Единица «с обманом»

ПРИЕХАЛИ!

Что ни говорите, а в лагере было здорово!

Ух, как было в лагере!

Эх, как в лагере было!

А мы с Митьком сначала и ехать не хотели. У нас на лето были свои планы. Но выяснилось, что они не совпадают с планами родителей, и мы поехали в лагерь.

Только наш автобус въехал в ворота, навстречу бежит дяденька в спортивных трусах и майке.

— Куда? — кричит. — Куда вы их привезли?

— Сюда, — отвечает водитель. — У меня тут все записано. На пятьдесят четвертом километре свернуть направо и лесом еще двенадцать километров.

— Я же звонил в город, чтоб сегодня не привозили! У нас еще не все готово. Что я с ними делать буду?

— А я откуда знаю? — пожал плечами водитель. — Я свое сделал — привез их. Не назад же с ними ехать!

— Назад! Назад! Я же звонил в город, чтоб завозили только послезавтра.

— Знать ничего не знаю, — говорит водитель. — Я тут ни при чем. Я привез, а дальше делайте что хотите. Я сегодня должен еще в Житомир съездить.

— Ну, вот… — слышу за спиной чей-то голос. — Завезли сами не знают куда, а у них еще не все готово.

Оборачиваюсь — сидит мальчик, беленький такой, и чемодан на коленях держит.

— Ты зачем чемодан на коленях держишь?

— А это не чемодан, — отвечает он мне. — Это футляр для аккордеона.

— А где аккордеон?

— Да внутри же.

— Ух ты! Так это ты его сюда вез? И играть будешь?

— Буду. Я учусь в музыкальной школе. Мне надо каждый день играть.

— А если бы ты на рояле учился, так и его сюда потянул бы?

— Не зна-аю… Я играю на аккордеоне.

— А что тут такого? — включился Митько. — Он бы только передок отломил, где клавиши, и играл бы себе тут.

— Ничего б я не отламывал. — Парнишка покраснел и отвернулся.

Так я и не услышал, чем закончился разговор водителя с тем дяденькой, все стали вылезать из автобуса.

Вылезли и мы с Митьком. Стоим озираемся. Вокруг кучи мусора, доски лежат. Рабочие ходят. Пилы скрежещут, топоры тяпают. Пахнет краской.

— И скажите, чтоб еще минимум два дня никого не присылали! — кричит водителю дяденька в майке.

— А мне что, — говорит водитель. — Я привез, а вы уж как знаете. Не забирать же их назад.

Он сел в автобус и уехал. Ему ж еще сегодня в Житомир нужно было.

А мы остались: и впрямь — не назад же нам ехать!

Дяденька говорит:

— Привезли все-таки! Я же предупреждал…

А потом как закричит:

— Зачем вы его туда тащите? Разве оно там должно быть? Неужели за руку водить надо!

И побежал куда-то.

Постояли мы минут десять, и тут к нам другой дяденька подходит, в спортивном костюме.

— Здравствуйте, орлы! — говорит он.

Мы ему, конечно, ответили. Кто «здравствуйте», кто «добрый день» сказал, кто еще что-то. А он насупился.

— Разве так, — говорит, — молодое поколение отвечать должно? А ну еще раз! Здравствуйте, пионеры!

— Здравствуйте, — дружнее и громче закричали мы.

— А ну, еще раз! Бодрее! По-солдатски! Здравствуйте, пионеры!

— Здра-вствуйте! — крикнули мы все, как один, даже верхушки деревьев дрогнули, и это ему понравилось.

— Ну, вот, совсем другое дело. Давайте знакомиться. Меня зовут Сергий Анатольевич. Я ваш физкультурный организатор. Прежде всею скажу, что вам с лагерем необычайно повезло.

— Н-да-а, повезло! — шепчет сзади аккордеонист. — Даже принимать не хотят.

— Да помолчи ты! — говорю я ему. — Дай послушать.

— Лагерь наш, — продолжал Сергий Анатольевич, — только что родился. Даже еще не совсем родился, потому что официальное открытие состоится только послезавтра. Но эти дни мы не будем сидеть сложа руки, а, пока приедут остальные пионеры, активно поможем строителям закончить все работы. Так что собственными руками завершим благоустройство жилых помещений и территории.

— Ну вот, — снова заскулил аккордеонист. — Вместо отдыха такое нам подсу-унули…

— А еще вам повезло, потому что впереди у нас необычайно интересный отдых. У нас с вами будут разные конкурсы, соревнования, туристские походы, примерно через две недели проведем военную игру, разучим новые песни и станем петь их у пионерского костра, купаться в реке и даже займемся самбо под моим руководством.

— А что, это обязательно — самбо? — спросил аккордеонист.

— Нет, необязательно. У нас есть и настольный теннис, и бадминтон, и шахматы… Выбирай что душе угодно.

— …Еще кости переломают, ноги повыкручивают, — слышу я рядом шепот.

— Слушай! Ты замолчишь наконец? — не выдержал Митько. — Зачем было тогда сюда ехать?

— А я и не хотел. Это все мама. «Поезжай, говорит, Славусик, там тебе с детишками хорошо будет». А тут…

— Так, выходит, тебе с нами плохо, да? Плохо тебе со мной? — подступил к нему Митько.

— Да нет… — захлопал тот глазами.

— А с ним тебе плохо? — ткнул Митько в меня пальцем.

— Я не зна… Хоро-шо-о…

— Ну и молчи, пока тебе хорошо. Ишь какой: всем он недоволен!

— Так я ж ничего… Я доволен… — робко сказал Славусик и замолчал.

— А теперь, — сказал Сергий Анатольевич, — я хочу вас познакомить с вожатой, Ириной Васильевной.

И как раз тут к нам подошла девушка с повязанным вокруг шеи пионерским галстуком и тетрадкой в руке.

— Здравствуйте, — улыбнулась вожатая.

— Здравствуйте!!! — заорали мы изо всех сил, как научил нас Сергий Анатольевич.

Но Ирине Васильевне это не понравилось. Она отшатнулась и уронила тетрадь на землю.

— Что это за дикость? — сказала она. — Кто вас учил так здороваться со старшими?

— Ну, я пошел, — бодро, но как-то слишком уж быстро сказал Сергий Анатольевич. — А вы познакомьтесь пока…

И очень заспешил куда-то. Но он же был не виноват, что Ирина Васильевна не знала, как должно здороваться молодое поколение.

Ирина Васильевна записала всех в тетрадь, и выяснилось, что приехало нас двадцать семь человек. А потом снова прибежал Сергий Анатольевич и сказал:

— Ну, как — познакомились? А теперь складывайте ваши вещи в одну кучу и пошли готовить вам жилплощадь. Это даже хорошо, что вы приехали. Мы сами не справились бы. Наденьте что у кого есть старое, а то можно в трусах и майках. Только не босиком, еще на гвоздь наступите! — И он повел нас показывать лагерь.

Выяснилось, что старшие отряды будут спать в настоящих военных палатках, так сказал Сергий Анатольевич. Пол у палаток и борта — почти на полметра высотой — деревянные, посредине столб, а на нем брезент. В палатке станут кровати. А младшие отряды будут спать в домиках.

Сначала мы носили на эти деревянные помосты кровати и расставляли их. А потом взялись и за палатки. За какие-нибудь два часа все девять палаток нашего отряда были раскинуты и на каждой выведена цифра.

Нам с Митьком и Славком-Славусиком досталась палатка номер три. Что это была за палатка! Вся зеленая — правда, и все остальные были зеленые, — с двумя оконцами, на каждом сетка от комаров и каждое по желанию можно было закрыть на случай дождя, снега или другого стихийного бедствия. Некоторое время мы с Митьком соревновались — кто быстрее закроет оконца. Семь раз быстрее закрыл Митько, а восемь — я. Когда мы решили попробовать еще по три решающих раза, прибежал Сергий Анатольевич и сказал, чтоб мы не портили государственное имущество, а шли разгружать машину с досками.

Там работа уже кипела. Кто стоял в кузове и подавал доски, кто принимал их внизу, а кто нес к домикам. Сергий Анатольевич тоже носил. Он один брал столько досок, сколько нам и втроем не поднять. Мы с Митьком сначала полезли на машину, но ребята в кузове сказали, что им и без нас тесно, и мы слезли. Потом Митько увидел, что водителя нет, а Сергий Анатольевич понес доски, и предложил:

— Так разгружать неинтересно! Давайте по сигналу! Я бибикну — вы возьмете доску, бибикну второй раз — опустите вниз. В каждом деле нужна организация.

Просто здорово придумал! Работа закипела еще дружнее. Митько бибикал, даже вспотел. Что уж говорить о тех, кто разгружал! Но когда досок в кузове осталось совсем мало, откуда-то прибежал шофер и закричал:

— А ну вылезай сейчас же! Я тебе покажу — аккумулятор разряжать! Игрушку нашел!

И мы с Митьком вылезли из кабины.

После этого работа уже так не кипела, потому что не было никакой организации. Тогда Митько говорит:

— Знаешь, там в кабине ключи остались.

— Ты лучше не трогай, — предостерег я его.

Но он не послушался.

— Я только разочек стартер включу. Ты стань на подножку — будешь смотреть, чтоб шофер сзади не подошел, а то снова крик подымет.

Я и стал. Митько ключ повернул, а машина, оказывается, была на скорости, да как рванет вперед! И прямо на Сергия Анатольевича — он как раз шел, чтоб показать, куда оставшиеся доски носить. Идет, улыбается, горя не знает, а тут на него машина. Сергий Анатольевич испугался — еще бы! Едва успел отскочить.

Митько стартер выключил — догадался наконец, — а Сергий Анатольевич как начал:

— Что это вы себе позволяете? Я не для того сюда приехал, чтобы на меня машиной наезжали, а для того, чтобы поднимать ваш физкультурный уровень!

Прибежал начальник лагеря.

— Это чьи дети? Из какого отряда?

Прибежала Ирина Васильевна.

— Мои дети! Прибежал и шофер.

— Гнать, — кричит, — таких детей в три шеи из пионерского лагеря!

А Ирина Васильевна:

— Вы лучше ключи не оставляйте в машине! Это вам дети, а не пенсионеры! Еще хорошо, что машину не разбили и наш Сергий Анатольевич жив остался.

А Сергий Анатольевич:

— Вот именно! — говорит. — Вот именно!

— Сейчас же отвезите их назад в город! — говорит начальник лагеря. — Пока они тут все не разрушили.

— Чтоб я их к себе в машину посадил? — отвечает ему шофер. — Да никогда в жизни больше в ваш лагерь не поеду. Им еще «спасибо» говори, что машина цела.

— Ведь звонил же я в город! — огорчается начальник лагеря. — И вот на тебе — привезли!

Так нас шофер и не взял. Может, ему тоже надо было в Житомир? После этого нас с Митьком поставили на безопасную работу. Мы брали на складе матрасы, несли их в палатки и раскладывали на кровати. Сперва мы загрустили от такого поручения, но Ирина Васильевна сказала:

— Это тоже полезное дело. Попробуй-ка поспать без матраса на металлической сетке. Вы, можно сказать, обеспечиваете весь лагерь спокойным сном, и за это вам спасибо.

Однако обеспечить весь лагерь спокойным сном оказалось очень хлопотно, потому что взять в охапку больше одного матраса мы не могли, и приходилось все время бегать между складом и палатками. Тогда Митько придумал класть на один развернутый матрас два свернутых и нижний брать за края — я спереди, а Митько сзади. Таким образом мы могли носить уже по три матраса за раз. Но пока что никто нам спасибо не говорил. Ребята, которые работали лопатами, смеялись и кричали:

— Эй вы, матрасники! А где же ваш грузовик? Вы бы на нем все сразу и перевезли!

