Единица «с обманом»

ГЛАВА I К нам в школу приезжают нежданные гости, и я после этого решаю поменять свою будущую профессию

Для меня нет ничего лучше леса. Я уже всем ребятам объявил и отцу с матерью, что после школы пойду на лесника учиться. Отец не возражал — что ж, эта работа почетная и нужная, а Ольга, старшая сестра, услышав наш разговор, ехидно усмехнулась:

— Лесником хочешь стать, а в дневнике тройки.

Я, конечно, на нее ноль внимания, не всем же быть отличниками, как она. Все равно, думаю, стану лесником.

А со вчерашнего дня все переменилось.

Шел у нас урок украинского языка. Учительница Татьяна Игнатьевна вызвала к доске Степана Муравского и спросила, почему он в диктанте слово «Крым» написал с маленькой буквы, а «стежка» — через «ш». Я тем временем смотрел в окно — не меня же спрашивают — и завидовал взъерошенным воробьям, что задорно чирикали на кустах сирени. Завидовал первоклашкам, которые веселой гурьбой уходили домой с новенькими портфелями и ранцами. А мне еще нужно было отсидеть два урока. И это в такой день, когда на дворе, хотя и сентябрь, тепло, солнечно, как летом, когда тебя так и тянет погонять мяч или махнуть в лес. Да, нелегко быть пятиклассником.

Вдруг напротив школы остановились две машины: наш колхозный «бобик» и какая-то темно-зеленая «Волга». Я толкнул локтем своего соседа по парте Юрку Тарадайко.

— Смотри, кто-то приехал!

Из передней машины вышел завклубом Николай Николаевич, а из «Волги» — трое незнакомых мужчин. Среди них выделялся один — лысый с черной бородой.

— Наверное, комиссия из области, — прошептал Юрка. — А может, артисты?

— Да зачем это артистам приезжать к нам в Паляни́чки, да еще среди недели!

Приехавшие вместе с Николаем Ивановичем вошли в школу.

Каково же было наше удивление, когда на перемене мы узнали, что к нам приехали писатели из Киева. Подумать только! Живые писатели! Таких гостей у нас еще никогда в школе не бывало.

Мы все толпились в коридоре, волновались и ждали; может, хоть один из них выйдет из учительской. Вот интересно!

Наконец, из учительской вышел наш директор Мефодий Васильевич и объявил:

— Всем классам идти на спортплощадку и строиться, там состоится встреча с писателями.

— Ур-ра-а-а! — закричал я и кинулся к выходу.

По команде пионервожатой Нины и учителя физкультуры Петра Степановича все выстроились полукругом в два ряда. В первом — девчонки, во втором — мы.

В центре полукруга несколько девчат держали большие букеты цветов. «Для писателей», — догадался я. Цветы у нас растут вокруг школы на клумбах и вдоль дорожек — бархатки, циннии, сальвии. Мы сами их сажаем.

«Девчата — цветы, а мы, хлопцы, тоже что-нибудь должны им подарить», — подумал я и сказал Юрке:

— Давай сбегаем в сад, натрясем яблок и груш.

— Зачем? — удивился Юрка.

— Писателям!

Тот рассмеялся.

— Да что они, яблок не ели?

Но я выбрался потихоньку из строя и со всех ног бросился в сад, который тут же — возле спортплощадки.

— Куда ты, вернись! — окликнула меня Нина.

Но я перепрыгнул через кусты смородины и полез на яблоню, ветви которой так и гнулись от крупного золотого ранета.

Потряс ветку. Яблоки посыпались как из мешка, глухо ударяясь о землю. Тут на площадке раздались аплодисменты. «Уже пришли», — догадался я и второпях спрыгнул с дерева так неловко, что зацепился за сук рубашкой и разодрал ее почти до ворота.

Вот беда! Как же теперь на люди покажешься. Хоть садись и плачь! Но плакать некогда.

Набил яблоками карманы, набрал даже полный картуз — от лишней скирды не будет беды — и, придерживая разорванную рубашку, скорей на площадку.

Я потихоньку встал на свое место возле Юрки. Речь держал директор, все внимательно слушали его, и никто не обратил на меня внимания.

— К нам в район приехала группа писателей, — говорил Мефодий Васильевич. — Они ездят по селам, читают новые произведения, рассказывают о своей работе. Сегодня они побывали на нашей ферме, в тракторной бригаде. А теперь вот пришли в школу, чему все мы очень рады.

Потом он назвал каждого писателя по фамилии. Тот выходил вперед, кланялся нам, улыбался, и мы ему хлопали. А лысый бородач еще и подмигнул нам.

Сначала директор предоставил слово самому старому из гостей, поэту. Ему лет пятьдесят, но он без бороды. Поэт шагнул вперед, пригладил и без того ровные русые волосы и, щуря на солнце голубые глаза, стал рассказывать, как он учился в родном селе, а потом в горном училище в Донбассе, как работал в шахте и мечтал стать инженером.

Но мечты его унесла война. Из горного института он пошел на фронт, был минометчиком, разведчиком, а потом военным корреспондентом. Там, на фронте, и начал писать стихи, совсем не думая, что это станет его профессией. Выпустил несколько книжек. На некоторые его стихи композиторы написали музыку, и они стали песнями.

Потом он читал стихи. Стихи были хорошие, и читал он здорово — громко и нараспев. И мы ему долго хлопали.

Вторым выступал лысый. Он тоже оказался поэтом, И был он намного моложе первого, хотя и носил бороду. В городах, говорят, теперь такая мода. После окончания университета он учительствовал в сельской школе, а теперь работает в издательстве. Писать стихи начал еще студентом. Читая свои стихи, он очень сильно размахивал руками, но ему мы тоже хлопали, не жалея ладоней.

Последним вышел худощавый мужчина средних лет с черным кудрявым чубом. Он говорил тихо и как будто стесняясь. Сам он — журналист, много работал в газетах. А теперь пишет рассказы и повести для детей. Когда назвал свои книжки, в рядах зашумели. Многие, видно, уже читали их, и я подумал — вот возьму в библиотеке и тоже почитаю. Если так гудят, наверно, уж очень интересные.

Писатель достал из бокового кармана книжечку и прочел два смешных рассказа из школьной жизни. Мы хохотали, должно быть, на все село, а он хоть бы усмехнулся: убрал книжечку в карман, поклонился нам и стал на свое место рядом с бородатым. Молодец, вот уж правда молодец! На вид такой серьезный, а как смешно пишет.

Я так лихо ему аплодировал, что даже яблоки из карманов посыпались. Про них я совсем забыл.

Собрав яблоки, я стал лихорадочно соображать, как же их подарить гостям. Выйти и сразу отдать — страшновато. Что скажет директор? Подождать возле машин — кто знает, когда они поедут, мне ведь нужно на урок. А тут еще Юрка подзуживает:

— Неси, чего стоишь?

Но все вышло как нельзя лучше. Когда стихли аплодисменты, директор предоставил слово председателю совета пионерской дружины Докийке Черняк, тоненькой чернявой дивчине из седьмого класса.

Запинаясь от волнения, она громко прочитала решение совета дружины о принятии наших гостей в почетные пионеры. Потом из первого ряда выбежали девчата и вручили писателям букеты.

Вот тут-то, подбодренный хлопцами, я и выскочил со своими яблоками и молча стал совать их гостям.

Все вокруг засмеялись.

Смеялись и писатели, а директор сказал:

— Это яблоки из нашего сада, берите на здоровье.

Детский писатель взял несколько яблок, поблагодарил, а потом спросил, где я порвал рубашку.

— Да на яблоне, — пробормотал я.

Писатель похлопал меня по плечу и с улыбкой сказал:

— Ничего! Я тоже рвал на деревьях и рубашки, и штаны, когда был такой, как ты. Это не беда. А вот учишься как? Двоек нет?

Я опустил глаза и признался, что в четвертом иногда бывали, а в пятом пока не заработал.

— И не нужно. Учиться надо хорошо, тогда легко будет в жизни. Станешь кем захочешь. А кем ты хочешь быть?

Я пожал плечами. Потом неожиданно для самого себя спросил:

— А писателем трудно стать?

Гость усмехнулся.

— Трудно. Учиться нужно много, много работать. Знать жизнь, людей. А кроме того — иметь еще и способности от природы. Может, они у тебя есть. Вот старайся, и они сами о себе заявят.

Он дружелюбно стиснул мне плечо, и я побежал на свое место.

Провожали мы гостей всей школой и махали им руками до тех пор, пока машины не скрылись за поворотом.

В школе до конца уроков, а потом дома я все думал о встрече с писателями. Еще бы! Увидел людей, которые пишут книжки, кого знают во всех городах и селах! Да не только увидел, а и послушал их, а главное, еще и разговаривал с ними. По правде сказать, я завидовал им. Это ведь как хорошо: написал книжку, люди читают, хвалят. Приехал в клуб или в школу, тебе все рады. Хоть и сказал писатель, что трудное это дело, но зато как здорово!..

И я решил: стану писателем. А чтобы сразу проверить, годен я на это или нет — начну писать книгу. Про себя, про своих друзей, про школу… Хвалиться об этом пока никому не надо. А вдруг не выйдет? Буду писать тайно.

С таким решением я и заснул, а рано утром стащил у Ольги общую тетрадь и до ухода в школу начал писать.

