.

Я расспрашивал её, как она оказалась в обители, о её Даре. Она рассказала, что её Дар проявился рано, что её мать, тоже ясновидящая, просила не рассказывать об этом никому. Однажды она не удержалась. Их сосед поранил на сенокосе ногу, и она сказала, что он умрет. Рана была невелика и все над ней смеялись и сосед тоже, но рана загноилась и сосед умер. Тогда о ней сказали священнику, а священник всегда говорил, что ясновиденье — это проклятие Богов, и послано за великие преступления рода, что таких людей нужно отправлять в обители.

За ней приехали. Мама плакала, но что она могла сделать. Все соседи ополчились против них. В обители им рассказывали совсем другое. Дар — это не проклятие, а благословление Богов, что их тела — сосуды, в которые Боги вложили Дар, и поэтому они не могут сами распоряжаться своим телом. «Это настолько прочно сидит во мне, — сказала Эвелина, — что я тогда в замке, когда я не хотела жить, я не могла покончить с собой» Мне было очень жаль её, и я стал её целовать.

«В обители нас учили считать, писать, читать, истории, географии, — продолжала Эвелина — но сейчас я понимаю, что эти знания были очень поверхностные. Нас учили любить Короля, Королеву и Государство. Портреты Короля и Королевы висели в самом большом зале обители и каждый вечер мы просили Богов для них здоровья. По утрам выходили в сад, здоровались с солнцем, небом, всем живым, к нам прилетали птицы. Это стало моей привычкой, ты знаешь» — «Знаю» — сказал я и поцеловал.

«Но самое главное, чему нас учили, — это Дару. Дар у каждого свой, поэтому с нами занимались по отдельности. Мой Дар был уже сильным тогда, и мне говорили, что мой Дар прорицания силен, но это только часть моего Дара. Главное, что я могу, — это пробуждать дремлющие во всём живом силы и дарить им свою силу. Всё живое имеет некий запас сил и расходует его только в тех случаях, когда ему угрожает гибель. Я же могу разбудить их и в обычной жизни. Я не могу лечить как лекарь, но я могу сделать так, что больной сам будет лечиться своими внутренними силами, а если я добавлю своих, то и лечение пойдет намного быстрее. От моего Дара лучше растут все растения, доятся коровы, шерсть у овец лучше. Я умею учить детей, но от моего Дара лучше проявляются их скрытые возможности, они лучше учатся, и сами становятся лучше, более добрыми, более трудолюбивыми, более послушными» — «Дароносица ты моя» — сказал я и снова начал её целовать.

«Самое сложное в Даре прорицания, — рассказывала Эвелина, — это умение оградить себя. Представь. Ты в толпе людей, и о каждом ты знаешь его прошлое, настоящее и будущее. С ума можно сойти. Нас учили представлять, как будто мы накрыты прозрачным колпаком и есть только щелочка, через которую ты смотришь на человека, для которого ты предсказываешь» — «А как же твоя мать?» — спросил я. — «Моя мать жила в деревне и никуда не выезжала, а деревне все про всех знают. Поэтому-то она, наверное, и смогла жить без особого обучения», — ответила она.

«А ещё есть люди с сильной волей, — продолжила Эвелина — которые прорицанию не поддаются. Перед ясновидящим словно стена стоит. Вот ты такой. Я только два раза смогла увидеть твое будущее: там во дворце и в школе, когда ты приглашал поехать с тобой, но, — она хитро улыбнулась, — что я увидела, я тебе не скажу!» Я стал просить рассказать видение, щекотать, целовать, но она не сдалась.

После этой недели, после этих разговоров мы стали по-настоящему близки. Близки не только физически, но и духовно, что ли. Мы стали лучше понимать друг друга, восстановилось доверие, некогда прежде утраченное. Кстати, о физическом, «то самое» однажды случилось. Когда всё произошло, Эвелина посмотрела на меня затуманенным взором, ещё не отошедшим от возбуждения: «Что это было?» — «Это было то, что будет у нас всегда» — ответил я.