Нам стало обидно от такого отношения к нашей полезной деятельности, но вскоре я придумал попросить у завхоза новенькие носилки, и мы могли уже брать по четыре штуки. А потом Митько увидал на складе тачку, и мы возили матрасы на ней и брали всякий раз целых семь!

— Вот вам и грузовик! — кричал Митько, проезжая мимо мальчишек, но они все равно смеялись.

Таким образом мы очень скоро развезли матрасы во все палатки и стали снова соревноваться, кто быстрее затянет оконце. Тут пришел начальник лагеря и очень удивился, что мы так быстро управились.

— Вот это молодцы! — проговорил он. — Ничего не скажешь. Я даже не надеялся.

А потом увидел у меня в руках оторванную от оконца тесемку и не удержался:

— Что вы за люди! Ни на миг нельзя оставить без присмотра. Возьмешь иголку и пришьешь!

— А можно, — спрашивает Митько, — мы еще и в домики развезем матрасы? Пусть и младшим отрядам будет мягко спать.

— Конечно! Конечно! — обрадовался начальник лагеря. — Только отдохните!

Но мы уже достаточно отдохнули и снова принялись за дело. С тачкой было намного проще, и за какой-нибудь час мы развезли даже одеяла.

— Я ж говорил: во всем должна быть организация! — хвастался Митько.

Когда вечером была линейка, первая линейка в нашем лагере, выяснилось, что мы все очень много сделали за день и всем нам объявили благодарность, а мне и Митьку сначала выговор, а потом благодарность. И никто уже над нами не смеялся, все понимали, что без матрасов и одеял… какой же отдых без матрасов и одеял? Никакого!

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Итак, на первой лагерной линейке начальник лагеря нас всех похвалил. Он сказал: это даже лучше, что мы приехали заранее, потому что за два дня не только общими усилиями подготовим лагерь к заезду, но и приведем его в образцовый порядок. Ведь даже не все вожатые приехали. Он сказал также, что несмотря на отдельные неприятные случаи, все ведут себя хорошо, и есть надежда — так будет и дальше.

— Это, наверно, мы — отдельные случаи, — шепнул Митько, и я с ним согласился.

Потом выступил Сергий Анатольевич и снова говорил, какой у нас чудесный лагерь и как хорошо мы проведем в нем время.

Потом слово взяла Ирина Васильевна. Она сказала, что электрик проведет свет в палатки только завтра, и поэтому все желающие, особенно девочки, могут сегодня переночевать в домиках. Но никто, даже девочки, ночевать в домиках не захотел.

Сергий Анатольевич сыграл на горне отбой, и все разошлись.

Мы уже познакомились с некоторыми мальчишками — Юрком, Витьком и Вовкой — и очень друг другу понравились: они даже предложили нам лечь у них, по двое на одной кровати. Но вожатая сказала, что нечего выдумывать, потому что полно свободных мест, и мы от них ушли.

Вышло так, что мы с Митьком и Славком остались в палатке втроем. Девочки заняли четыре палатки, мальчики — две, а чтоб полностью занять третью, мальчишек не хватило. Мы улеглись, но спать не хотелось.

— Надо, наверно, пойти попугать девчонок, — сказал Митько, когда стихли вокруг разговоры и смех, — сказал таким тоном, словно ему очень не хотелось этого.

— Зачем? — спросил Славко.

— Потому, что в лагерях всегда пугают, — со знанием дела объяснил Митько. — Ты пойдешь, Серега?

Но я сделал вид, что сплю: очень не хотелось вставать с теплой постели.

— Вот ты только послушай, какой сейчас подымется визг, — сказал мой друг и, завернувшись в простыню, выскочил наружу.

Впрочем, никакой визг не поднялся, а через минуту к нам вошел начальник лагеря, таща Митька за руку.

— Я тебе попугаю! — сердитым шепотом сказал он. — Я тебе попугаю! Еще одна такая выходка — и поедешь к папе и маме. Вон погляди: твои товарищи спят уже давно.

— Я не хотел, — оправдывался Митько. — Честно, не хотел. Я перепутал. Я думал — там девочки.

— Я тебе покажу девочек! Спи сейчас же! — И начальник лагеря ушел.

— Слышишь, Серега? — проговорил Митько. — Поглядел бы ты, как он испугался!

— Да ну? — не поверил Славко.

— Испугался, точно! Да как…

— Что?

— Да как схватит меня за руку!

— Если б он испугался, то за руку не схватил бы.

— С испуга и схватил. И как это я палатки перепутал? Давайте лучше истории рассказывать.

И мы начали рассказывать разные истории. Я рассказал целый ковбойский фильм, а Славко о том, как однажды враги порвали всемирно известному скрипачу Паганини все струны, кроме одной, но он все равно сыграл на одной струне. Тогда Митько поинтересовался, мог бы Славко, если б враги испортили ему весь аккордеон, кроме одной клавиши, сыграть на одной клавише. Славко сказал, что на такие дурацкие вопросы он не отвечает.

— Если так, — обиделся Митько, — я тебе свою историю не расскажу. А она у меня очень интересная. Можно даже без преувеличения утверждать, что ваши рассказы — ничто в сравнении с моим.

Славко очень заинтересовался и стал просить Митька рассказать. Но Митько притворился, что спит, и захрапел. А когда Славко перестал просить, перестал и храпеть.

В лагере царила тишина. Тусклый лунный свет пробивался сквозь щелочку у входа.

Я уж было закрыл глаза, когда услышал шепот Митька:

— В одном черном-пречерном лесу была черная-пречерная поляна. И на этой черной-пречерной поляне стоял черный-пречерный за́мок…

Я эту историю слышал уже раз сто — Митько никогда не упускал возможности поделиться ею с кем-нибудь в любой ситуации. Единственное, что нужно было для этого, — темнота. Такая темнота, как сейчас, вполне его устраивала.

— …стоял черный-пречерный стол, — зловеще шептал мой друг. — А на этом черном-пречерном столе стояла черная-пречерная…

Как ни странно, Славко выслушал рассказ почти до конца, только, когда Митько начал о красной руке, все-таки не выдержал и стал просить, чтоб тот умолк. Митько порассказывал еще немного, а потом замолчал. Я задремал, но спустя некоторое время проснулся от дикого визга. Оказалось, что Митько подполз к Славку и схватил его за ногу.

Славко сидел на кровати и грозил, что завтра обо всем расскажет вожатой. Митько оправдывался, что он просто пошутил, и просил, чтоб Славко не рассказывал.

— Просто ты мне сразу понравился, — объяснил он. — А если мне человек нравится, то мне хочется с ним пошутить… А если мне с кем-то не хочется шутить, то так и знай — этот человек меня не интересует.

А Славко говорил, что он знать ничего не хочет и что ему все равно, с кем там Митько шутит, но чтоб с ним так не шутил. Он опустился на пол, полез под кровать и вытащил оттуда аккордеон.

— Ты это зачем? — удивился Митько.

— Я вспомнил, что сегодня не играл, а мне надо упражняться каждый день, — объяснил Славко.

— Так ведь уже поздно!

— Раз для твоих глупых шуток не поздно, — ответил Славко, — то для музыки и подавно. Я тихонько, никто и не услышит. Все равно ты спать не даешь.

Сначала он сыграл, как сам объявил, гамму до мажор, потом ре мажор. Митько сказал, что он мажорные гаммы знает как облупленные, потому что на уроках пения весь класс их поет, и что Славкины гаммы не то что с мажором, а и с гаммами ничего общего не имеют.

— Это тебе ради таких гамм надо было тащить сюда аккордеон? Я думал, ты Баха будешь играть или «битлов».

— Так темно же, — оправдывался Славко. — Клавишей не видно.

— А не видно, так и не играй.

Но Славко не послушался и объявил ми мажор.

Однако ми мажор он сыграть не успел, потому что прибежал начальник лагеря.

— Это опять ты, Омельчук? — зашептал он, хотя, как мне казалось, ему хотелось кричать. — Чтоб завтра и духу твоего не было в лагере. Сам, сам отвезу тебя домой и собственноручно передам родителям!

— Ну вот, снова Омельчук… — заканючил Митько. — Всегда Омельчук! Я сплю давно! Разве я виноват, что ему среди ночи играть захотелось?

— Странно! — сказал начальник лагеря, увидев Славка. — Это ты решил играть?

— Ага! — сознался тот. — Мне надо упражняться каждый день, а сегодня, выходит, я день пропустил.

— Ну ничего, — утешил его начальник лагеря. — Завтра поиграешь вдвое больше, чем обычно. А сейчас — спать!

— Ты смотри, — заговорил, погодя, Митько. — Ему ничего, а мне — так из лагеря…

Он еще немного побормотал, а потом замолк и засвистел носом. Славко дышал глубоко, и я понял — он тоже спит.

Я же заснуть не мог — все время ворочался с боку на бок и сердился на Митька со Славком. «Это ж надо, — думал я, — не давали человеку покоя, разговаривали, бегали по лагерю, визжали, играли на аккордеоне, а теперь спят как убитые. А ты тут мучайся бессонницей в юные годы».

И вдруг я услышал во дворе чьи-то шаги. Собственно говоря, если б это были п р о с т о шаги, то ничего необычного или страшного в них не было бы. Но это были н е п р о с т о шаги: какие-то осторожные, крадущиеся, это я понял сразу. Шаги приблизились к нашей палатке, миновали ее и стали удаляться.

«Может, вор? — промелькнула мысль. — Или какой-нибудь бандит?» И тут я почему-то вспомнил рассказ Митька о красной руке. Не могу сказать, что от этого мне стало легче. Я укрылся с головой, но стало еще страшнее — казалось, что тот, кто ходит по двору, войдет в палатку и начнет душить своей красной рукой. Я побыстрее высунул нос наружу: едва слышные шаги снова приближались.

Я быстро надел сандалии, разбудил Митька и Славка. Сперва Митько рассердился, но когда узнал, что по лагерю кто-то бродит, обрадовался.

— Ха-ха, — сказал он. — Я знаю, чем это дело пахнет. Кто-то узнал, что открытие лагеря задерживается на два дня, а стало быть, тут почти никого нет, и решил воспользоваться случаем и что-нибудь украсть.

— Что тут можно украсть? — удивился Славко.

— Ну, если б я был вором, сказал бы, — ответил Митько. — Мало ли что? Может, кровать или тумбочку.

— И тащиться с ними через лес?

— И совсем необязательно, — заверил Митько. — Я читал, что некоторые воры закапывают краденое неподалеку от места преступления, а когда эту вещь уже перестают искать, выкапывают и спокойненько несут домой.

— Что ж, он станет кровать среди ночи закапывать?

— Да откуда я знаю! Чего ты ко мне прицепился? — рассердился Митько. — «Что да почему»! Что я, грабитель какой? Надо поймать его с поличным.

Славко испугался и сказал, что не пойдет с нами ловить, а останется в тылу, то есть в палатке.

— Это на всякий случай, чтобы я мог рассказать, как все было.

— Это на какой же такой случай? — спросил Митько.

Но Славко не ответил, потому что неподалеку снова послышались таинственные шаги, и схватил меня за руку.

— Не надо, ребята, — зашептал он. — Пусть себе ходит. Какое вам до этого дело?

Но я высвободил руку, и мы с Митьком выскользнули в ночь.

Мы выскользнули в ночь до ужаса темную, неестественно тихую. Я даже не представлял, что в нашем лагере может быть так тихо. Еще несколько часов назад все вокруг кипело: визжали пилы, стучали молотки, звенели ведра, топали ноги, звучали голоса. Сейчас лопаты, носилки, доски немо лежали, ожидая утра, ожидая той поры, когда снова оживут — зазвенят, заговорят, запоют в наших руках.