ГЛАВА II Обо мне и моих друзьях, о школе и учителях, о нашем селе Палянички

Наверное, надо сначала описать себя.

Я худющий, длинный. «Как жердина», говорит обо мне мать. (Зато здорово бегаю! Чемпион класса на все дистанции!)

Лицо продолговатое, щеки запали. Нос прямой, заостренный и, по-моему, даже великоват. Но что поделаешь? Глаза черные, блестящие. И брови тоже черные. Чуб кучерявый и тоже черный. Его я никогда не расчесываю гребешком, а только пятерней.

С весны до осени хожу босиком и без картуза. А в жару — так вообще в одних трусах и только в прохладные дни надеваю рубашку и штаны. Штанины закатываю до колен.

Что там греха таить — я малость ленив. Правда, если уж очень захочу — сделаю, будьте уверены. Но часто забываю про уроки — то правила не выучу, то стихотворение. Увидев в дневнике двойку, отец напоминает мне об уроках ремешком.

По-моему, это с его стороны непедагогично.

А вообще, кто захочет побольше узнать обо мне, пусть спросит у родителей, а я буду рассказывать дальше.

Звать меня… Стойте, забыл сказать про свой голос! Грубый. Значит, бас. Говорю, как в трубу. Бывает же? Сам высокий, а голос низкий!

Звать меня Филипп Жайворон[2]. Мне больше подошла бы фамилия Черногуз[3] — ведь я высокий, длинноногий, — но это не от меня зависит.

Отца зовут Антон Иванович. Он колхозный тракторист, а мать — Вера Кондратьевна — доярка. Живу я с родителями мирно, хотя иногда и достается мне от них, но это мелочи. Чего в жизни не бывает? Все равно они для меня — самые лучшие на свете.

Моя сестра Ольга учится в соседнем селе в десятом классе. Она вредная, и много о ней рассказывать не буду.

Мы живем у самого леса, огород выходит прямо на опушку. Двор у нас большой, хата кирпичная с верандой. За хатой широкий навес, напротив кирпичный погреб, дальше — колодец, пей не хочу! Есть и сад: яблони, груши, вишни, сливы, абрикосы.

В хозяйстве у нас корова с теленком. Я их пасу до поздней осени. Держим еще свинью, кур и уток. За ними ухаживают мама и Ольга. Правда, бывает, что они просят меня отнести поесть курам или свинье, но я обычно долго собираюсь, и тогда кто-нибудь из них говорит: «Ну, ладно, уж я сама, горюшко ты мое!» Я в таких случаях не спорю.

Ух, а недавно мы купили цветной телевизор «Рубин», и теперь я смотрю все футбольные матчи! Есть еще мотоцикл с коляской и два велосипеда. На мотоцикле ездит отец, а на велосипедах мы с Ольгой катаемся. Мама ходит на ферму пешком, ей недалеко.

Не знаю, как в городах, а у нас на селе тебя знает каждый. Живем, как родные, соседи друг к дружке чуть ли не каждый день заходят. А уж мы, ребята, и подавно, как одна семья, только что не под одной крышей: вместе скотину пасем, вместе в школу ходим.

Но самая большая дружба у меня с Володькой Железняком по прозвищу — «Это самое». Прозвали его так за то, что он, когда отвечает урок или рассказывает что-нибудь, то и дело вставляет слова «это самое». Они всегда у него на языке: «Это самое, как его… А что, если, хлопцы, это самое…»

С Володькой мы соседи, хата — к хате, огород — к огороду. С детских яслей мы с ним неразлучны.

Володька из себя неказистый. Ростом ниже меня. Бледный, и всегда у него что-то болит. Глаза добрые и даже застенчивые. Говорит девчачьим голосом. По сравнению с моим басом — пискля. И весь он какой-то уж очень нежный… Вот только его темно-рыжий чуб жесткий, как проволока. Причесывай, не причесывай, торчит во все стороны, как стерня.

Дружба у нас крепкая и верная. Володька учится лучше меня и всегда мне помогает. Особенно по математике, с которой у меня нелады еще с первого класса. А ему задачку решить, что стручок вылущить. Вот голова!

Мой сосед по парте Юрка Тарадайко. Юрка живет на другом конце села, и после уроков мы встречаемся редко. Он и скотину пасет отдельно, и купаться к нам не ходит: пруд у них свой. А в школе мы рядом. И один другому помощник: задачки списываем, подсказываем, когда надо. Иногда завтраками делимся и одалживаем друг у друга тетрадки, ластик или карандаши.

Юрка хоть и скуповат, а мне ни в чем не отказывает. Вот только очень уж он гоняется за хорошими отметками. Настырный такой, всегда хочет быть первым. И страшно форсит перед девчонками. Он у нас самый красивый.

Я тоже как-то сказал ему:

«Чего ты выламываешься, как кукурузный бублик».

«А что ж я виноват, что я такой?» — ответил он.

Теперь я на это уже не обращаю внимания.

Есть и еще у меня товарищи — Толик Дума, Степан Муравский, Борис Чамлай. Да в общем-то все ребята нашего класса.

А вот с девчонками не то. Некоторые из ребят за одной партой с ними сидят, а я не захотел. Все они подлизы и чуть что — в слезы да жаловаться. Может, это у меня оттого, что сестра вредная. Или не могу забыть один случай? Было это летом, перед тем, как идти в первый класс. Купался я в пруду и забросал илом девчонок, проходивших мимо. Они сперва разревелись, а потом, пошептавшись, быстренько разделись и ко мне. Поймали в воде, вытащили на берег и отлупили. Да еще и штаны в пруду намочили и завязали узлами так, что пришлось мне без них до дома бежать.

Ну хватит про девчонок. Хоть их в нашем классе и больше, чем мальчишек, а мы их все равно побеждаем. Школа у нас — восьмилетка. Она старая, построена, говорят, еще в те времена, когда создавали колхоз. Тогда было меньше детей — она казалась просторной, а теперь нам тесно. И коридор узкий, и классы все сплошь партами заставлены. Раньше было в ней семь классов. Восьмой сделали из бывшей квартиры директора. А на занятия в мастерскую или химический кабинет нужно идти через дорогу в старенькую хату.

Но мы к этой школе привыкли и терпеливо ждем, когда построят новую. Председатель колхоза на последнем собрании обещал. Клуб готов, теперь на очереди школа.

Учителя у нас почти все местные. Есть и приезжие, но живут они в селе давно, еще отцов наших учили, и теперь тоже стали своими. И директор Мефодий Васильевич — математик, и завуч Антон Петрович — географ, и классный руководитель Татьяна Игнатьевна — словесник.

Когда-то наши Палянички были самостоятельным колхозом, а теперь бригада.

От большой дороги на Ивановку, с которой наше село объединилось в один колхоз, к Паляничкам прилегает поле, а с трех других сторон — лес. Большой лес. В нем водятся лоси, кабаны, белки и много других зверей и птиц.

И летом и зимой в Паляничках тихо. Посреди села из конца в конец тянутся заводи, перегороженные запрудами. Две заводи стали очень маленькими, а три других совсем занесло илом. Они заросли роголистником, лозой да осокой. Может быть, это какие-то другие озера? Улицы у нас ухабистые, узенькие, разбегаются во все стороны. И только широкая главная, что разделяет Палянички пополам, — ровная, мощеная.

В центре села — школа, клуб и два магазина. Есть еще ясли и детский сад. Все хаты Паляничек и постройки возле них прячутся в плодовых деревьях. И если посмотреть на село с высокого бугра или дерева, то покажется, что на лесной поляне кто-то насадил большой сад.

Красиво наше село Палянички!

ГЛАВА III О том, как я написал письмо министру и что из этого вышло

На грамматику украинского языка я всегда смотрел сквозь пальцы. Очень не любил зубрить. Зачем, думал я, знать, что такое существительные, числительные и всякие другие премудрости. Главное — грамотно писать. А оказалось, без знаний грамматики писать-то не научишься.

И решил я взяться за грамматику по-настоящему, как говорят, обеими руками. Но… У меня не было учебника. И ни у кого в нашем классе не было. Когда мы летом заходили в магазин, продавщица говорила, что учебники украинского языка еще не получала. Как только дадут их на базе — привезет.

И вот мы уже третью неделю ходим в школу, а учебников все нет. Мы к Татьяне Игнатьевне, а она нам: «Что могу поделать, у меня и у самой нет». Кто-то из девчат спросил, можно ли пользоваться старыми учебниками.

— Нет, — сказала учительница. — Они устарели. С этого года мы с вами будем заниматься по новой программе. А пока придется повторять материал четвертого класса.

«Ну и ну, — подумал я. — Да когда ж они, эти новые учебники, появятся? Может, написать самому министру? Мол, новую программу выпустили, так давайте и новые учебники! А что ж? Я слышал от отца, что иной раз люди обращаются с просьбами не только к министрам, а даже в Верховный Совет, и им помогают».

Сказал на перемене ребятам.

— Давай, давай! — отозвался Степан Муравский. — Напишем, а то учить не́ по чему, а тебе за это двойку.

Вот хитрый! Это он про тот диктант, за который двойку схватил. Но ведь мы же его за четвертый класс писали!