В конце концов из постели пришлось выбраться, а жаль… Как и ожидалось Эвелина развила бурную деятельность. Она ходила по дому и говорила: «Здесь будет столовая, здесь библиотека, здесь гостиная, здесь музыкальная, здесь бальная зала, здесь гостиная, в этой части будут детские комнаты» — и так далее. Остановится посреди комнаты: «Здесь будет комната оливкового цвета. Или персикового? Милый, что ты думаешь?» — А я думаю про себя: «Хоть оливковая, хоть персиковая, хоть арбузная. Мне всё равно. Делай, как хочешь, любимая!» — Но делаю задумчивый вид и говорю: «Персиковая лучше» — «Хорошо дорогой, пусть будет персиковая. А может оливковая?» — «Хорошо, оливковая» — «Ты мне совсем не помогаешь!» — сердится она.

Она сама рисовала образцы мебели, занавесей и чего-то ещё. Она рисовала, а я сидел или лежал рядом. Картинка. В саду на кресле сидит Эвелина и рисует. С одной стороны лежит Брюс и лижет её ножку. С другой стороны — я и целую другую ножку всё выше и выше, добрался до коленки и получил по лбу.

Решили, что мебель будем делать в мастерских графства. «Наши мастера всяко лучше столичных сделают» — сказал Управляющий. Это хорошо, это я люблю, когда деньги из графства не уплывают.

Она вытащила старые картины и портреты из кладовой замка. Обругала нас с Управляющим за то, что картины потемнели, что на некоторых картинах отшелушилась краска, а на одной (о, ужас!) появилась плесень. Управляющий оправдывался, говорил, что помещение всё время отапливалось, что картины были в темноте, а это им вредно — олифа тускнеет. Я молчал, пусть отдувается. «Нужно их все отправить хорошему художнику, или лучше вызвать художника сюда» — приказывает Эвелина. — «Хорошо, дорогая, будет тебе самый лучший художник, или несколько, если захочешь» — говорю я.

Занялись садом. «Хочу розарий» — «Хорошо, дорогая, пиши список, какие розы тебе нужны и ещё какие растения. Отправим его дворцовому садовнику и садовнику из южного королевства» — «Южные розы у нас замерзнут» — «У нас есть оранжерея» — «Хорошо, тогда ещё лимоны и мандарины» — «Список, дорогая». Послали просьбы дворцовому садовнику, князю С., у которого я знаю, есть целый питомник, да и в своем графстве кое-что нашлось.

Вскоре привезли саженцы. Ну и что, что середина лета — у нас Дар! Вот стоят они — Эвелина, Управляющий, садовники, рабочие — что-то горячо обсуждают. Я тоже там был, подержался за лопату, но меня отправили посидеть в тени: «Не графское это дело». Я пошел, сел в кресло под тентом, рядом улегся Брюс, его тоже прогнали, и такое блаженство, такое умиротворение охватило меня. Вдруг я понял, я — ОТДЫХАЮ! Я отдыхаю впервые почти за тридцать лет! Прежде у меня выдавались свободные дни, да и те я старался потратить на дело. А чтобы неделя или целый месяц — никогда.

Сегодня Эвелина вышла к завтраку бледная, поковырялась в каше, вскочила, закрыла рот ладонью и выбежала. «Что с ней? Заболела?» Я всё время ловлю себя на мысли, что боюсь за неё. Никогда ни за кого не боялся, а за неё боюсь. Эвелина вошла, посмотрела на меня немного испуганно: «Я, кажется, беременна». Боги мои, я буду отцом! Я подхватил, её закружил, потом осторожно поставил на пол — вдруг её это вредно. Стал целовать, целовать, целовать…

БОГИ МОИ! Я! СТАНУ! ОТЦОМ!