Но до утра было еще далеко. Уставший от трудового дня лагерь спал. Не спали только мы с Митьком, может, не спал в «тылу» Славко, не спал еще кто-то — ходил только что по лагерю, крадучись, словно вор, прячась от людей. Но кто?

Где-то за нашими спинами приглушенно звякнуло.

«Около столовой», — уловил я.

Настороженно вглядываясь в темноту, мы направились к столовой, но не прямо по аллейке, а мимо умывальников. Возле столовой никого не было.

— Может, он заметил нас и убежал? — спросил Митько, но тут я увидел фигуру, которая двигалась по аллейке назад к нашим палаткам, неся в руках что-то тяжеленькое.

— Оно, — сказал я.

Неизвестный шел не спеша.

— Ишь, — сказал Митько, — уже что-то подцепил. Я же говорил. — Потом помолчал и решительно добавил: — Будем брать!

— Что брать? — не понял я.

— Его брать. Вперед!

Мы старались ступать как можно тише, и неожиданно я услышал, а может, мне это только показалось, что незнакомец всхлипнул. Вот он словно шмыгнул носом…

— Митя, — начал было я, но тут мы увидели, что наперерез незнакомцу бросилась какая-то тень.

— Их тут двое! — вскрикнул Митько.

И вдруг громкий вопль разорвал тишину.

— Сдавайся! — закричал басом Митько. — Руки вверх! Окружай их, ребята! Бери в кольцо! Собаку спускай!

Я понял, что книжки о пограничниках нашли в Митькиной голове надежное пристанище.

Две фигуры перед нами так и замерли на месте.

— Не спускать их с прицела! — не унимался мой друг. — Ни с места! Стреляю без предупреждения!

И вдруг нам прямо в лицо ударил ослепительный свет.

— Третий! — крикнул Митько.

— Омельчук! Стеценко! Опять вы? — услышали мы разгневанный голос начальника лагеря. — Это что такое? Как это называется? Чтоб завтра и духа вашего…

— Это не мы, — заканючил Митько.

— Это вон они, — указал я рукой на грабителей.

Начальник лагеря направил огонек фонарика в ту сторону и мы увидели… Славка с палкой в руке. Рядом с ним, спиной к нам, стоял мальчишка с поднятыми вверх руками. На земле лежал чемодан.

— И ты тут? — угрюмо спросил Славка начальник лагеря. — А это еще кто?

— Я… Коля, — всхлипнул мальчишка. — Мусюкин. Я из Одессы. Приехал к бабушке, но заблудился. А этот меня палкой как ударит! Хорошо, что не по голове.

— А ты чего сразу драться? — спросил начальник лагеря.

— Да это все они наговорили, — объяснял Славко. — Про бандитов каких-то, про черные за́мки… Я и подумал…

— Опусти руки, Микола, — велел начальник лагеря.

— А эти же сказали, что стрелять будут, — обернулся к нам Коля, и мы узнали в нем… Генку Быструшкина.

— Генка! — закричал я. — Это же Генка!

— Ребята! — завопил Генка и бросился к нам.

— Так ты Генка или Микола? — спросил начальник лагеря.

— Генка! Генка это! — объяснил Митько. — Мы с ним в одном классе учимся.

— Так ты, выходит, не из Одессы? — допытывался начальник лагеря.

— Да из какой Одессы! — не унимался Митько. — Мы с ним в одном классе учимся. Он тоже должен был ехать в лагерь.

— Понятно, — сказал начальник лагеря и тут же вздохнул, — не совсем. А как же бабушка?

Как и следовало ожидать, бабушку Генка тоже выдумал. Выяснилось, что сегодня утром Генка вместе со своими родителями вышел из дома. Он направился к райкому комсомола, где нас должен был ждать автобус, а родители — на вокзал, потому что ехали отдыхать на море.

В райкоме Генке сказали, что первая группа, то есть мы, уже уехала, а больше автобусов сегодня не будет. Остальных детей отвезут только послезавтра, потому что «у них там не все готово». Так что пусть Генка идет домой. Но дома у Генки никого не было, папа и мама уехали на море, и Генка решил добираться самостоятельно.

Расспросив, где находится лагерь, он сел на автобус, который шел с автовокзала в Житомир, вышел на пятьдесят четвертом километре и побрел по лесной дороге. Спустились сумерки, наступила темнота, а лагеря все не было. И Генка справедливо рассудил, что раз есть дорога, то она должна куда-нибудь вывести, и шел, пока уже за полночь не добрался-таки до нас.

— Почему же ты так долго ходил по лагерю? — спросил у Генки начальник, выслушав еще и нас.

— Я не знал, мой это лагерь или нет, а будить кого-нибудь побоялся. Вот я и ходил.

— Ну и ну! — покачал головой начальник лагеря. — Это надо же! Двенадцать километров ночью по лесу! У вас еще есть свободное место? — обратился он к нам.

— Конечно, есть! — ответили мы. — Пошли, Генка!

— Расходитесь! — приказал начальник лагеря, потому что вокруг уже собралась немалая толпа: все хотели узнать, что это были за крики, послушать Генкин рассказ. — И ты иди, Микола, то есть Гена Мусюкин, ложись с ребятами. Ну и ночка! Это ж только первые сутки!

— А я и не Мусюкин совсем, — признался Генка. — Я Быструшкин. Это я все выдумал, потому что испугался. Думал, может, вы меня в милицию захотите… А этот еще палкой… Хорошо, что не по голове.

— Что за дети! — пожал плечами начальник лагеря. — Один на машине разъезжает, другой среди ночи гаммы играет, третий бродит по лесу под псевдонимом! Идите и чтоб через минуту все спали. Завтра подъем на час позже.

После этого случая в лагере укрепилось мнение, что Славко — первый в мире смельчак.

— Это ж только подумать, — говорили девочки, — не побоялся глухой ночью один наброситься на неизвестного.

Просто смешно. Как же один, когда мы были рядом, и как же на неизвестного, когда это был Генка. Тоже мне — бандита нашли! Видели б они, как Славко дрожал в палатке!

— Что ты, лучшей фамилии не смог себе придумать? — спросил у Генки Митько, когда мы наконец улеглись.

— А я и не придумывал, — признался Генка. — Она сама придумалась. Вы не говорите никому.

Мы, конечно, молчали, но, должно быть, рассказал начальник лагеря, потому что с тех пор Генку все стали называть Мусюкиным: «Мусюкин, иди сюда!», «Мусюкин, иди туда», «Мусюкин, ты же сегодня дежурный», «Мусюкин, тебя вожатая зовет». И даже начальник лагеря частенько называл Генку Мусюкиным. Но он просто путал: так ему врезалась в память эта фамилия.

Генка сначала очень сердился, а потом перестал.

— Подумаешь, — говорил он. — А будь я в самом деле Мусюкин и выдумай Быструшкина, так меня бы называли Быструшкиным? Мусюкин так Мусюкин. Тоже хорошая фамилия. Ничуточки не хуже.

ОТКРЫТИЕ

За три дня мы навели в лагере такой порядок, что «глазам больно», как сказал Митько. Совсем другой лагерь стал. Нигде уже не было видно ни мусора, ни строительных отходов: посыпанные песком аллейки, свежевыкрашенные беседки — чистота и красота.

На лагерных линейках только то и делали, что объявляли нам благодарности, нам даже надоело. Но не очень.

И вот на третий день, когда наконец все съехались, и начальник лагеря Олександр Миколаевич никому уже больше не кричал «Куда вы их привезли?!», на вечернюю линейку вместе с нами вышла и группа рабочих.

— Друзья! — начал Олександр Миколаевич. — Давайте поздравим людей, которым мы обязаны таким прекрасным лагерем, людей, которые построили его для нас!

Мы все дружно захлопали.

— А ведь не так просто, — продолжал Олександр Миколаевич, — построить лагерь на голом месте. Все, конечно, приходилось делать своими руками и все носить на своих руках: нагружать, разгружать, обтесывать, даже воду для цементного раствора, пока не проложили трубы, приходилось носить от речки ведрами. Все это, конечно, не могло не задержать строительство, ведь нужна техника. А какую же сюда, в лес, можно привезти особую технику? И вот тогда Никодим Петрович, — начальник лагеря указал на усатого коренастого человека с добрым лицом, — бригадир, предложил работать несколько последних дней по две смены. Ну и вот, оглянитесь вокруг, — вот ваш лагерь. Он построен руками Никодима Петровича и его товарищей. Благодаря им вы можете отдохнуть, и, думаю, отдохнуть хорошо.

Мы снова захлопали.

— Слово предоставляется Никодиму Петровичу!

Бригадир шагнул вперед, мгновение помолчал и начал:

— Вот тут Олександр Миколаевич говорил только что о моих руках. — И он поглядел, чуть удивленно, на свои ладони. — Руки, как руки, как у моих товарищей, как у каждого рабочего человека. Да, много поработал я на своем веку, но ведь никто не сидит без дела. Все работают, все трудятся для нашей Родины, выходит, для вас, дорогие дети. Ведь и вы вырастете, возьмете в руки мастерок, чертежную линейку или штурвал комбайна — будете трудиться. Да и за эти дни вы потрудились на славу, помогли нам, так что и от нас, рабочих, большое вам спасибо.

И мы снова захлопали, хотя мне, например, было немного неловко: ведь выходило, что мы хлопаем сами себе.

И словно в ответ на мои мысли, Никодим Петрович сказал:

— Крепче, крепче! Ведь труд надо уважать.

Чудной был этот дяденька, Никодим Петрович!

И рабочие тоже захлопали в ладоши, и начальник лагеря, и вожатые, так что получилось — почти всю линейку мы хлопали. Даже ладони заболели.

— А теперь, — сказал Олександр Миколаевич, — приглашаю всех — и пионеров, и наших гостей — к пионерскому костру, на открытие лагеря.

Мы вышли на просторную поляну. Часть ее была отведена под футбольное поле и спортивные площадки, а часть, верно, специально для пионерских костров. Там уже все было готово: высилась здоровенная куча щепок и хвороста, стояли полукругом стулья и скамьи. Кому мест не хватило, те расселись на теплой траве, но это их не смутило. На земле сидеть еще лучше это всякий знает.

Сергий Анатольевич плеснул на хворост соляркой, зажег факел и вручил его Никодиму Петровичу. Тот торжественно поднял факел над головой, опустил, поднес к куче щепок. И сразу веселое пламя охватило ветки, хвою и уже разгорается, горит, пылает, гудит пионерский костер.

— Первая смена лагеря «Солнечный» открыта! — провозглашает Олександр Миколаевич.

И мы кричим «ура» и снова хлопаем в ладоши.

— А теперь, — продолжает он, — концерт художественной самодеятельности!..

И начался концерт! Каждый, кто хотел, читал стихи, пел, танцевал, рассказывал смешные истории, даже Олександр Миколаевич рассказал — и всем было очень весело.

А потом вышел Сергий Анатольевич. Он сделал два кульбита и три сальто и встал на руки. Обошел на руках вокруг костра и снова вскочил на ноги. Потом взял стул и сделал на нем стойку на руках, а потом убрал левую руку и постоял на одной правой. Мы боялись, что он не удержит равновесия и упадет, но он не упал: начал медленно опускаться, раздвинул ноги… да прямо на этот стул и сел. До чего ж здорово у него вышло, словно он всю жизнь только так на стул и садился. А потом рывком оттолкнулся ногами от земли, сделал обратное сальто и стал на ноги.

Нам этот номер очень понравился. Мы и не знали, что Сергий Анатольевич может такое выделывать.

Тогда вышел Никодим Петрович и сказал:

— Гляжу я на небо.

Мы все поглядели на небо, но выяснилось, что это было совсем необязательно, потому что он просто объявил песню, которую хотел спеть.