— Напишем, напишем! — закричал Володька Железняк, а за ним и другие мальчишки.

Только Юрка Тарадайка сказал с кривой усмешкой:

— Захочет министр ваше письмо читать! У него и без вас дел хватает!

— А вот и захочет! — накинулись на него Степан с Толиком. — Наши министры из народа. Это не какие-нибудь капиталисты…

— Его завидки берут, что это не он придумал, — срезал Юрку Васёк Рябоконь.

— Ну и пишите, посмотрим, что выйдет, — надулся Тарадайко и пошел к девчатам, которые неизвестно почему хохотали под грушей на весь двор.

Мы решили пока не говорить им. А то раззвонят по всей школе. Подпишемся только мы, мальчишки, и пошлем.

— А кто же будет писать? — спросил Степан. — Я ведь, сами знаете…

— Филипп, это самое, пускай и пишет, — сказал Володька. — Он же придумал. И почерк у него, это самое, неплохой.

Другие спорить не стали. А мне как раз и хотелось самому, ведь я же еще никогда не писал писем министрам!

Следующим был урок русской литературы, которую начал вести у нас Юхим Юхимович. Хороший учитель! У него мы чувствовали себя свободно.

Он не придирается к мелочам. Объясняет, четко выговаривая каждое слово, и требует, чтобы мы отвечали так же. Юхим Юхимович не ходит между партами по классу, а только от стола до двери и назад.

Поэтому я и решил заняться письмом на его уроке, чтоб послать после школы.

Дождавшись, пока Юхим Юхимович сделает перекличку, я вырвал из тетради два листка и написал: «Дорогой товарищ министр!»

Написал и задумался. Можно ли так начинать? «Дорогой»… Что он мне, родственник? И потом, как писать «министр» — с большой или с маленькой буквы? Хотел кого-нибудь спросить, да вовремя удержался. Засмеют! Мол, взялся министру писать, а как, не знает! И я заменил слово «дорогой» на «уважаемый», а «министр» вывел с большой, чтоб не обиделся.

Дальше написал, что мы, пятиклассники села Палянички, очень любим родной язык, но до сих пор нам не привезли новых учебников. Так нельзя ли, товарищ Министр (называем так потому, что не знаем, как ваше имя и отчество), распорядиться, чтобы их нам побыстрей прислали. Нам всего-то нужно двадцать три книжки и одну нашей учительнице Татьяне Игнатьевне.

Получилось как будто складно. Расписавшись внизу первым, я свернул письмо и хотел уже передать Толику и Борису (они справа от меня в соседнем ряду), как вдруг кто-то выхватил у меня письмо.

Оглянулся — Наталка Лебедь, наша отличница, председатель совета отряда.

— Отдай!

Но она спрятала руку с письмом за спину.

— Прочитаю, что ты тут министру написал, — хихикнула она.

Глянул на Юрку, он тоже прячет ухмылку. Вот это чья работа! Значит, он ей на перемене сказал. И такое зло меня взяло!

— Ну, подожди, предатель, — процедил я сквозь зубы, а сам обернулся и — хвать Наталку за косу. Косы у нее длинные, пушистые, с розовыми бантами. — Сейчас же отдай письмо!

И потянул так, что она скривилась от боли.

— Пусти.

— Отдай письмо, — и тяну за косу еще сильней.

На помощь Наталке кинулась ее подружка Галя Слободянюк.

К нам повернулся весь класс, и Юхим Юхимович прервал рассказ о былинах.

— Жайворон, Лебедь! Что случилось?

Я встал из-за парты, поднялась и Наталка.

— Она выхватила у меня из рук письмо, — сердито сказал я.

— Лебедь, зачем ты это сделала? Кому адресовано письмо? — спросил Юхим Юхимович.

— Министру… — Наталка запнулась. — Министру просвещения.

Юхим Юхимович поднял свои кустистые брови, левая щека его с глубоким шрамом дернулась. Видно, он рассердился.

— Лебедь, что за шутки?

Наталка молчала. Молчал и я. Наступила гнетущая тишина.

— Юхим Юхимович, — поднялся из-за парты Степан Муравский. — Она правду говорит. Ребята из нашего класса решили написать министру просвещения и поручили это Филиппу.

Тень недоумения и гнева исчезла с лица учителя. Заскрипев протезом, он подошел к первой парте.

— Интересно. О чем же вы решили написать?

Я рассказал.

Юхим Юхимович попросил Наталку дать ему письмо. Она отнесла и, возвращаясь назад, сверкнула на меня своими зелеными, как у кошки, глазами. Села и украдкой показала мне язык. А я только сжимал от злости кулаки. Юхим Юхимович пробежал письмо глазами.

— Что ж, — сказал он после паузы. — Само по себе такое письмо достойно внимания. Это хорошо, что вы так стремитесь к знаниям, хотите иметь учебники. Правда, мы уже позаботились об этом, и вам их скоро пришлют. Но уж если вы так хотите написать, то-о-о про-шу-у… Жайворон, к доске!

Внутри у меня все похолодело, лоб покрылся капельками пота. «Ошибки», — подумал я, выходя к доске.

— Ну-ка, напиши нам слова — ми-ни-стр, Па-ля-нич-ки и двадцать, — сказал Юхим Юхимович.

Пишу, а за спиной — шу-шу-шу! — ребята что-то подсказывают.

Написал, отступил в сторону.

— Правильно или нет? — спросил Юхим Юхимович.

Поднялось несколько рук, и все девчачьи.

— Я, я скажу, — тянулись они друг перед дружкой.

На лице учителя расцвела улыбка.

— А мальчики что же молчат? Из солидарности?

И тут руку поднял Юрка.

Но Юхим Юхимович будто и не заметил его и повернулся к Гале Слободянюк.

— Скажи, пожалуйста, сколько ошибок сделал Жайворон в этих трех словах?

— Три! — выпалила Галя. Меня так и бросило в жар.

— Слово «министр» почему-то через «ы», «Палянички» — через «о» и «двадцать» без мягкого знака.

Вот тебе и на! Ну и отличился! Грамотей!

Я почувствовал, как вся кровь бросилась мне в лицо, даже уши горят. Стою и не смею взглянуть на класс. А там шумят. Мальчишки что-то доказывают девчонкам, девчонки — мальчишкам.

— Тихо, тихо! — постучал карандашом по столу Юхим Юхимович. — Еще не все. Жайворон забыл в письме про запятые. Вот, например: «Мы ученики села Палянички очень просим вас товарищ министра…»

Я был убит. Просто уничтожен. А учитель повернулся к мальчишкам:

— Ну так как? Будем подписывать письмо?

Те молчали.

— А девочкам не обидно, что мальчики хотели обойтись без них?

— Нет, нет! — закричали девчонки. — Зачем нам такое письмо!

— Значит, инцидент исчерпан, — горько усмехнулся Юхим Юхимович. — Садись, Жайворон. Как это ни прискорбно, но за грубое нарушение дисциплины на уроке я ставлю тебе двойку.

На перемене я сгоряча двинул Юрке, стукнул в плечо Наталку и сам потом весь день ходил как побитый.

ГЛАВА IV На поиски Вити. В ночном лесу

Был воскресный солнечный день и такой теплый, что если бы не летали белые осенние паутинки — время жатвы, да и только.

В этот день все наше село копало картошку. На огороды вышли и стар и мал. Сосед от соседа не отстает. Все торопятся по хорошей погоде успеть сухую картошку в погреб ссыпать.

Звякают ведра, кричат дети, перекликаются соседки, спрашивают, как урожай и много ли уже накопали.

Вышли на свой огород и мы: мама, Ольга и я. Отец обещал приехать только к вечеру, он был занят на колхозном поле.

Ольга лопатой выкапывала куст, мама выбирала клубни, а я относил сухую ботву в кучу. Работа у меня была пустячная, и я то и дело брался помогать маме.

— И чтой-то ты сегодня такой работящий? — ехидно спросила сестрица. — Уж не натворил ли какой беды в школе?

Она всегда меня в чем-нибудь подозревает.

— Чего натворил! — буркнул я. — Тебе никогда не угодишь. Не сделаю чего-нибудь — лодырь. А делаю — тоже нехорошо.

А сам подумал: «Ну и нюх!»

Я и на самом деле старался недаром: когда дома узнают про двойку и о том, как я подрался на перемене, то, может, мое старание хоть немного смягчит родителей. Если бы только это!

Когда обо всем стало известно директору, Мефодий Васильевич захотел немедленно со мной поговорить. А я, вместо того чтобы идти к нему, схватил свой портфель и прыгнул в окно. Побоялся, что директор хоть и добрый, а за драку по головке не погладит.

На следующий день, в субботу, я вышел из дома как полагается, с книжками. Прихватил побольше еды: хлеба, сала, яблок. Но к школе и не думал идти.

— Скажешь, что заболел, — бросил я Володьке и свернул на соседнюю улицу, которая вела на наше кладбище.

На кладбище запрятал портфель в кустах боярышника, а сам подался в лес, чтоб никому на глаза не попадаться. Там и слонялся до конца уроков. Потом встретил ребят за школьным садом и узнал вот что.

После первого же урока наш классный руководитель Татьяна Игнатьевна послала ко мне домой члена группы «скорой помощи» Светлану Гануш узнать, что со мной. Группы эти есть у нас в каждом классе, и если кто-то из учеников «захворает» после получения двойки, члены ее немедленно отправляются на дом. Светлана съездила на велосипеде и сказала, что наша хата заперта, дома никого нет. Тогда Татьяна Игнатьевна написала записку и велела Светлане передать ее моему отцу. Что в этой записке — неизвестно. И как мальчишки ни просили, Гануш прочесть не дала.

Нужно было что-то предпринять! Ох и попадет мне теперь от отца. И за двойку, и за драку, и за то, что в школе не был. Заварилась каша-малаша.

— А знаешь что? — весело воскликнул вдруг Васёк Рябоконь. — Я придумал, не горюй! Давай отнимем у Светки записку и пригрозим, чтоб никому ни слова. А ты в понедельник скажешь Татьяне Игнатьевне, что отцу было некогда.

— Давай, давай! — поддержали его ребята. — А там, как говорится, перемелется.

И заварилась каша еще круче. Нагнали мы Гануш на улице, отняли записку. Девчонка заплакала и сказала, что все равно придет к нам домой и расскажет все отцу.

Вчера Светлана не пришла. Значит, может прийти в любую минуту. И пока копали картошку, я чуть шею не вывихнул, весь извертелся — не показалась ли Гануш.

Но время шло к полдню, а девчонка не приходила. «Наверно, тоже картошку копает», — с облегчением подумал я. И стал мечтать о том, чтобы она со своей картошкой провозилась до самой ночи и обо мне забыла.

Однако, хоть Светка к нам и не пришла, отец все равно узнал про мои школьные «подвиги». От Светкиного отца, с которым он работает в одной бригаде.

— Значит, хулиганом стал? — сказал отец, когда вернулся. И позвал меня с огорода в хату. — Хорошо же, сейчас ты у меня отведаешь! — И пошел в другую комнату за своим флотским ремнем.

Я ждал и даже не подумал бежать, было бы еще хуже. Но в этот раз мне крупно повезло. Как только отец появился на пороге с широким ремнем в руках, в радиодинамике смолкла музыка и зазвучал тревожный голос:

— Внимание, внимание! Говорит колхозный радиоузел! В лесу заблудился четырехлетний мальчик Витя Шелудько! Пошел с детьми по грибы и не вернулся! Просим всех немедленно выйти на поиски Вити! Все на поиски Вити!

Отец швырнул ремень на диван, сказав, что поговорит со мной завтра, и вышел из хаты.

Я облегченно вздохнул, а Ольга к матери:

— Видишь, я же говорила! Недаром он так старался.

— Ох уж эти дети, — грустно покачала головой мама. — Каково-то теперь Шелудьчихе? Растишь, растишь их…

Сказала не сердито, но с обидой, и мне стало стыдно. Я почувствовал, что краснею. И в ту минуту мне захотелось подойти к ней, прижаться, будто маленькому, но я не посмел. А когда она собралась вернуться на огород, я взял у нее из рук ведро и сказал:

— Давай я!

Мне хотелось сделать для нее что-нибудь, доказать, что я не плохой сын.

Я насыпа́л картошку в ведро и вдруг подумал: а почему бы и мне не пойти на поиски Вити? В лесу я знаю каждую тропинку. Найду мальчишку, приведу к родителям. И забудет про угрозы мой отец, а директор школы пожмет мне руку и скажет Татьяне Игнатьевне: «Исправьте Жайворону двойку за поведение, он свою вину искупил».

Только ведь мать не отпустит меня одного. Побоится, что заблужусь. Я задумался. На соседском огороде копал картошку Володька Железняк.

«Ура-а! — чуть было не крикнул я от радости. — Пойдем вместе с Володькой».

Маму не пришлось долго упрашивать.

— Бегите, — сказала она, — только как стемнеет, тут же назад. А то сами еще заблудитесь!

— Да мы в лесу как дома! И Витьку мы сразу найдем, вот увидишь.

— Да бегите, хвастунишки, — улыбнулась мама, и на душе у меня стало легко: значит, уже не сердится.

Минуту спустя мы бежали через огород к лесу, прихватив на всякий случай карманные фонарики.

Вечерело. Солнце медленно спускалось за лес, и оттуда выползали навстречу нам тени.

Перейдя через поросший боярышником и терном ров, мы услышали голоса. Где-то в чаще, среди строгих сосен и дубов, среди берез, повязанных желтыми косынками, гулко разносилось:

— Ого-го-го-го-го-го-оо! Ви-и-и-тя-а-а! Где-е ты-ы-ы!

— Значит, еще не нашли, — сказал Володька. — Давай и мы кричать. Ви-и-и-тя-а-а-а!

Мы торопливо углублялись все дальше в лес, не обращая внимание на то, как быстро темнело. Золотисто-алое небо сделалось темно-синим, и на нем светлячками вспыхнули первые звезды.

Окликая Витю, мы почти совсем перестали слышать голоса людей, которые тоже звали его.

— Стой! — сказал Володька. — Может, мы, это самое, не туда пошли?

— Туда. Ты что, забыл эту тропинку? Сколько раз мы по ней ходили! Еще немного, и она повернет вправо и выведет нас на широкую просеку.

Идем дальше, кричим. Но ни Вити, ни просеки. Тропка вьется то влево, то вправо, становясь все уже и неприметнее. Стало сыро, остро запахло прелой травой, палыми листьями. Мы то и дело спотыкались о корни.

Володька вновь остановился.

— Давай послушаем, где кричат, и пойдем туда, чтоб, это самое… не заблудиться.

Постояли. Послушали. Нигде ни звука. Лес тихий и равнодушный. И такой темный, что за два шага впереди и тропы не видно. Осенью темнеет быстро.

— Может быть, Витьку уже нашли и все давно в селе? — глянул на меня Володька.

— Кто их знает? — отозвался я. — А может, как и мы, стоят и отдыхают.

Мне, конечно, очень хотелось, чтобы Витю отыскали мы.

— Что ж, тогда идем дальше, — вздохнул Володька и с криком «Ви-и-и-тя-а-а!» двинулся вперед, освещая путь фонариком.

Я брел за ним и тоже кричал, но уже каким-то дребезжащим голосом.

Вдруг Володька обернулся ко мне:

— Мы зря с тобой кричим вместе. Так оба охрипнем и будем, как немые. Давай по очереди. То ты — то я. И своим фонариком не свети. Будем пользоваться пока моим, надо беречь батарейки.

Так мы и сделали. Кто окликал Витю, тот и светил.

Наконец деревья расступились, и мы оказались на широкой поляне, густо поросшей высокой травой. Я услышал, как под ногами дышит земля, и в нос ударило болотной затхлостью.

— Гнилое озеро, — сказал я Володьке.

А ведь оно очень далеко в лесу. Летом гадюки тут кишмя кишат. Вот куда нас занесло!

— Где ж твоя просека? — спросил Володька.

— Идем обратно, — вместо ответа сказал я ему и, бросив под ноги луч фонаря, повернул назад.

Володька двинулся за мной.

Не успели мы пройти и десяти шагов, как над нашими головами что-то вскрикнуло, прошумело, обдав нас ветром, и будто рухнуло где-то впереди. Мы с Володькой как по команде упали на землю и притаились.

Когда все стихло, Володька прошептал:

— Что это?

— Птица, видно, какая-то, — ответил я тоже шепотом и почувствовал, что все мое тело дрожит.

— Вот черт, — Володька поднялся на ноги.

— Видно, нас испугалась.

Дальше снова пошли молча. Мы уже не звали Витю, а только сопели да прислушивались, не идет ли кто следом.

В лесу стало совсем темно. Так темно, что если бы не наши фонарики, неизвестно, как бы мы находили тропинку. А ведь нам нужно было спешить.

Мой фонарик светил все слабее и слабее.

— Батарейка садится.

— Ничего, у меня новая, вчера только вставил, — отозвался Володька сзади. — Хватит, чтоб из лесу выйти. — И вдруг схватил меня за руку: — Стой!

Он испуганно надышал мне в ухо:

— Вон, видишь, слева… Светятся два огонька. Волки, наверное.

Он не отпускал моей руки, и я не мог разобрать, кто из нас дрожит сильнее.

— Не вижу, — выдавил я, шаря глазами в непроглядной темноте.

— Вон, слева, слева, — шипел Володька и куда-то меня тянул. — Тикаем!

Наконец неподалеку от нас, слева, я и вправду увидел два огонька, похожие на вытаращенные глаза.

— Падаем, как будто мертвые, — шепнул я Володьке, бухнулся на землю и затаил дыхание.

— А зачем? — спросил Володька, ложась рядом.

— Волки мертвых не трогают, — зашептал я сердито. — Молчи.

Но Володьку будто черт попутал.

— Откуда ты знаешь?

— Да в какой-то книжке читал. Молчи!

А он опять:

— Думаешь, волк дурак, не отличит живого от мертвого? И потом, это самое, я такое слышал про медведей.

Сдерживаем дыхание. Ни шелеста, ни звука. Только где-то в ночном небе отдаленный гул самолета.

Я отважился и поднял голову. Глаза волка неподвижно светились на том же самом месте.

— Если это волк, так он бы уже давно подошел, — сказал я Володьке.

Он тоже поднял голову.

— Смотрит. А может, он сам испугался?