начал Никодим Петрович. Неожиданно мы услышали, что ему подыгрывает аккордеон, и увидали, что это старается Славко. Негромкие звуки вплетались в мелодию знакомой песни, затихали, набирали мягкой силы, и это было очень красиво.

Нам этот номер тоже понравился, и еще понравилось, что, допев до конца, Никодим Петрович пожал Славку руку. Славко даже покраснел от радости. А может, и еще от чего-то — не знаю.

— Пусть Славко играет сколько угодно, — сказал мне Митько, — но без него нам в палатке было бы лучше. Без него у нас могла бы быть вообще лучшая палатка.

А потом Славко уже один исполнил «Турецкий марш» и еще что-то, и ему тоже аплодировали.

— Если Славко выступает, — сказал Митько, — то я тоже могу.

Он вышел к костру и прочитал «Тогда мне лет тринадцать было…» Эти стихи я знал хорошо, ведь мы учили их наизусть в школе.

Потом Митько сказал:

— «Колыбельная», — и начал:

Когда же после «Колыбельной» Митько объявил: «Глибов. «Волк и Ягненок», — все стали смеяться.

— Вы чего? — спросил Митько. — Это очень хорошее стихотворение. Оно даже в учебнике есть.

— Оттого и смеемся, — сказал Генка, — что у тебя все стихи из учебника. А их мы и так знаем. Ты нам что, весь учебник собираешься наизусть прочитать?

— А ты знаешь что-нибудь не по программе? — спросила Ирина Васильевна.

— Нет, — ответил Митько. А потом подумал и сказал: — Знаю. О работе.

— А ну, ну, — подбодрил его Сергий Анатольевич.

И Митько прочитал:

Все снова рассмеялись, а Митько спросил:

— Почему вы смеетесь? Ведь это очень хорошие внепрограммные стихи.

— Так ведь стихотворение смешное, — сказал Славко.

— А-а, ну тогда смейтесь, я больше стихов не знаю. Если хотите, могу сплясать.

Одни сказали, что хотят, другие, что не хотят, но Митько все равно начал плясать. Он поднял страшную пыль, а под конец чуть не свалился в костер. Сергий Анатольевич еле успел схватить его за рубашку.

Тут все снова засмеялись, и Митько сел на место.

— Что за народ! — сказал он. — Все им смешно!

Потом мы снова пели, а под конец ребята из старшего отряда стали пускать ракеты. Это были такие трубочки с веревочками снизу. Дернешь за веревочку — ракета взлетает и рассыпается над головами красными, зелеными, белыми огоньками. Это был настоящий праздник!

Потом Митько бросил в костер кусок автомобильной покрышки, которую где-то нашел. Лучше бы он ее не бросал, а еще лучше — не находил бы, потому что она стала так чадить, что все начали кашлять и чихать. И вот, хотя никому не хотелось, а пришлось разбегаться, и еще долго над лагерем висел запах паленой резины.

— Эх ты, такой праздник испортил, — сказал я.

— Я же не хотел, — развел руками Митько. — Я хотел как лучше. Зато теперь буду знать, что нельзя.

КОНКУРС ПЕСНИ

— Дети, — сказала как-то Ирина Васильевна. — Скоро у нас в лагере будет проводиться конкурс на лучшее исполнение песни, надо и нам что-то подготовить.

— Ну, это не трудно, — ответил за всех Митько.

— Не трудно просто так запеть, — возразила вожатая. — А трудно спеть хорошо, да еще и интересное что-нибудь придумать.

— Придумаем, — успокоил ее Митько. — У нас даже свой аккордеонист есть, — и вытолкнул вперед Славка.

— Я так не могу… чтоб ходить и играть, — мигом покраснел и захныкал Славко. — Мне надо сидеть.

— Мы только выйдем на площадку, а там перед жюри ты сможешь и сесть, — пояснила Ирина Васильевна. — Со своим аккордеоном намного лучше.

— Я боюсь, — заскулил Славко. — Это такая ответственность… Я что-нибудь не то сыграю.

— Не бойся, — похлопал его по плечу Митько. — Подумаешь, одну песню. Я для тебя и стул принесу.

— Ну вот еще, сту-ул, — протянул музыкант. — Все надо мной смеяться будут…

Но тут вокруг замахали руками, и Славко замолчал. Что с него возьмешь! Такой уж он трус и растяпа.

Выбрали песню, а потом махнули в лес и стали готовиться к смотру, чтоб никто не видел. Аккордеон на первый раз не взяли. Славко стоял под деревом и играл на губах:

Мы строем выходили на поляну, делали поворот на девяносто градусов, лицом к воображаемому жюри, и запевали песню.

— Что ж, для первого раза неплохо, — похвалила нас вожатая. — Давайте вот в этом месте, где «Вырастаем мы смелыми», возьмемся за руки и сделаем шаг вперед.

Попробовали — тоже вышло хорошо.

— А давайте, — сказала Люська, — в этом месте и пирамиду сделаем. А я наверху еще и «ласточку».

— А выйдет? — засомневалась вожатая.

— Выйдет, — говорит ей Наталка. — Люська балетом занималась, у нее выйдет.

— Давайте попробуем… — Люська разошлась. — Смотрите, тут станут Вовка, Витька и Генка — вот так, немного присядьте. А сюда им Юрко и Митько свои ноги поставят.

— Я не могу, — говорит Митько. — Я стул несу.

— Ну, так пусть Толик. О! Прекрасно! А я наверх — смотрите. А девочки вот так, полукругом.

— И впрямь вроде неплохо, — согласилась Ирина Васильевна. — А ну, давайте-ка сначала…

— Та-ра-та-ра… — запел Славко.

Мы вышли на поляну и повторили все от начала до конца.

— Не хватает, конечно, четкости и слаженности, — сказала вожатая. — Но у нас еще пять дней впереди.

Пять дней мы ходили в лес и там пели, строились, делали пирамиду, и всем нам это очень нравилось.

Настал день смотра.

— Знаешь что, — говорит мне перед самым началом Митько, — понеси за меня стул.

— Так у тебя уже все отработано, а я и не знаю, когда этот стул Славку подсовывать.

— А долго научиться, что ли? Славко идет первым, а ты со стулом за ним. Как все пропоют «Вырастаем мы смелыми», ты шагнешь вбок и немного вперед и ставишь стул, а он на него садится. Одновременно с пирамидой. Понял?

— Понял. А ты?

— А я? — Митько засмеялся. — Помнишь, вожатая сказала, что трудно придумать что-то интересное. Так я уже придумал. И совсем не трудно. Э-ле-мен-тар-но! Помнишь, на открытии лагеря ребята из старшего отряда салют устроили из ракет, снизу за веревочку надо дернуть? Так я одну такую ракету выменял у пацана. Представляешь? А?

В это время заиграла музыка, и смотр начался. Первый отряд малышей уже пел песню о чайке, которая машет крыльями. При этом они делали руками такие движения, словно хотели полететь. Потом у некоторых, верно, руки заболели, и они их опустили, а другие продолжали махать. Когда эти тоже устали, то первые, отдохнувшие, начали махать снова с таким видом, словно вот-вот умрут.

— Смехота, — сказал Юрко. — Разве это можно сравнить с нашей пирамидой?

Митько только крякнул, и я понял: он едва сдерживается, чтоб не добавить что-нибудь и от себя.

Но вот подошла наша очередь. Митько метнулся в сторону и вернулся с ракетой под рубашкой. Я чувствовал, что все кончится, наверно, немного не так, как запланировал Митько. Между тем отряд вышел уже на середину площадки и повернулся лицом к жюри, состоявшему из начальника лагеря, старшей пионервожатой и врача.

— Три-четыре, — прошептала Ирина Васильевна, и Славко взял первый аккорд.

четко начали мы, но в это время за нашими спинами что-то громко бабахнуло и, зашипев, полетело вверх. Я заметил, как вздрогнуло жюри и как вытянулось лицо у нашей вожатой. Оглянувшись, я увидел, что Люська на вершине пирамиды покачнулась и вцепилась для равновесия в Юркины волосы. Тот взмахнул руками и ударил по носу Толика, Толик схватился за нос правой рукой, которой поддерживал Люську, и они все втроем упали, подминая под себя мальчишек, которые стояли внизу.

Хор на миг замолк, но аккордеон продолжал играть, и все, хоть с опозданием, но увлеченно подхватили:

Потом я вспомнил про Славка и посмотрел туда, где должен был находиться наш музыкант. Славко навзничь лежал на песке и, устремив взгляд в небо, сосредоточенно играл. Я понял, что он лежит из-за меня: ведь он, как всегда, сел, не оборачиваясь, на стул, который я забыл ему подставить. Мысленно ругая себя за забывчивость, я едва шевелил губами и смотрел на Славка, когда раздались крики: «Пожар! Пожар!»

Все побежали на кухню, где что-то дымилось, но увидели: мы там уже не нужны. Просто это догорала ракета, только что запущенная Митьком, а от нее загорелся какой-то мусор. Наш повар уже погасил огонь, вылив на него ведро воды, и мы все вернулись на площадку.

Славко так и лежал на том же месте и все играл и играл. Я помог ему подняться, усадил на стул, и наш отряд еще раз запел песню, уже без пирамиды.

И напрасно: нам все равно присудили последнее место. Но вот что нас поразило: Славку, этому растяпе, трусу и нытику, дали специальный приз, за то, что не растерялся, — играл лежа, и не поддался панике, когда загорелся мусор.

А Славко сам уже потом признался: он не мог встать, просто потому что его придавило аккордеоном, и он никак не мог из-под этого аккордеона выкарабкаться.

ПЛОТ

«Ух, как было в лагере!» — написал я в начале своего правдивого рассказа и ни за что на свете не откажусь от своих слов.

Чего мы только не делали! И конкурсы проводили, и соревнования, и в игры всякие играли, и в походы ходили, даже помогали соседнему колхозу собирать клубнику.

Всё делали.

Но больше всего нас привлекала речка. Хорошо, что она была рядом. Плохо только, что мы туда ходили не часто. Ходили часто, каждый день, но нам хотелось еще чаще, потому что мы очень любили природу.

Ну Митько и придумал.

После тихого часа у нас, как правило, был спортивный час. Мы шли за столовую на площадки и выбирали кто что хотел: бадминтон, баскетбол, пинг-понг. Мы с Митьком сперва играли то в баскетбол, то в теннис. Но потом решили, что нашу любовь к природе лучше всего совмещать с футболом. На футбольном поле всегда было больше всего народу. Играли все желающие — хоть двадцать человек, хоть сорок: делились на две команды и играли.

Мы с Митьком записывались к разным капитанам, а немного погодя незаметно удирали с поля. Какая разница — гоняют мяч, скажем, тридцать человек или двадцать восемь. Тем более, что минут через пятнадцать начиналось такое!.. Не футбол, а Ледовое побоище!

Мяча не видно. Игроков тоже. Пыль столбом, и в этой пыли только слышно: «Пас! На меня! Куда? Бей!.. Мазила!.. Витька, сюда!.. Го-ол!.. Как не было? Как не было?» И пошло-поехало: «Я сам видел! Вот тут мяч прошел!» — «Как же ты мог видеть — ты спиной стоял!» — «Я спиной? Ты что, окосел?» — «Сам трепло!» А потом кто-то не выдержит и толкнет противника, а тот ответит и закрутилось… Настоящий бой гладиаторов! Насилу Сергий Анатольевич разнимет.

Мы с Митьком были против такого футбола. Мы очень любили природу и потому, побегав у всех на виду минут пятнадцать, бежали на речку. Речку мы полюбили еще больше, когда сделали плот. А дело было так.

В соседнем лагере «Смелый», который тоже расположен в лесу, но по ту сторону речки, было несколько лодок. Когда мы купались утром, ребята из «Смелого» частенько проплывали на лодках и обзывали нас сухопутными крысами и всяческими другими словами. Особенно старался один — рыжий. Нас это очень обижало, и от обиды мы начинали швырять в них илом и грязью. Их это, верно, тоже обижало, и они еще хуже нас обзывали.

Олександр Миколаевич сказал, что и нам скоро привезут лодки, но их почему-то все не везли и не везли.

И вот однажды, когда мы сбежали от футбольной заварухи на берег, смотрим плывут по воде два бревна.

Я на них и внимания не обратил бы, а Митько вдруг как задрожит:

— Серега! — кричит, — вытаскивай их! — и бросается в воду.

Я и подумать не успел, зачем они ему, а уже плыл следом. Привык: раз Митько сказал, значит, что-то у него в голове уже вертится, что-то он придумал.

Отбуксировали мы их на сушу. Митько говорит:

— Мы из них плот сделаем. Это еще лучше лодки. Надо только длинный шест найти, чтоб от дна отталкиваться.

Посидели мы немного, глядь — еще два бревна плывут. Откуда они плыли, мы не знали, да нас это и не интересовало. Мы их вытащили, а потом побежали в лагерь за молотками, гвоздями и проволокой. Уже через какой-нибудь час у нас было настоящее собственное судно… Даже шест нашли. Правда, поплавать не успели — пора было возвращаться.

Мы затащили плот в камыши и набросали сверху зелени.

— Завтра придем сюда с Генкой, — сказал Митько.

На следующий день, когда мы втроем улучили свободную минутку и подались испытывать плот, то еще издали услышали с реки чей-то счастливый рев. Вообще это должна была быть песня, но какая-то несказанная радость захлестывала певца, и получался именно рев — иначе не скажешь. Мы прибавили шагу и, выскочив на берег, увидали удивительное зрелище.

Посреди реки, на нашем старательно сделанном и тщательно замаскированном плоту, стоял с шестом в руках Славко и, словно очумев от счастья, горланил:

Увидев нас, Славко расплылся в улыбке и закричал:

— Эй, ребята! Смотрите, что я нашел! — и так притопнул ногой, что наше творение чуть не развалилось.

— Ах ты, баргузин! — прошипел Митько, у которого дух захватило от возмущения. Но уже через миг бесценный дар голоса все-таки вернулся к моему другу. — Ну, греби, греби сюда! — закричал он. — Я тебе покажу, как на чужом имуществе кататься! Ты этот плот строил? Ты бревна вытаскивал? Ты их связывал?

Выражение безграничного счастья постепенно сползало со Славкиного лица.

— Так это вы?.. Ваш плот? — запинаясь, спросил он.

— А то чей же! Разве такое добро на дороге валяется? Это же шедевр человеческой мысли! Восьмое чудо света! Мы его месяц строили, а он — «нашел»!

— Так мы же всего десять дней здесь, — только и возразил Славко.

— Ну, десять дней, какая разница! Ты рули, рули сюда.

— Да рулю, — ответил Славко. — А я вот пошел на аккордеоне поиграть, сел на бережку, смотрю — плот. Может, вместе покатаемся?

— Четырех не возьмет, — сказал я.

— А почему? Можно, — неожиданно согласился Митько. — Попробуем, скольких он выдержит. Ты у нас вместо балласта будешь.

— Это как? — не понял Славко.

— Ну, если плот тонуть начнет, мы тебя сбросим.

— Да ну вас, — обиделся Славко.

— Я шучу, — сказал Митько. — Ты что, шуток не понимаешь? Ну-ка, ребята, залезайте!

Плот выдержал всех. Вода, правда, переплескивалась через край и заливала ноги, но это никого не волновало.

— Вот если б здесь еще шатер поставить, — сказал Славко. — Был бы у нас плавучий дом, как в «Зверобое». — А потом спросил: — Митя, дай я немного поотталкиваюсь. — Он взял в руки шест и сказал: — Ну-ка, ребята, берем разгон! — и изо всех сил вогнал шест в дно.

Оказались, что тут, как и во всяком деле, скорее нужна сноровка, чем сила. Шест глубоко вошел в грунт, а поскольку Славко крепко его держал и не хотел выпускать, то так на нем и повис.

Мы замерли. Посреди реки торчал, упершись в дно, шест, и на нем висел Славко, дрыгал ногами и кричал:

— Ой, ребята, тону! Ой, ребята, тону! — Хотя вовсе не тонул — это было всем видно. Впрочем, долго дрыгать ногами ему не пришлось: наш плот, проплыв по инерции метра три против течения, повернул назад и подмял под себя неудачника.

Плот плыл по течению, а мы, ошалев, глядели на то место, где только что висел Славко. Славко не выплывал.

— Мама! — прошептал Генка. — Где ж это он?

— Тут! — тихо послышалось за нашими спинами.

Мы вздрогнули от неожиданности. Каким-то чудом Славку удалось схватиться за веревку, которая свисала с борта, и теперь он держался за нее и негромко булькал.

Мы страшно обрадовались, что все обошлось, и вытащили Славка из воды. Он тоже очень обрадовался, но хоть и сидел уже на плоту, еще долго не выпускал из рук веревку. Потом мы выловили наш шест, подплыли к берегу, высадили Славка и снова стали кататься.

Мы учились управлять плотом, а Славко развесил на ветках одежду и, пока она сушилась, сидел голый в кустах и играл свои упражнения. Вот это была картина!

— Если бы не он, — сказал Митько, когда наш аккордеонист обсушился и пошел в лагерь, — была бы у нас самая лучшая палатка. Ты, Генка и я. А так… Ну, ничего уже не поделаешь! И что за парень! Все у него не так, как у людей!

Мы с ним согласились.

Потом Митько подумал и добавил:

— Выходит, наш плот любой может найти. Значит, надо сделать разборный плот или плот сборной конструкции: каждое бревно прятать отдельно. Это очень просто.

Мы его послушались. С тех пор как только выдавалась свободная минутка, тайком бегали на речку и катались. А Славко, хоть мы его звали, больше с нами не ходил.

— Это не плот, а какая-то душегубка, — говорил он. — Больно мне надо плавать на нем, еще утону. Или простужусь. Катайтесь сами, коли есть охота.

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Про военную игру мы слышали давно: с самого начала знали, что проводить ее собираются в середине июня.

В конце второй недели нам так и сказали: через два дня в лагере будет игра. Сначала проведут старшие отряды, а потом младшие.

Мы уже начали вырезать себе погоны, и пятый отряд начал — планировалось, что именно с пятым мы будем «воевать». Как вдруг на вечерней линейке начальник лагеря Олександр Миколаевич объявляет:

— Четвертому отряду задержаться на пять минут. — И когда мы задержались, сказал: — Сейчас к вам обратится представитель лагеря «Смелый».

Вперед вышел рыжеватый мальчик лет десяти. Я его сразу узнал: это он дразнил нас сухопутными крысами. Что это был за мальчик! На месте он не мог устоять ни секунды! Он приплясывал, подпрыгивал, размахивал руками, и казалось, что это не один мальчик, а два. А то и три! Его непрерывно крутило, дергало, корчило и мотало.

Вначале я его даже пожалел, но потом выяснилось, что это у него не болезнь, а просто такой характер, и жалеть надо совсем не его. Позднее мы узнали, кого надо жалеть.

Ну и удалец! Ну и сорвиголова! Ну и оторвиподошва!

Звали его Микитой. Чего только не вытворял Микита в своем «Смелом»!

Он укреплял над дверями посудину с водой, бросал в печь на кухне патроны, подкладывал в постели своих товарищей лягушек и подпирал поленьями дверь столовой так, что после обеда никто не мог выйти из нее.

Все это были давно испробованные и, возможно, кое для кого даже не очень остроумные шутки. Но он их не гнушался. Однако в творческих поисках Миките тоже нельзя было отказать. Он прокрадывался ночью в радиорубку, включал магнитофон, и тогда лагерные репродукторы будили всех какой-нибудь веселенькой мелодией; разжигал пионерские костры, которые потом не могли погасить три дня; устроил такую дымовую завесу, что приехали пожарные машины.

Весь свой лагерь Микита настойчиво и целеустремленно ставил вверх ногами, и никто не знал, как от него избавиться, потому что юный затейник заявил, будто его родители уехали с геологоразведочной партией на Сахалин. О том, что это было чистое вранье, начальник лагеря с величайшим огорчением узнал лишь за четыре дня до конца смены.

Догадываясь, что за такое поведение его дома по головке не погладят, Микита со свойственной ему изобретательностью стал писать родителям письма.

В первом он советовал им не приезжать, потому что лагерь якобы перебазируется, а куда — он еще не знает и сообщит об этом позже. Во втором он писал, чтоб родители не приезжали, потому что хотя «Смелый» остался на прежнем месте, но сейчас в лагере санитарная неделя и никаких посетителей не принимают. В третьем выдумал еще какую-то ерунду. Так он морочил родителям голову довольно долго, но, в конце концов, его подвела собственная фантазия. В пятом (и последнем) письме Микита заклинал родителей ни в коем случае не приезжать, потому что в лагере началась эпидемия ящура и весь окружающий район на карантине. Однако именно это сообщение привело к обратному результату.

На следующий же день примчались в такси его папа, мама, их знакомый профессор-эпидемиолог и незнакомая тетя из Министерства здравоохранения. Родители немедленно забрали своего здоровехонького сына домой. Но что из того? Смена через четыре дня кончалась.

Из всего сказанного можно составить приблизительное представление о посланце «Смелого».

А пока что, даже не зная ни о «переезде», ни о «санитарной неделе», ни об угрозе «близкой эпидемии», весь «Смелый» с плохо скрываемым ужасом ждал дня, когда к военной игре должен был подключиться четвертый отряд, в котором пребывал рыжий Микита, и когда Микита заявил, что их отряд хочет провести военную игру с нашим отрядом, да еще и на нейтральной территории, вожатые, повара, медработник и сторож — все, во главе с начальником лагеря, облегченно вздохнули и поспешно заверили четвертый отряд, что для них желание детей — закон.

Обо всем этом мы узнали позднее, а сейчас рыжий Микита стоял перед нами, собираясь сообщить, верно, что-то интересное.

— Долой межлагерные перегородки! — решительно начал он и подпрыгнул на месте. — Не будем замыкаться в себе! Настоящая дружба не знает никаких границ, для нее не существует препон! — Он энергично рубанул рукой воздух, словно одним взмахом уничтожая все препоны, которые отделяли его от нас. И потому, Микита встал на цыпочки и покрутил головой, — наш четвертый отряд предлагает провести игру вместе с вашим четвертым отрядом, то есть наш четвертый против вашего! Естественной границей расположения наших частей будет речка. Для преодоления водного рубежа и для перемещения сил наш лагерь выделяет вам три лодки из своих шести. Место проведения военных действий и условия оговорим дополнительно. Готовиться можно с завтрашнего дня. Начало в шесть утра.

Все это он оттарабанил единым духом, немного помолчал, думая, что бы еще сказать умного, а потом добавил:

— Итак, если вы согласны — скажите, а не согласны — не говорите. То есть тоже скажите, но в таком случае мы будем считать, что вы боитесь принять наше дружественное предложение, стало быть, вы проиграли.

— Речка? Лодки? — первая подала голос Ирина Васильевна. — Да они же все перетонут! — и поглядела на начальника лагеря.

— Что мы, маленькие? — закричали мы. — Грести не умеем? Неужели спасуем?

Да и Олександр Миколаевич сказал:

— Ничего, ничего. Речка же неширокая. Ну и вожатые будут рядом. Я не возражаю.

Мы тоже не возражали и принялись обсуждать.