— Ну-ка, посвети туда своим фонариком, — велел я Володьке. — Волки, говорят, огня боятся.

— Да-да! И я слыхал, — встрепенулся Володька и направил луч фонарика туда, где мы только что видели два холодных неподвижных огонька.

— Да это же гнилой пенек! — обрадовался Володька. — А я, это самое… Тьфу ты! Идем посмотрим!

Ну да, ведь трухлявые пеньки ночью светятся белым светом, как фосфор.

Подошли к пеньку. Так вот кто нас напугал!

— А мы-то думали, что волк! Чтоб ты сгорел! — двинул по нему ногой Володька.

Мы с перепугу забыли, что в нашем лесу волки вообще не водятся. За первым пеньком-«волком» мы увидели второй, потом третий, четвертый. А между ними в бурьяне — кучи сухих веток. И снова откуда-то потянуло болотной сыростью.

Я понял, что мы… заблудились.

Мне стало неловко перед Володькой. Ведь это же я подбил его идти на поиски. А еще хвалился матери: я в лесу как дома. Так это днем. А теперь ночь.

Заметив, что я скис, Володька осветил меня фонариком.

— Да не горюй, это самое… выберемся!

Нет, все-таки молодчина этот Володька! Он уже догадался обо всем и теперь меня же успокаивает.

— Давай сначала хорошенько покричим, может, кто-нибудь отзовется, тогда пойдем на голос, а нет — будем искать дорогу сами.

Приложив ладони рупором ко рту, мы в два голоса дружно закричали:

— Ого-го-го-го-го-оо! Сю-у-у-у-да-а!

Эхо покатилось далеко-далеко и затерялось где-то в черном молчании леса.

Мы крикнули еще несколько раз. Но больше уже не могли — охрипли.

— Наверно, нас все же далеко занесло, — виновато сказал я. — Увлеклись. Нужно было пристать к тем, кто искал Витю, а мы все сами.

— А-а, что уж теперь, — махнул рукой Володька. — Идем искать тропинку пошире. Она обязательно выведет нас на какую-нибудь просеку, а там видно будет.

…Мы долго плутали по лесу, наткнулись на барсука, который сам испугался нас. Потом Володька наступил на ежа и упал. Кончилось тем, что мы до конца израсходовали батарейки и остались без света в ночном лесу.

— Вот теперь все, — устало вздохнул Володька и сел под толстенным деревом, до которого мы добрались уже на ощупь.

Я молча примостился рядом. Болели ноги, саднили исцарапанные руки и лицо.

— Володь, ты на меня не сердишься? — спросил я.

— За что? — буркнул он.

— Ведь это я подбил тебя идти в лес…

— Подбил, подбил, — рассердился Володька. — Я бы и сам пошел. Давай лучше, это самое, подумаем, где нам поспать до утра, а то я уже носом клюю.

Мне тоже хотелось спать. Было совсем поздно. Сон и усталость брали свое. Сколько мы бродили по лесу, сказать трудно.

Ощупав могучий ствол и убедившись, что это дуб, мы с грехом пополам вскарабкались на него. Здесь нас уже никто не достанет. Мы крепко привязали себя ремнями к самым толстым сучьям. Так и продремали до утра.

Сон был, конечно, куриный, донимал холод — ведь мы сорвались в лес налегке.

На зорьке разбудил нас громкий лай. Какая-то собака, стоя на задних лапах и упираясь передними в ствол нашего дуба, сердито размахивала хвостом.

— Что там такое, Оскар?

К дереву подошел знакомый лесник Антон Антонович. Он, как всегда, был с ружьем за плечами, в кителе с зелеными петлицами. На поясе патронташ, на голове — высокая форменная фуражка с кокардой в виде листьев дуба.

И я, и Володька обрадовались ему, как родному.

— Это мы, Антон Антоныч! — крикнул я и начал отвязываться.

— Кто такие? — с напускной строгостью спросил лесник. — И что это вас туда занесло?

Спустившись вниз, мы рассказали, как пошли искать Витю, а сами заблудились.

Антон Антонович добродушно рассмеялся, блеснув ровными рядами зубов, которые под черными усами казались особенно белыми.

— Вот артисты! Хлопчика этого мы еще вчера нашли, а теперь вас ищем. Вот артисты!

Он быстро вывел нас на опушку, откуда мы уже сами направились по тропинке в село.

ГЛАВА V Оказывается, я не такой плохой ученик

Когда мы с Володькой прибежали в школу, там уже знали, что мы, разыскивая Витю, сами заблудились и ночевали в лесу. Все ребята не давали нам проходу, расспрашивали, что да как. Даже Наталка Лебедь. Видно, перестала обижаться.

Не знаю, как Володька, а я чувствовал себя героем. Ведь, кроме нас, из пятого класса никто Витю не искал. Ходили только восьмиклассники.

На первом уроке была русская литература. Юхим Юхимович объявил, что сегодня нам привезут учебники по украинскому языку.

— Ну, а поскольку все у нас пока что складывается неплохо, — продолжал Юхим Юхимович, — то сейчас Жайворон расскажет об Илье Муромце, о котором мы не закончили разговор на предыдущем уроке.

Юхим Юхимович, верно, думал, что я не читал былины и не слушал, когда рассказывали о ней другие, потому что писал письмо министру, — вот он меня сейчас и поймает. Как бы не так!

Я вышел из-за парты и рассказал так четко и ясно, что ему даже ни разу не пришлось меня поправлять.

— Молодец, — похвалил учитель. — А еще какие ты знаешь былины, кроме этой?

Я ответил.

— Что ж, ставлю тебе пять, — склонился он над журналом. — Теперь подтяни дисциплину. Садись.

Юрка искоса глянул в мою сторону и сразу же отвернулся. Завидует, что ли?

А другие ребята за меня радовались. Каждый дружески мне улыбался, а Степан Муравский прислал листок с рисунком: я иду на Соловья-разбойника. Он здорово у нас всякие смешные рисунки делает. Его даже хотели выбрать в редколлегию классной стенгазеты, но он наотрез отказался. «Не хочу, — говорит, — карикатуры на товарищей рисовать».

Во время переменки я на радостях возил ребят по двору. Держась за плечи, каждый гикал на мне, как на коняге, а я подпрыгивал и старался сбросить верхового наземь.

Возле нас толпились малыши, раздавались крики, смех. И вот в этой кутерьме, везя на себе Васька Рябоконя, своего последнего наездника, я неожиданно наткнулся на директора.

— Жайворон! Это что за фокусы?

— Извините, Мефодий Васильевич, мы играем, — пробормотал я, отдуваясь.

— Мы так… в шутку, — виновато проговорил и Васёк.

— Наш Филипп сегодня заработал пятерку у Юхим Юхимыча, — похвалился Толик Дума.

— Вот и решил всех нас покатать на себе, — добавил Степан Муравский.

Мефодий Васильевич усмехнулся.

— Ах, вот оно что. Так, может, по такому случаю ты и меня прокатишь?

Ребята так и грохнули.

— А что? Он сильный!

Мефодий Васильевич смеялся вместе со всеми, и у меня на душе отлегло: может, он позабыл про драку?

Но он не забыл и велел зайти к нему на большой перемене:

— Только не вздумай снова бежать.

Настроение у меня тут же упало, но ребята успокаивали:

— Не бойся, Мефодий Васильевич у нас добрый, обойдется. А если что — выручим.

И тут Юрка не выдержал:

— Не думай! Не поможет тебе и пятерка. Все равно попадет!

— Посмотрим, — ответил я, даже не взглянув на него.

Разговор у нас с Мефодием Васильевичем был, к моему удивлению, не таким уж страшным. В его кабинете в это время были Татьяна Игнатьевна и пионервожатая Нина.

Мефодий Васильевич спросил:

— За что ты побил Тарадайко?

Я рассказал.

— И ты считаешь, что сделал правильно?

Я промолчал.

— Так вот что, — сказал Мефодий Васильевич. — Я думаю, делать тайну из этого письма не стоило, вы всё должны решать в классе сообща — и мальчики, и девочки. И ты уж совсем не прав, что накинулся на Юру с кулаками. Это уже хулиганство. Сегодня у вас состоится сбор пионерского отряда, который обсудит твое поведение. Думаю, на нем ты поведешь себя правильно. Договорились?

Голос у Мефодия Васильевича тихий, мягкий. В его серых, чуть прищуренных глазах светилась доброта, и мне ничего не оставалось, как сказать:

— Хорошо.

— Вы еще не беседовали с отцом? — спросил директор У Татьяны Игнатьевны.

— Нет, он не приходил, хотя я ему и передавала.

Мефодий Васильевич вышел из-за стола.

— И не тревожьте его. Мы сами разберемся. Иди, Жайворон, на урок, — и легонько подтолкнул меня в спину.

В коридоре меня поджидали ребята и сразу же засыпали вопросами.

— Ну как?

— Что он сказал?

— Очень ругался?

— После уроков будут обсуждать меня на сборе отряда, — сказал я.

Этот сбор был очень бурным. Девчонки защищали Наталку Лебедь и Галю Слободянюк, говорили, что мы, мальчишки, зазнайки и задиры.

Мальчишки же все дружно заступались за меня и обвиняли Юрку, называли его воображалой и девчатником.

Потом выступили Нина и Татьяна Игнатьевна.

Они говорили, что мальчики и девочки нашего класса должны дружить. Тогда и учеба и дисциплина будут на высоте.

Сбор постановил:

а) пионера Филиппа Жайворона за недостойное поведение, за то, что ударил пионеров Ю. Тарадайко и Н. Лебедь, строго предупредить (хотя были и такие, которые стояли за строгий выговор);

б) обязать Филиппа Жайворона в присутствии всего класса извиниться перед Н. Лебедь и Ю. Тарадайко;

в) указать Юрию Тарадайко на то, что и он поступил неправильно, выдав тайну своих товарищей;

г) подобных случаев в классе не должно быть, всем ученикам нужно дружить и учиться только на 4 и 5.

Ох, и не хотелось мне извиняться перед Юркой! Перед Наталкой — ладно, все-таки она девчонка.

Но раз уж так решил сбор — пришлось подчиниться.

Зато пункт «в» был ударом по Юрке. Он кривился, как от горькой редьки, и когда голосовали, что-то выкрикивал, спорил, но все равно с ним никто не согласился.

И вообще сбор мне понравился. Выступали кто как умел и говорили всё, что думали. Честное слово, хороший сбор! И хоть пошел я домой строго предупрежденным, у меня было легко на душе, будто сбросил с нее какую-то тяжесть. Только спать хотелось после ночи в лесу.

ГЛАВА VI Фотография в письме. Спасение Васька Рябоконя от двойки. Приключения в лесу

Мой отец служил матросом на Балтийском море. Много интересного рассказывал он мне про свою службу. Она хоть и нелегкая, но интересная и делает человека смелым, учит верности и товариществу. Тот, кто подружился с тобой на море, останется другом на всю жизнь.

Вот такой друг есть и у моего отца. Три года служили они на одном корабле, рядом спали. Он тоже живет в деревне. Работает в колхозе под Ярославлем. Зовут его дядя Семен, а фамилия Волков. Скоро уж десять лет, как оба отслужили, а все переписываются, ездят друг к другу в гости.

А этим летом к нам приезжала жена дяди Семена с сыном Олегом, который, как и я, учится в пятом классе.

За две недели, пока он гостил, мы так сдружились — водой не разольешь. Целыми днями пропадали в лесу, на пруду, в поле. И спали тоже вместе. В сарае, на сене.

Этот рыжий тихий мальчик, веснушчатый и курносый, мне сразу понравился. Он такой дока, с ним везде интересно.

Но больше всего мне нравится, что он хорошо знает лес. Может безошибочно определить породу дерева, знает много лекарственных растений, различает по голосу птиц. Да это и не удивительно. Деревня Олега, как и наше село, — и лесу. В их школе работает кружок юных лесоводов, и он — староста. Кружок имеет свою лесную делянку, следит за ней, приводит в порядок.

Когда Олег уезжал, мы договорились, что будем писать друг другу. О себе, о своих школьных делах.

Однажды, вернувшись из школы, я нашел в почтовом ящике письмо. Глянул — мне, а внизу обратный адрес Олега: Ярославская область, деревня Алексино.

Я сел на ступеньку веранды и разорвал конверт. В сложенном вдвое тетрадном листе лежала фотография: группа мальчиков и девочек в лесу. Среди них я сразу узнал Олега. Он был со своим звеном юных лесоводов. В письме Олег извинялся, что так долго не писал. Сразу же, как приехал домой, подоспела работа в лесу, а потом они всей школой помогали сушить сено.

Дальше Олег писал, что этой осенью они должны посадить тысячу молодых деревьев, сделать полсотни новых кормушек для зверей и птиц, заготовить им корм на зиму.

В конце письма Олег спрашивал, как идут дела у меня и других ребят, с которыми он познакомился, и сильно ли выросли наши школьные кролики. Больше всего Олег беспокоился, конечно, о своем ушастике.

Была у Олега из-за этого кролика целая история.

У нас в школе своя ферма, кроликов на двести. Просчитав в газете, что ученики одной школы на Полтавщине вырастили больше тысячи кроликов, мы тоже решили завести ушастых. Смастерили клетки, принесли из дому по крольчонку. Пока их было мало, за ними присматривал один класс, а как расплодились — еще два класса. Дежурили звеньями. Когда дежурило наше звено, взял я с собой и Олега. Наши питомцы ему так понравились, что он ходил от клетки к клетке, вытаскивал их за уши, гладил, разговаривал с ними. И вот один серебристый, большущий такой, возьми да и вырвись у него из рук. Олег испугался, хотел потихоньку его накрыть. А тот, чертяка, стреканул как ужаленный в огород. Олег за ним. А кролик шасть — и под собачью будку. Олег с разгона чуть на собаку не налетел! Как ему удалось отскочить и — на яблоню, я и до сих пор не могу понять.

Ох, и была же тогда морока! Хозяев как раз не было дома, а собачища цепь так и рвет, никого к дереву не подпускает. С час, должно быть, сидел Олег на яблоне, пока не пришла из магазина хозяйка.

Посмеялись мы тогда над этим приключением, а Олег больше всех. «Надолго, — говорил, — запомнятся мне ваши кролики».

На следующий день я принес письмо Олега в школу. Читали вслух и все рассматривали фотографию. Когда ее увидала Светлана Сологуб, она весело на весь класс закричала:

— Ой, девчата! Это же тот курносый, которого пес дяди Петра на яблоню загнал!

Все в классе знали эту историю и дружно рассмеялись.

Прозвенел звонок, и мы стали рассаживаться по партам. Васёк Рябоконь, скривившись, будто у него болят зубы, сказал:

— Пропал я, братцы… Если Марина Марковна вызовет, схвачу двойку, не успел выучить.

— А ты думай, что не спросит, тогда так и будет, — пошутил кто-то.

Но шутки шутками, а, сделав перекличку, Марина Марковна обвела всех пристальным взглядом и сказала:

— Так вот, тема нашего урока — органы цветкового растения. Расскажи нам о них, Рябоконь.

Я не видел выражения лица Васька, но думаю, что он в эту минуту побледнел и ноги у него задрожали. Мне стало жаль его, и я, будто мне кто-то шепнул, мигом поднял руку.

Марина Марковна удивленно подняла выгоревшие за лето и без того белые брови.

— Что случилось, Жайворон? Ты хочешь отвечать?

Я знал, что Марина Марковна очень любит, когда интересуются ботаникой. Увлекшись, она может отвечать на вопросы весь урок, а то еще и переменку прихватить. Вот этим я и решил воспользоваться.

— Извините, пожалуйста, — начал я. — Какие травы, кусты и деревья растут в Ярославской области? Такие же, как у нас, или другие? Ведь климат там, наверно, более суровый?

В глазах Марины Марковны вспыхнули искорки. Она приветливо посмотрела на меня.

— А почему тебя интересует именно Ярославская область?

Я рассказал ей про Олега, показал фотографию и дал прочитать письмо.

— Молодцы, — похвалила Марина Марковна ребят с Ярославщины. — Вы обязательно с ними переписывайтесь, — и стала отвечать на мой вопрос.

Васёк Рябоконь был спасен.

— Давайте, правда, напишем коллективное письмо ярославцам, как советовала Марина Марковна? — сказала на перемене Наталка Лебедь. — Организуем такое же звено у себя и будем соревноваться.

— Правда, давайте! — поддержали ее девчонки.

Я, конечно, не стал спорить. Мне было приятно, что Олег — мой друг, и все это благодаря мне. Кроме того, хоть я извинился перед Наталкой и она уже разговаривала со мной, я все же чувствовал себя перед ней как-то неловко. И если ей хочется…

После уроков Наталка объявила: всем остаться. Будем писать письмо лесоводам Алексинской школы.

Все радостно зашумели.

…Тихий осенний день клонился к вечеру. Мы с Рябоконем шли через лес. Класс поручил нам попросить у Антона Антоновича какую-нибудь работу, раз мы решили стать юными лесоводами.

Но Антона Антоновича мы не застали — он уехал в лесничество, и мы возвращались домой ни с чем.

Шли медленно, не торопясь, разговаривая о том о сем, любуясь вечерним лесом.

А он был хорош — этот осенний лес! Весь погруженный в торжественную тишину, такую глубокую и настороженную, что даже треск сухой ветки под ногами был громок, как выстрел. Заходящее солнце ярко освещало верхушки уже пожелтевших кленов и берез, которые на фоне зеленых дубов и сосен казались совсем золотыми.

В развесистых кустах красного боярышника никли к земле его полные тяжелые гроздья, там и тут розовели круглые кисти переспелой бузины.

А каким душистым и свежим был лесной воздух! Он пах и первым опавшим листом, и орехами, и бузиной, и еще грушами-дичками, что лежали под деревьями в чаще и которых никто не собирал.

Залюбовавшись этой красотой, я незаметно для себя сошел с тропинки и услышал, как под ногами что-то звякнуло, зашелестела бумага. Глянул — клочки газет, консервная банка, разбитая бутылка. Кто-то, видно, «культурно» развлекался на природе.

Скоро тропа, по которой мы шли, вывела нас на небольшую зеленую поляну с копной сена посредине, а потом на просеку, всю разъезженную подводами. Это была лесная дорога, которая вела в село.