— Я предлагаю вот что, — снова заговорил Микита. — Километрах в трех ниже по течению, там, где речка делает поворот, есть прекрасное место. От этого поворота вперед до пожарной вышки — ее видно издалека и назад, до дороги, будет проходить условная граница расположения ваших войск. А наша территория будет как раз напротив. Если хотите, можно сейчас пойти и посмотреть.

— Что ж мы сейчас увидим? — спросил Юрко, вожатый нашего отряда. — Уже ночь на дворе. А впрочем, какая разница? Там так там.

— Вот и хорошо, — кивнул Микита. — Победит та команда, которая сорвет все погоны с команды противника или завладеет флагом и переберется с ним на свою сторону. Наши погоны — зеленого цвета, ваши — синего. Подпишите эти условия в двух экземплярах — и по рукам! — Он протянул Юрку два листа бумаги.

Мы повертели в руках договор, в нем было написано все, что он уже сказал, и Юрко с Микитой поставили свои подписи.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Микита. — Подготовительные работы можно начинать завтра. Ройте окопы, делайте всякие укрепления — пожалуйста. До встречи.

Он засунул один экземпляр договора в карман и исчез в темноте.

— Что-то он мудрит, — сказал Митько. — Как-то уж очень быстро. Сюда — туда, вы тут — мы там, «окопы ройте», и удрал. Пройдоха! Надо было пойти и посмотреть.

— Вот завтра и посмотрите, — сказала нам Ирина Васильевна, — а сейчас пошли. Кино вот-вот начнется.

На следующий день весь наш отряд отправился знакомиться с местностью. Доходим до изгиба реки…

— Ведь говорил же я! — кричит Митько. — Смотрите!

Поглядели мы на их берег… А там здоровенный луг врезается полукругом в лес, и только вдалеке у самой опушки кустарник. И даже трава скошена. Одни копны стоят.

— Я же говорил! — горячится Митько. — Недаром он свой договор спешил подписать.

— Да-а! — Юрко почесал затылок. — У них лес к речке подступает только вон с того края узенькой полосочкой. И спрятаться негде.

— Так и им же негде прятаться! — отвечает Генка.

— А они за деревьями будут сидеть. Куда мы ни сунемся — сразу видно.

— О, о, пройдоха! — насупился Митько. — Пошли хоть наш лес осмотрим. Может, он и там что-то придумал.

Но как долго мы ни бродили, лес был как лес. Очень хороший. Густой. Он всем понравился. Мы вырыли два окопа, вернулись на берег и стали глядеть на луг. Луг не нравился никому.

— Ясно, что в глубь вражеской территории по открытому месту не побежишь, — сказал Юрко. — Настоящий-то лес за лугом начинается, а сперва только — вон та полосочка от изгиба реки. Ну, а до того края метров семьсот — восемьсот будет. И то хорошо. Ведь они на это и рассчитывают: небось, выставят пикеты на каждом шагу.

— Надо их перехитрить, — предложил Генка.

— Открыл Америку! — бросил ему Юрко. — А как? Пока мы по лесу будем шататься, нас всех переловят. Думайте все. У кого появятся ценные мысли — говорите сразу.

Мы стали думать. Но чем больше мы думали, тем меньше у нас появлялось ценных мыслей. Их было очень мало. Можно даже сказать, совсем не было.

— Мы уже проголодались, — наконец подал голос Генка. — Может, после обеда что-нибудь придумаем?

Но и после обеда никто ничего не придумал. И после тихого часа. И после полдника.

— Знаете что? — сказал под вечер Митько. — Пошли еще раз на речку. Может, на месте виднее будет.

— И я с вами, — вскочил Славко.

— А ты сегодня играл на аккордеоне? — спросил и.

— Нет еще, — вздохнул Славко.

— Ну, тогда нельзя, нельзя! — подхватил и Митько. — Весь мир ждет появления нового аккордеониста, а он, вместо того чтобы играть, побежит куда-то на речку.

— Да ну вас! — отмахнулся Славко.

— То-то же! — сказал я, и мы втроем выскочили из палатки.

Идем по берегу, разговариваем и вдруг видим — за тем самым изгибом, где начинается наша граница, какая-то лодка причалена.

— Интересно! — говорит Генка. — Кто бы это мог быть?

Подходим ближе, и тут из-за деревьев выскакивает этот рыжий из «Смелого».

Отталкивается и садится на весла.

— Это ты! — кричит Митько. — Шпионишь, значит?

— Я! Я! — ехидно усмехается рыжий и правит к своему берегу.

— Выслеживать приезжал? Шпионская морда!

— «Приезжал, приезжал»! — нахально передразнил он. — Договором не запрещено, — и язык показывает: — Э-э-э!

— Видали? — возмутился Митько. — «Не запрещено»! Ишь! «Вы, говорит, окопы ройте, укрепления». Для того чтоб потом все узнать. «Не запрещено, не запре…»! А ну, постой-ка… Сейчас, сейчас… — сказал он, понизив голос, потом засмеялся и победоносно поглядел на нас.

— Придумал? — с надеждой спросил я.

— Придумал, — с облегчением вздохнул мой друг. — После ужина соберем отряд и всё обсудим.

— Завтра, — начал Митько, когда отряд собрался на волейбольной площадке, — все это знают, — у нас состоится военная игра с четвертым отрядом «Смелого». Вот мы и пришли сюда, чтобы разработать план действий и поделиться ценными мыслями. Враг, поглядим правде в глаза, нас обманул: значительную часть его территории занимает луг. Впрочем, этим он и себе до некоторой степени связал руки. Ведь никакой дурак, конечно, не станет держать флаг на открытом месте. Таким образом, наша задача облегчается. Скажу даже больше: я уверен, что хранить флаг они будут в той части леса, которая находится по левую сторону от нас, между лугом и пожарной вышкой. Справа леса слишком мало, скажу даже больше: и возле речки прятать флаг они тоже не будут, а укроют в глубине. Так что, сами видите, надо сосредоточить наши силы именно на этом квадрате, а он составляет приблизительно лишь четверть вражеской территории. По-моему, логично?

— Гм, по-моему, тоже, — проговорил Юрко. (А что еще он мог сказать о таком блестящем умозаключении?)

— Но вместе с тем, — продолжал Митько, — наша задача и усложняется: в этой части и на подступах к ней, на верное, и враг сосредоточит немалые силы.

— Гм, похоже на это, — согласился Юрко.

— Но надо же еще и нападать, — продолжал мой друг, — и выставлять патрули, проводить разведку. Значит, сил там будет не так уж много.

— Правильно, — кивнул Юрко.

Я же удивлялся: как здорово Митько все рассчитал!

— А теперь скажите — что можно придумать в данной ситуации?

— Я считаю, — заговорил Витька, — что нашему отряду, всем решительно надо перебраться на ту сторону и, сметая все на своем пути, мчаться прямехонько к тому квадрату, о котором ты говорил. Там хватать флаг и — назад. Это единственно правильное решение.

— Но сначала надо найти их флаг, — заметила Люська.

— А в это время, — добавил и я, — их разведка спокойненько обшарит нашу территорию и захватит наш флаг. Да и на трех лодках наш отряд одновременно не переправится. Они и на своем берегу могут напасть.

— Тогда, — говорит Витька, единственно правильным решением будет: нашему отряду сидеть на этом берегу в засаде. Только лодка подплывет — сразу хватай их.

— Можно, — отвечает на это Наталка, — но, понятно, не всему отряду. Следует разделиться. Часть и правда затаится на берегу, часть будет охранять флаг, а остальные переправятся на вражескую территорию.

— Верно, — согласился Митько. — Это и есть единственно правильное решение.

— А я хитрость придумал, — говорит Генка.

— А ну? А ну? — заинтересовались мы.

— Знаете, всякие там шпионы, когда переходят границу, надевают на ноги вырезанные следы — медвежьи или кабаньи… Вот и мы давайте вырежем, например, следы кабана, подкрадемся тихонько на лодках, выскочим на берег — и в кусты. А «зеленые», хоть и увидят следы, подумают, что это кабаньи, и не обратят на них внимания.

— Что ж это, по-твоему, за кабаны, которые из реки выходят? — спросил Юрко.

— Как тридцать три богатыря! — добавил Витька. — Представляю себе картину! Да «зеленые» сразу догадаются.

— А мы копыта прикрепим задом наперед, — отстаивает свое Генка, — и будет казаться, что они на водопой шли.

— А обратно как же? — спрашивает Митько. — Или они через речку поплыли? Это, должно быть, какая-то особая порода. Кабаны-спортсмены! Да и где тут есть кабаны?

— А эти кабаны… Ну, переселенцы, — не сдавался Генка.

— Ну и идеи же у тебя, — рассмеялся Вовка.

— А у тебя вообще никаких, — отвечает ему Генка. — Не хотите, как хотите.

— Вот теперь послушайте меня! — серьезно заговорил Митько, и все замолчали, потому что поняли: он будет говорить о чем-то поважнее, чем кабаны. — Часа три назад мы обнаружили на нашем берегу шпиона «зеленых» — того самого рыжего.

— А-ах! — У четвертого отряда вырвался крик возмущения.

— Проанализировав этот факт, — и ухом не повел Митько, — мы с Сергием решили (решал Митько один), что враг сам вкладывает оружие нам в руки. Вы, видно, не знаете, что мы с Сергием построили плот…

— Так вот почему вас в лагере не видно! — послышался сзади голос Ирины Васильевны. — Ну, сейчас я вас ругать не буду, — она даже улыбнулась. — Продолжай, Митя.

— Вот что я предлагаю, — продолжал Митько. — Мы с Сергием и Генкой — может, еще с кем-нибудь четвертым, больше плот не возьмет, — на рассвете, часов в пять, а то и раньше, переплываем речку и направляемся в глубь вражеской территории. Я пробираюсь в тот квадрат, где, вероятнее всего, будет спрятан флаг, и маскируюсь — может, залезу на дерево. Ребята же останутся в резерве. Сергий в кустарнике, помните — на опушке? Хоть и на виду, но вряд ли кому придет в голову, что там кто-то сидит. А Генка залезет в копну…

— Ну да, в копну, — протянул Генка, — А что, если они ее подожгут?

— Да ты что, сдурел? — не удержался я. — Кто же будет поджигать?

— А кто его знает? Тот рыжий и подожжет. Он, по-моему, на все способен.

— Ну тогда я залезу, — предложил я.

— Нет, пусть уж я, — согласился Генка. — Только смотрите — это на вашей совести будет.

Серьезно ли он говорил это, я так и не понял.

— Ну, вот и все, — закончил Митько. — Итак, наша палатка берет на себя самое ответственное задание: мы попробуем найти и захватить флаг.

— Кажется, неплохо придумано, — ответил за всех Юрко. — Даже здорово!

— Ты говоришь, наша палатка, — спохватилась Наталка. — А как же Славко?

— Ну это уж слишком! — вздохнул Митько. — Такого растяпу с собой брать. Он только все испортит! Хотя, — засмеялся он, — пусть завтра покажет «Смелому» свой приз за песню. Они от удивления остолбенеют, а мы посрываем с них погоны.

— Хи-хи, — засмеялся я.

— И совсем не смешно… — Наталка вскочила. — Вы оба думаете… Думаете… Ах-ах! Какие мы остроумные, какие способные! А Славко в двадцать раз лучше вас.

— Славко?

— Да если б не твой Славко, у нас вообще была бы самая лучшая палатка! — повторил я слова своего друга.

— О-о, высоко забираете! Вот если вас всех из этой палатки выселить, тогда она была бы лучшей… А что у него приз, — это она уже Митьку, — так ты ему просто завидуешь.

— Я-а?

— Ты, ты! Ты свои глупые ракеты пускал, а Славко хотел, чтоб отряд не осрамился!

— Ну и целуйся со своим Славком! — уже не на шутку рассердился Митько.