И тут мы с Васьком застыли как вкопанные. В нескольких шагах от нас посреди дороги стоял лось — высокий, стройный и могучий. Стоял неподвижно и умоляюще смотрел на нас.

— Что за диковина? — не поверил я глазам своим. — Уж не статуя ли это? Но почему ее поставили здесь, посреди дороги? И когда?

Нет, конечно, не статуя! Лось живой, настоящий. Вон и ноздри дрожат.

— Нога… Смотри, у него нога передняя… — зашептал Васёк, схватив меня за руку.

Теперь и я увидел, что лось стоял с поднятой передней ногой.

— Раненый, что ли? — глянул я на Васька.

— Давай подойдем поближе, — сказал он.

Сделали шаг, другой. Лось стоял все так же неподвижно и все так же умоляюще смотрел на нас большими глазами.

Когда мы подошли к лосю совсем близко, он поднял ногу еще выше, и мы увидели, что из окровавленного копыта торчит острый осколок бутылки — лесной красавец звал нас на помощь.

— Бедняга! — вырвалось у меня.

— От этого лучше ему не станет, — буркнул Васёк. — Давай-ка вытащим лучше! — И велел мне подержать раненую ногу лося.

Лось стоял притихший, будто окаменел, и когда я с опаской взял его за ногу, он даже не шелохнулся, только засопел тревожно.

Приговаривая: «Потерпи, родненький, потерпи», — Васёк ловко ухватил стеклянный осколок и с силой выдернул его из раны. Лось задрожал всем телом и потянул ногу из моих рук. Но Васёк велел мне еще подержать.

— Сейчас перевяжем!

Он мигом достал из кармана носовой платок, свернул его, наложил на рану, из которой лилась кровь, и туго завязал концы узлом.

— Теперь иди, — сказал он лосю и отступил в сторонку, давая ему дорогу.

Я тоже посторонился.

Лось осторожно поставил ногу на землю. Постоял с минуту, будто раздумывая, что ему дальше делать, и, прихрамывая, пошел по тропинке, по которой мы только что вышли на дорогу.

Вот его уж совсем не стало видно в чаще, затих шелест потревоженных им веток, а мы все еще долго смотрели ему вслед, взволнованные происшедшим.

Лось, дикое животное, попросил у людей помощи! Кому сказать — не поверят.

И когда тронулись дальше, Васёк возмущенно сказал:

— Бессовестные. Бить бутылки в лесу! Ведь это ж не только лось может пораниться. Я бы с такими не знаю что сделал.

Я был с ним согласен.

На следующий день, когда мы с Васьком рассказали ребятам про лося, класс возмущенно зашумел, и тут же было решено после уроков пойти всем к леснику и посоветоваться, что нужно сделать, чтобы такого в лесу больше не повторялось.

Антон Антонович выслушал нас внимательно.

— Хорошее дело вы задумали, — сказал он. — Мне приятно иметь у себя таких боевых помощников. Мы немало можем с вами сделать. А начнем вот с чего: я сделаю несколько десятков щитов, а вы придумайте текст обращения, напишите его на этих щитах, и мы расставим их по лесу. Потом проведем санитарный смотр тех мест, где чаще всего бывают люди, очистим их от стекол, консервных банок. И третье: создадим из вас специальную дружину, которая будет дежурить в лесу в дни праздников и следить за порядком. Остальную часть наших дел обсудим позднее, я поговорю об этом в своем лесничестве. Идет?

— Идет! — закричали мы дружно.

Через несколько дней при въезде в лес на центральных тропах и перекрестках лесных дорог стояли внушительные фанерные щиты, на которых большими буквами было написано:

А внизу подпись: «Юные лесоводы».

ГЛАВА VII, почти полностью посвященная Юрке Тарадайко

Если б я был писателем, я, конечно, знал бы, что про меня думает Юрка Тарадайко, потому что писатели знают о своих героях все. Даже что им снится. Я же про Юрку ничего не знал. Догадывался только, что дуется он на меня. После сбора отряда, на котором я извинился перед ним, прошло уже много дней, а Юрка все не разговаривал со мной, старался не замечать. И когда мы писали письмо звену Олега, он только ехидно усмехался: валяйте, мол, валяйте, выйдет из этого тот же пшик, что и из письма министру. Я не утверждаю, что точно так он думал, но приблизительно, наверно, так.

Неохотно ходил Юрка и расставлять щиты в лесу.

Но на него никто не обращал внимания.

Может быть, он сердился из-за того, что изменила к нему отношение Наталка Лебедь. До того отрядного сбора она иногда шутила с ним, объясняла ему уроки, а если что-нибудь ей нужно было от него, то называла его «Юрок» или «Юра». А теперь все больше стала обращаться ко мне: «Жайворон да Жайворон», а иногда и «Филипп».

Чудило этот Юрка! Кто же виноват, что она так. А мне все девчонки одинаковы. Что она, что Галка, что Светка. Или, может, это из-за отметок? Юрка заработал две тройки, а я четверку и пятерку. Может, он мне просто завидует? А то, что я двойку из-за него получил, он забыл? Да и пятерку мне поставили по физкультуре за прыжки в длину. Что же тут такого, если у меня ноги длиннее всех в классе?

А в общем, это не дело. Сидим за одной партой, а как чужие. Ну погорячился я, ну стукнул, но ведь потом извинился. И зло у меня на него уж давно прошло, а он все дуется. Вот чудо в перьях. Но наконец и мы с Юркой помирились. Только давайте по порядку.

В следующее воскресенье после того, как расставили щиты, мы всем классом вместе со старшей пионервожатой вышли, в лес на санитарную уборку.

Задание было такое: внимательно осмотреть ближайшие к опушке поляны и тропинки и, если попадутся стекла или консервные банки, — закапывать в землю. Мы прихватили с собой саперные лопатки.

С девчонками пошла вожатая, а с нами остался лесник. Был он, как всегда, в кирзовых сапогах, в форме и с ружьем за плечами. И, как всегда, шутил:

— Ну, гвардейцы, за мной шагом марш!

При каждой встрече Антон Антонович называл нас по-разному: орлы, партизаны, герои, сорванцы, футболисты или еще как-нибудь.

Нам это нравилось. И еще нравилось, что Антон Антонович знал в лесу каждое дерево, названия всех трав и цветов, птиц и зверей, умел читать звериные следы, определять возраст деревьев, предсказывать погоду. И так интересно рассказывал об этом — заслушаешься.

Мы пошли гурьбой за лесником, и, улучив момент, я спросил, не видел ли он того самого лося, у которого мы с Васьком склянку из ноги вынули.

— Видел, — сказал Антон Антонович. — Недавно встретился мне в десятом квартале. Хромает еще. Передавал вам привет.

Все засмеялись. Только Юрка молча плелся позади, безразличный и какой-то сонный.

На широкой просеке, что вела в глубь леса, как золотисто-зеленый коридор с голубым потолком неба, Антон Антонович остановился.

— Отсюда и начнем, друзья мои, — сказал он. — В этом квартале больше всего полян. Осмотрите их внимательно и сделайте все, что нужно. Идите по двое, чтоб веселей было, пара от пары недалеко, перекликайтесь, чтоб не заблудиться, а я наведаюсь в питомник и встречу вас на соседней просеке.

Он сам разделил нас на пары и велел двигаться.

Я оказался в одной паре с Юркой.

Пошли на некотором расстоянии друг от друга. Мне не хотелось первым окликать Юрку. А он молчал.

Через несколько минут слева от меня прозвучало:

— Фи-и-и-ли-и-ип… Ка-а-а-ак вы-ы-ы та-а-а-ам? Ого-го-го-го! — Это был Толик Дума.

Я ответил, что вспугнули медведя, а так все в порядке.

Услышав нашу перекличку, отозвались Васёк Рябоконь, Степан Муравский и другие. Однако скоро голоса стихли. Должно быть, началась работа.

Я же пока ничего не нашел: ни банки, ни склянки. Ни одной поляны не попадалось на пути.

Вот досада, куда они подевались? Ведь Антон Антонович говорил, что в этом квартале их много.

Иду между деревьями, отвожу руками ветки, чтоб не хлестали в лицо, и время от времени поглядываю вправо на Юрку. Может, он на что-нибудь наткнулся. Серенький его картузик то исчезал за кустами, то появлялся вновь.

Но наконец я набрел на поляну. Небольшая, круглая, как зеленое блюдце, вся залитая горячим солнцем, наполненная запахами трав. Здесь было много папоротника и каких-то желтых осенних цветов. Не поляна, а сказка. Любуйся — не налюбуешься, дыши — не надышишься.

Утерев рукавом вспотевший лоб, я быстро прошелся по поляне несколько раз, заглядывая под каждый куст, но нигде ничего не заметил. Должно быть, сюда или никто не заходил, или только настоящие друзья леса.

Сколько я задержался на этой поляне, не знаю. Но когда снова нырнул в чащу, то Юрки нигде не было.

«Наверное, ушел вперед, — решил я и ускорил шаг. — Еще подумает, что я нарочно отстал».

Шел быстро, только лопата звенела по веткам да шелестели кусты. Прошел уж, наверное, метров триста, а Юрки все не было. Тогда в голове мелькнула мысль: «А может, он меня бросил? При Антоне Антоновиче не посмел и решил это сделать тайком».