— А ты целуйся тогда со своим Стеценком или Мусюкиным! — бросила Наталка и пошла прочь.

Славко потупился и стоял красный как вареный рак.

— А ты чего стоишь? — крикнул Митько. — Беги, догоняй! Жених!

Славко вобрал голову в плечи, потупился, и так мне вдруг стало его жалко, так жалко, что я подбежал к нему и… стал рядом, не зная, как его утешить.

Над площадкой повисла неприятная тишина.

— Он Мусюкиным меня никогда не называл! — вдруг крикнул Генка. — Молоток, Славко! — и толкнул его в плечо.

И так это Генка смешно сказал, что мы все рассмеялись, и даже Славко улыбнулся.

— Да чего там…

— А действительно, ребята, — сказала Ирина Васильевна… — если уж ваша палатка такая хорошая, так надо и Славка взять с собой.

— Ладно, — успокоился Митько. — Пусть идет… Будет с Сергием в кустах сидеть.

— Вот и хорошо, — обрадовалась вожатая. — А сейчас, хотя до отбоя еще час, будем ложиться. Завтра подъем в пять.

— Нас, пожалуйста, в четыре разбудите, — попросил Митько. И наш отряд разошелся.

— Эх, была бы у нас самая лучшая палатка, если б не этот аккордеонист, — шепнул мне Митько, когда мы легли.

Я, помню, сказал «да», хотя, откровенно говоря, какое-то сомнение уже закралось мне в душу. «Может быть, этот Славко все-таки не совсем такой, как нам казалось. Конкурс песни… И тогда ночью… он же первый напал на Генку, пусть сперва и боялся. А потом…» Но додумать до конца я не успел, потому что начал засыпать, и уже сквозь сон слышал какой-то шум, голоса, сигнал на вечернюю линейку… А потом все стихло. Наша почти самая лучшая палатка спала. Ей предстоял ответственный день.

ВОЕННАЯ ИГРА

— Ребята, вставайте! Сергий, Славко, — слышу я голос вожатой, и она легонько тормошит меня за плечо. — Вставайте, группа особого назначения! Уже четверть пятого.

«Группа особого назначения — звучит!» — думаю я и сбрасываю одеяло.

— Вот сухой паек, — говорит вожатая. — Успеха вам!

В свитерах и курточках — на дворе таки прохладно — мы выбираемся из росистого, веселого, ну просто звонкого леса к речке и на миг останавливаемся.

Речки нет. Там, где должна быть вода, сплошной туман. Он поднимается могучей густой волной, обволакивает прибрежье, нас, закрывает от глаз противоположный берег, весь белый свет. И только высоко вверху эта волна слабеет, редеет, и верхушки трепетных молочных языков освещены еще слабым красным солнцем, они алеют, пламенеют и… гаснут, исчезают.

— Ух, здорово! — шепчет за моей спиной Славко, но я и сам вижу, как это здорово, как красиво.

— Вот так происходит круговорот воды в природе, — поучительно заключает Генка.

— Знаем, профессор! — Митько натягивает ему на нос пилотку. — Природоведение тоже учили. Пошли к плоту.

Мы выносим из кустов по одному бревну, и Митько привычными движениями скрепляет их проволокой. Готово! Генка и Славко садятся на корточки, а мы с Митьком — я длинным шестом, а он самодельным веслом — упираемся в берег. Еще миг — и наш плот уже плывет в сплошном тумане по течению.

— Хоть бы не заблудиться… — начинает на своих излюбленных нотках Славко, но, перехватив красноречивый взгляд Митька, замолкает, не договорив.

— Тебе б еще радиопеленг, — не выдерживаю я.

Несколько взмахов весла — и мы, подминая осоку, мягко врезаемся в берег. Быстро выскакиваем на сушу. Только Славко ступил в воду и поморщился — холодно! — но от него никто и не ждал ничего другого.

Разбираем плот, одно бревно оставляем тут же, у воды, другие растаскиваем по берегу куда придется: бросаем в кусты, заносим в рощицу, приставляем торчмя к стволу, и уже никто в мире не догадается, что несколько минут назад это были части десантного судна.

— Ну, ребята! — Митько серьезно посматривает на нас, и мы понимаем, что́ он хочет сказать, что́ ожидает нас, чего ждет от нас четверых весь наш отряд.

С чего бы, казалось, волноваться? Игра! Игра — и ничего больше. Ну, застукают тебя, сорвут погончик, крикнут «убит» — и отойди в сторонку, сядь на траву, отдыхай, гляди, чем игра закончится. А сердце стучит сильнее, ты весь в плену какой-то тревоги, а что, если заметят, окружат… И с этой тревогой в груди, присмиревшие, мы молча торопимся лесом в тыл врага. Во вражеский тыл!

— Ну, ребята, — уже на лугу повторяет Митько, — вот ваш кустарник, вот, Генка, твои копны, залезай, хотя бы вон в ту, что поближе. А я пошел. Счастливо!

— Счастливо! — отвечаем мы и смотрим, как удаляется наш приятель.

Вот уже он пробежал те двести метров, что отделяют нас от леса. Раз, второй мелькнула его курточка между деревьями и исчезла.

Мы вырыли в копне нору и, когда Генка залез в нее, снова заложили ее сеном.

— Как тебе там, удобно? — спросил я.

— Вы только глядите, чтоб не подожгли, — ответил приглушенно Генка. Что касается этой затеи, то у него были свои соображения.

А мы со Славком пробрались сквозь колючие ветки в густой кустарник и, набросав прошлогодней травы, улеглись на ней.

— Верно, еще целый час до начала, — пробормотал мой напарник. — Сиди тут…

— А никто тебя сюда не звал, — отрезал я. — Сам напросился.

— Есть охота, — не слушая меня, протянул Славко. — Думаю, надо перекусить, и деловито стал развертывать сверток с харчами.

— А Генка? — спросил я. — Он же голодный там!

— Генка себе еще с вечера карманы набил, — жуя, ответил Славко.

— А Митько?

— Митько? — Он моргнул глазами. — Не знаю…

— Конечно, разве у Митька в голове твои бутерброды!

Я представил, как сейчас сидит на каком-то дереве, прижавшись к стволу, мой голодный и отчаянный, мой самый лучший друг, и кусок застрял у меня в горле.

Полным пренебрежения жестом я отложил бутерброд.

— Чего ты? — удивился Славко.

— Не буду есть! — решительно сказал я. — Митько там голодный сидит, а мы…

— Ну тогда и я, — поколебавшись, проговорил Славко и с сожалением положил свой паек рядом с моим.

Я поглядел на Славка уже не так сердито, хотя, если разобраться, в чем же он был виноват?

А время между тем медленно, а все же проходило, и вот уже над лесом, над лугом, над речкой раздался мелодичный и стремительный голос горна.

Шесть часов! Игра началась!

Еще несколько минут все вокруг молчало, а потом понемногу стало оживать. В лесу, справа и слева от нас, послышались отдаленные голоса, а вот совсем близко пробежала стайка мальчишек и девчонок, и кто-то крикнул:

— Весла, весла тащи быстрей!

— Вот видишь, — вздохнул Славко, — они там на лодках катаются, а ты сиди тут…

— Послушай, — не выдержал я, — как тебя только в классе терпят? Тебя не бьют за то, что ты все время скулишь?

— Они уже привыкли, — откровенно признался Славко. — У нас чудесный класс.

Тут снова послышались голоса, и я осторожно выглянул из чащи. От леса бежали трое мальчишек с зелеными погончиками. Один, долговязый, держал в руке бинокль.

— Давай сюда! — крикнул долговязый, и все трое направились прямо к нам.

Я похолодел, но они, миновав кусты, остановились у копны, где сидел Генка.

— Подсаживайте, подсаживайте, пацаны, — заторопился долговязый, и те двое, не без труда, подсадили его наверх. — Ну, здорово! — крикнул долговязый.

Еще какое-то мгновение он устраивался на сене, а потом навел бинокль на наш берег.

— Вижу! — радостно завопил он, — Вижу, пацаны! Вон одна лодка плывет по течению. Хотят где-то там высадиться. Вот еще одна, а третьей не видно. Высаживаются. Эх, не успели наши!

— Ничего, — утешили его снизу. — Микита там повсюду засады расставил.

— Ага! Вон их пикет! — закричал тот, что с биноклем. — Налево от вышки, за холмиком. А вон еще одна группка. В лодку садятся. Сейчас будут переправляться. Ха-ха-ха! Один в воду упал. Так тебе и надо!

Я весь задрожал. Наши боевые товарищи падают в воду, а им, выходит, так и надо! Ах ты морда зеленая!

— Беги, Генка, к Миките! — приказал долговязый. — Скажи, что одна лодка где-то там, ниже по течению, второй нет. Ну, а третью они, верно, и сами видят. По-моему, это уже вторая ездка. А главное, скажи тем, кто в засаде. Их там человек пять.

И их Генка затопал к Миките.

— Наша лодка! — зазвучало сверху. — И-и-и, прямо на засаду плывет. Не успеет, Генка, не успеет! Куда вы? Куда?! — заорал он, словно те, в лодке, могли его услышать.

И они, конечно, не услышали, потому что уже через три минуты неутомимый наблюдатель кричал:

— Вылезают, вылезают наши! «Синие» нападают! Ну! О! Так тебе и надо, чтобы не нападал. Сорвал! Сорвал погон! Молодец! А это что такое? Так! Так ему! Ага-а! За ноги хватать! Ну-ка, ребята! Ну!.. О, правильно! Эх, ребята… О! Наш сорвал с него погон! Молодец! А он нашего за рукав! Ах ты бандюга! Ты видел такое! Эх, ребята! Бегут… Догоняют… Всё! Наш вскакивает в лодку. Плывет. Плывет. Один наш удрал с лодкой. Это Вовка, Вовка, точно! Один и остался. А вон их лодка. Высаживаются! Высаживаются — и никого из наших нет. Высадились!

Он вскочил на копне, размахивал руками и кричал:

— Генка! Генка! Беги, скажи, что они там высадились! Не слышит. Даже не оглянется! Генка! Генка!

— Что? — раздалось вдруг из копны, из нее вывалился наш Генка, поглядывая на белый свет сонными глазами.

«Вот растяпа! — чуть не закричал я. — Заснул в сене, и вот на́ тебе!»

Двое «зеленых» так и вытаращились на Генку, а он оторопело переводил взгляд с одного на другого.

— И-и-и-и! — завизжал после короткого раздумья долговязый. — «Синий»!!! Хватай его! Хватай, Лешка!

Но Лешка, вместо того, чтоб хватать «синего», попятился с каким-то убитым видом. Увидев, что Лешка пятится, и понимая, что, наверное, мы наблюдаем всю эту картину, наш Генка, глуповато улыбаясь, начал на него наступать.

— Хватай его, хватай! — не унимался долговязый.

— А ну, хватай меня, хватай, — заговорил Гонка, делая шаг за шагом вперед.

И Лешка не выдержал — пустился бежать.

Генка, опровергая правило, что один в поле не воин, ринулся за ним.

Лешка сначала бросился прочь, но, видя, что Генка не отстает, стал бегать вокруг соседней копны.

— Хватай, лови диверсанта! — суетился долговязый, пытаясь слезть, но, как видно, побоялся, потому что копна была высоковата. Тогда он стал во весь рост и завопил:

— Диверсант! Пацаны! Шпион! Пацаны! Сюда!

Я тем временем удивлялся, как у Генки с тем Лешкой еще не закружились головы, потому что они, должно быть, раз сто обежали вокруг копны.

И кто знает, чем бы все это кончилось, не подскочи неведомо откуда еще трое «зеленых» с длинными палками в руках. Не успел я удивиться, зачем им эти палки, как мальчишки уже наставили их на Генку и прижали его к сену.

— Ага, попался! — закричал один. — Ну-ка, пошли в штаб! — И все трое потащили Генку куда-то в лес.

— В штаб его! — кричал долговязый. — В штаб! Здо́рово все-таки Микита придумал с палками…

— Да, — согласился Лешка. — Специально, чтобы в плен брать.

— А ты трус, — бросил долговязый. — Чего ты удирал?

— Сам ты трус! — ответил ему совершенно резонно Лешка. — Надо было помочь!

— Как помочь? Ты что, не видишь — я за врагом наблюдаю!

— Не велика цаца! — ответил Лешка. — Побоялся спрыгнуть.

— Ты сам чуть штаны не потерял, пока удирал, — ощетинился долговязый. — Голоштанник!

— Ах ты рожа! — закричал Лешка. — Сидит там с биноклем и командует!

— Вот и сижу, — ответил долговязый.

— Ну и сиди, как осел, на сене, — проговорил Лешка. — А я с тобой больше не дружу, — и побежал к речке.

Я давно заприметил, что там торчат двое «зеленых». К ним и направился мальчишка.

— Сам ты осел без штанов! — крикнул ему вслед долговязый и снова припал к биноклю, что-то бормоча. Должно быть, ругался.

— О, а тех уже не видно, — еще разобрал я. А потом: — И этот где-то пропал…

— Нам еще долго? — дернул меня за ногу Славко. — Мне уже надоело тут сидеть…

— Ну так беги домой, — ответил я.

— Как же, домой! Пойма-ают! — вздохнул он. — Спать хочется.

— Ну и спи, — отозвался я и снова раздвинул ветви.

Что происходило на нашем берегу, я не знал, да и долговязый на копне молчал, потому что некому стало рассказывать, что он видит.

А я видел перед собой только луг и троих — уже с Лешкой — «зеленых» на берегу возле лодки. Они, верно, ждали первой удобной минуты, чтоб перевезти кого-то на ту или другую сторону. Все было тихо.

Но вдруг какой-то неясный, непонятный шум за спиной заставил меня навострить уши. Я отполз назад, пригнувшись, петляя в кустах, прокрался к тому краю кустарника, который выходил к лесу. Шум усиливался, уже можно было даже различить отдельные возгласы. Они звучали все ближе, и я увидел, как из-за деревьев выскочил Митько с палкой в руке, а за ним метров за сто от него мчалась целая орава — человек семь «зеленых».

— Стой! Флаг! Лови его! Флаг! — кричали преследователи, и тут до меня дошло, что в руках у Митька не просто палка, а «вражеский» намотанный на древко флаг!

Уже после, когда все кончилось, мой друг рассказал о своих приключениях.

Распрощавшись с нами, он подался в тыл врага и уже три раза пробежал туда и обратно по очерченному своей стратегической мыслью квадрату, как вдруг наткнулся на свежевыкопанный и замаскированный окоп. Неподалеку, да где там неподалеку — совсем рядом среди прочих деревьев стоял раскидистый дуб.

Рассудив, что сама судьба вырастила его на этом месте, Митько взобрался наверх и притаился в ветвях.

Он слышал горн, который оповещал о начале игры. Несколько раз мимо дуба пробегали мальчишки и девчонки из «Смелого», но в окоп никто из них и не думал залезать. Ничего важного за это время Митько тоже не заметил. Он уже было пожалел, что напрасно сидит там, и стал прикидывать, как бы ему незаметно сменить позицию, но тут услышал: «Шпион! Шпиона поймали!» А еще через каких-нибудь десять минут под дубом остановились двое «зеленых», и один сказал:

— Вот этот окоп. Поймали кого-то из «синих» — в копне сидел. Микита сказал, чтоб флаг перепрятали, потому что там стало уже опасно. Они сейчас весь луг прочешут может, еще какого-нибудь «синего» поймают. Ты пока вы рой углубление, мы флаг туда сунем и землей присыпем. А я за флагом побежал, в третий окоп.

Вернулся он через несколько минут и стал ругаться, что ничего не сделано.

— А чем же копать? — ответил его товарищ. — Зубами?

— Зачем зубами? Лопатой.

— А где я ее возьму? Нет лопаты!

— Как нет? Должна же на дне лежать.

— Нет тут ничего.

— Вот люди! Это кто-то из наших вчера прихватил… Эй! Как там на передовой? — закричал он кому-то. (Ответа Митько не услышал.) — Ну, давайте, давайте! Посиди пока с флагом, а я мигом за лопатой смотаюсь. И еще кого-нибудь для охраны возьму.

Такой удачи Митько не ожидал. Такая удобная минута! Такой случай! Он мысленно поблагодарил нашего Генку (пусть Генка его простит!) за то, что его поймали, и того аккуратного мальчишку или заботливую девчонку, которая забрала вчера в лагерь лопату, чтоб не оставлять ее до утра в окопе. Потом осторожно спустился на землю, еще какую-то минуту, а может, и две лежал, прячась за стволом, и осматривался. Рядом вроде никого не было. Зоркий страж сидел на корточках у самого края окопа, чуть боком, а больше спиной к Митьку и что-то чертил палочкой на земле. Флаг лежал рядом.

Митько осторожно подполз к караульному, в нескольких шагах от него поднялся и подбежал вплотную.

— Убит, — ласково и тихо сказал Митько, левой рукой срывая с противника погон, потом правой уперся мальчугану в шею, и тот вниз головой полетел в окоп.

Схватив флаг, Митько пулей сорвался с места и, уже отбежав на большое расстояние, услышал за спиной отчаянный вопль «убитого»:

— Фла-аг!!!

Все это Митько, конечно, рассказывал уже потом, а сейчас именно этот крик: «Фла-аг!» — только более громкий, потому что кричало уже несколько человек, и услышали мы со Славком. Мы увидели, как из леса мчится Митько, а за ним с криками и свистом бегут «зеленые».

В том, что Митька им не догнать, не было сомнения: я знал, как бегает мой друг. А дальше? Бежать наискось через весь луг до дальней опушки? Но там же может быть полно «зеленых», а есть ли наши? К речке путь тоже отрезан: там маячила охрана лодки, которая теперь напряженно вглядывалась туда, откуда доносился крик, стараясь понять, что происходит.

— Стой! Лови его! Флаг! Ребята, перехватывайте! — кричали преследователи.

— Сюда! Пацаны! Флаг! — заорал долговязый на копне, и до тех, кто был у речки, дошло, что они проигрывают. Они поняли: у того, первого и быстрого, их флаг, и сейчас решается судьба сегодняшней игры. Оставив свой пост, они с воинственными криками бросились навстречу Митьку.

Тут уж выход напрашивался сам собой: свернуть налево, снова податься в лес, но с ближнего к нам края, и так, лесом, путая следы, постараться добежать до речки — может, там встретят наши? Так же, видно, рассудил и Митько. Сначала он бежал, словно обходя нашу засаду, а потом круто свернул налево и через несколько секунд, тяжело переводя дыхание, влетел в кусты, где сидели мы.

Я уже говорил, что кустарник, который мы выбрали, густо разросся на большом куске луга. Так что можно было пробежать незамеченным сквозь него, выскочить с любой стороны или же некоторое время прятаться в зарослях. Это и сбило противника. Потеряв из вида Митька, «зеленые», вместо того чтобы бежать за ним следом, стали окружать нас и на этом проиграли несколько секунд.

— Вы тут? — перевел дух мой друг. — Побежали! Должны!.. Успеть!

И мы втроем, не разбирая дороги, рванули через кустарник. Но, еще не выйдя на открытое место, я увидел сквозь ветви, что из леса, где мы собирались искать спасения, спешат нам навстречу четверо «зеленых».

Это было полное окружение! Более полное окружение трудно себе представить!

— Все! — замер я на месте. — И там они!

— Все! — растерянно повторил Митько. — Эх, хоть бы несколько наших! Где они бродят, бараньи головы? Что ж делать, Серега? Их тут не меньше десятка! Догонят же! — Он чуть не плакал. — Эх, такая операция!

А что я мог посоветовать?

Все ближе крик и тойот ног… И вдруг Славко, который за все время не проронил ни слова, Славко, который сначала скулил, что ему хочется есть, а потом, что ему хочется спать, этот растяпа, увалень, маменькин сынок, этот добыватель призов и всяких там первых мест, стремительно снял с древка полотнище, сунул его Митьку, крикнул: «Ребята, не высовывайтесь еще пять секунд!» — и бросился с голым древком прочь от нас на открытое место. Словно нарочно, он оказался на виду у всех трех групп.

— Сдаешься? — закричали «зеленые».

— Сдавайся! — вторили им другие.

Но Славко сдаваться не хотел. Сначала он направился к той группе, которая бежала от берега, а когда до нее осталось совсем немного, повернул направо и метнулся мимо копны прямо на луг его, должно быть, влек простор, степные ветры и тому подобное.

— Куда ему! — махнул рукой Митько.

— Не убежит! — кивнул головой я.

Между тем наш аккордеонист бежал вперевалочку, как всегда, немного смешно, все дальше и дальше от нас, а за ним с гиканьем мчались все «зеленые». Мне даже показалось, что они получают удовольствие от этой погони с за ранее известным финалом.

Мимо нас промелькнула та группа, что так некстати показалась из лесу, и мы сразу присели в кустах. Но все же я успел заметить: кто-то из «зеленых» смеялся.

— Не убежит, — вздохнул Митько.

Еще несколько секунд я наблюдал погоню и… вдруг понял. Я все понял! Ведь «зеленые» же не знали, что в кустах нас трое, и все-все, кто ловил сейчас Славка, думали, что выбежал из кустов тот, кто и спрятался в них, что гонятся они за тем, кто захватил флаг.

И еще я понял, что Славко, этот… этот молодец, этот чудесный аккордеонист, этот завоеватель призов и победитель лучших конкурсов, сделал так нарочно и что путь к реке свободен! Еще мгновение я ошеломленно глядел на луг перед собой, где сейчас не было ни души, а потом повернулся к Митьку:

— Митя, да…

Но и Митьку все стало ясно.

— Быстрей! — крикнул он, и мы понеслись, помчались, на крыльях полетели к реке.

— Привет неутомимым наблюдателям! — крикнул я долговязому, который так и сидел со своим биноклем в руках и тупо уставился на нас. Только через несколько секунд я услышал его голос:

— Па!.. Па!.. Пацаны! Смотрите!

Но чем он мог нам помешать? Мы были уже далеко.

О, как завыли, как заверещали наши противники! Как завопили отчаянно! Как бросились все, кто был на лугу, вдогонку за нами! Но и мы старались как могли, и земля убегала из-под наших ног.

Вот уже последняя копна, вот отлогий берег, и я на полном ходу вскакиваю в лодку противника, а Митько упирается руками в корму, отталкивается и с маху прыгает на дно.

Тридцать метров, всего лишь тридцать метров выиграли мы благодаря хитрости Славка, и их оказалось достаточно.

И вот уже из-за деревьев на нашей стороне выбегают наши, и уже видно Вовку, и Юрка, и Наталку, и они машут нам руками и кричат: «Давай, ребята!» И даже Сергий Анатольевич издали размахивает руками. И вот уже рядом наша лодка — и в ней Витька, Люська и еще кто-то; и Митько становится во весь рост на корме, и в руках у него развертывается на ветру и трепещет «вражеский» флаг!

Мы кричим «ура!», этот крик подхватывают и в лодке, и на берегу, и дальше в лесу, и дальше — кажется, в самом Киеве звучит этот крик! К этому могучему многоголосью присоединяется еще одно тоненькое «ура!» — с того берега, откуда мы только что приплыли.

Я оборачиваюсь и вижу — это кричит наш Славко!

Славко из нашей палатки!

Славко из нашей — самой лучшей! — палатки…

Перевел Вл. Россельс.