Я стал себя успокаивать. Ну и пусть, обойдусь без него. В конце концов, не обязательно идти вместе. И стал звать Толика Думу.

— Ого-го-го-го-го-го-о-о-о… — послышалось в ответ, будто из глубокой ямы.

Значит, ребята ушли далеко. Нужно торопиться. Но тут же подумал: «А вдруг Тарадайко заблудился или ногу подвернул?»

Иначе б я его уже догнал. Надо еще покричать.

— У-у-ра-а-а-а… — ответило мне эхо.

Крикнул еще раз и еще. Тихо. Как сквозь землю провалился! Или не хочет отзываться?

«Ну уж сейчас найду и прямо скажу — нечего из себя корчить обиженного», — решил я и, отсчитав тридцать метров вправо — мы шли на таком расстоянии друг от друга, — вернулся назад.

Юрку нашел минут через пять. Он лежал скорчившись и тихо ойкал.

Я склонился над ним:

— Что с тобой?

— Живот… — простонал он. Лицо его было бледным, на глазах слезы. — Болит… внизу… Не могу идти…

— Чего ж ты мне не крикнул? Вернулись бы назад.

Юрка, кривясь от боли, сказал, что боль в животе не давала кричать. У него еще с утра началось, но он думал — пройдет, и никому о том не сказал.

— Ну и зря. Что же теперь с тобой делать?

Юрка виновато хлопал глазами.

— Полежу малость, может, пройдет. Я покачал головой.

— А если нет? Если у тебя что-нибудь такое… Может, надо скорей в больницу?

Услышав про больницу, Юрка побледнел.

— Нет, нет, что ты! Я сейчас встану и пойду, — он сперва сел, а потом, держась за живот, стал подниматься.

Я помог ему встать.

Но, ступив шагов пять, Юрка снова сел, а потом лег, держась за живот руками.

— Нет, не могу, — прошептал он.

Придется нести, решил я. Нести до просеки, где ждет Антон Антонович. Он что-нибудь придумает.

— Не донесешь, — сказал Юрка. — Я тяжелый. Лучше зови хлопцев, пусть придут и помогут.

— Донесу, — бодрился я. — А звать — пустое дело. Они уже далеко. С тобой нужно спешить.

Юрка обнял меня за шею, и я поднял его на руки. Идти было тяжело. Мешали ветки, цепляясь со всех сторон. Пройдя шагов сто, я запыхался, пот заливал мне глаза, ноги подламывались.

— Оставь меня и беги за хлопцами, — просил Юрка. — Один не донесешь.

— С передышками донесу, — упорствовал я. — Давай садись мне на закорки.

Нести на спине мне было удобнее, но Юрка сказал, что ему больно. Я снова взял его в охапку и, напрягая силы, пошел по узенькой тропинке.

С каждым шагом Юрка становился все тяжелее, а тропка делалась все у́же и, казалось, вот-вот совсем исчезнет или заведет в такую чащобу, из которой не выбраться.

Тогда я стал воображать, что Юрка легкий-легкий, как пушинка, и его ничего не стоит нести, что тропка впереди становится все шире и шире и через десяток-другой метров выведет на солнечную просеку, где нас ждут ребята и Антон Антонович.

И стало мне от этого легче и веселей на душе, и даже когда Юрка сказал: «Передохни!», я хотел еще пронести. Но он все-таки настоял, чтобы я позвал ребят. Они уже были где-то рядом. И правда, их голоса слышались совсем близко.

— Иди-и-ите сю-у-у-да-а-а! — закричал я.

— Чего-о-о-о? — раздался в ответ голос Рябоконя. — Иди-и-и-те вы-и-и ссю-у-у-да-а!

Пришлось крикнуть, что с Юркой плохо.

Мы сообща вынесли товарища на просеку и стали хором звать Антона Антоновича.

Он прибежал через несколько минут и, узнав, из-за чего такой шум, только спросил:

— Кто из вас шибче всех бегает?

Ребята посмотрели на меня.

— Вон той дорогой, — показал мне лесник, — только что поехал на подводе наш объездчик Михайло Петрович. Нагони его. Пусть вернется к нам. Юру надо немедленно отвезти в больницу.

Я опрометью помчался.

Когда Юрку бережно положили на телегу, устланную лесным сеном, он пристально посмотрел на меня своими большими серыми глазами, в которых стояли слезы, и будто хотел что-то сказать. Но подвода тронулась, а он так и не сказал ни слова.

ГЛАВА VIII, которая кончается дождем и моим разговором с директором школы

Перед большой переменой, как только учитель географии Антон Петрович сказал «до свидания» и мы ринулись с мест, на пороге класса выросла пионервожатая Нина. Глаза ее весело сияли, круглые щеки алели ярче пионерского галстука.

— Внимание, внимание! Письмо с Ярославщины, от пионеров Алексинской школы! — И помахала над головой большим белым конвертом.

Раздалось дружное «Ура!», и все хором закричали:

— Читайте! Читайте!

— Письмо адресовано председателю совета отряда. Пусть она его и прочтет.

Схватив письмо, Наталка почему-то взглянула на меня, слегка покраснела и сказала:

— Толстое. Что же здесь такое?

И в один миг Наталка очутилась в тесном кругу. В конверте было письмо и четыре фотографии. Они тут же пошли по рукам.

— Дай мне!

— Ну, хватит вам разглядывать!

На одной из фотографий было все звено Олега с лесником в центре, а на других — лесоводы за работой: копают ямки для саженцев, ставят изгородь, несут жерди, на которых подвешены рюкзаки.

— Что это? — толкнул меня локтем Володька Железняк.

На оборотной стороне фотографии было написано: «Расселение муравьев».

Все стало ясно из самого письма. Ярославцы писали, что ухаживают за лесом на ста семидесяти гектарах возле своего села. Здесь они выращивают много молоденьких сосен и других деревьев. Молодняк подсаживают каждую осень. Следят за чистотой леса, мастерят из пеньков и березовых жердей столы и лавки, строят шалаши в местах отдыха.

— Вот здорово! — воскликнул Степан Муравский. — И мы так же сделаем!

Дальше было про лесных муравьев. Оказывается, муравьи — лучшие санитары. Они защищают деревья от разных болезней, уничтожают лесных вредителей. Поэтому каждую весну алексинцы переселяют муравьев туда, где их мало.

Такого мы еще не знали. Вот ведь интересно!

Толик Дума сразу предложил выделить из нашего звена специальную муравьиную бригаду. Предложения посыпались одно за другим. Кто-то из девчат сказал:

— Давайте вместе с деревцами выращивать в лесу и цветы.

— Цветы — что! — выкрикнул Боря Чамлай. — Лучше арбузы и дыни. Выбрать порядочную поляну и разбить на ней бахчу. Придут в выходной день люди, а мы им кавунчиков — ешьте на здоровье.

— Правильно! — поддержали его ребята. — Лучше бахчу.

Нина едва угомонила нас:

— Это мы решим в другой раз. А сейчас — перемена!

Но только вышли из класса, прозвенел звонок. Начался урок русского языка.

— Чем вы так взволнованы? — спросил Юхим Юхимович. — Ах, письмо с Ярославщины! Так это ж чудесно! Только в ответном письме не делайте ошибок! А теперь — дежурный, кто сегодня отсутствует?

За передней партой, возле стола учителя, поднялась худенькая невеличка Софийка Лесовая с золотистыми косами:

— Тарадайко отсутствует. Он в больнице.

— Так, знаю. Аппендицит. А вы уже навещали его после операции?

В классе наступила тишина. И было слышно, как под окном на верхушках акаций шумят воробьи.

— Нужно проведать, — сказал Юхим Юхимович. — Как же так?

И я решил сегодня же съездить в больницу на велосипеде. Это недалеко, в соседнем селе Желудевке, где учится моя сестра Ольга. Махнем вдвоем с Володькой.

И тут меня кто-то легонько толкнул в спину. Оглянулся — Наталка. Подает записку: «Филипп, давай после уроков поедем к Юрке. Жди меня за селом. Н.»

Вот тебе и на! Чего это ей вздумалось меня позвать? Я же хотел с Володькой.

Несколько минут не знал, что ответить. А потом подумал: она ведь все-таки председатель совета отряда. Как тут отказаться? И написал на обороте: «Хорошо. Ф.»

Наталку за селом я ждал довольно долго. Но когда она, раскрасневшаяся, наконец подкатила и спросила, долго ли я жду, сам не зная почему ответил:

— Нет, только что приехал.

— Тогда айда! Догоняй! — И мигом вырвалась вперед, только шины зашелестели да затрепетала за плечами синяя косынка.

Дорога была хорошо укатана, и Наталка мчалась, как на мотороллере. Я едва поспевал.

— Не догонишь! — кричала она, оглядываясь и рассыпая звонкий смех.

Но вы же знаете, что такое спортивная злость! Я стиснул руль, пригнулся и заработал ногами что было силы.

— Ну что? — кивнул я через плечо, когда обогнал. Она глянула на меня разрумянившаяся, веселая.

— Ты же мальчишка. И силы у тебя больше, и ловкости.

Мне стало приятно. Не зная, что ответить, я промолчал.

Дальше ехали медленней, говорили про школу, про письмо алексинцев.

— А ты Олегу пишешь?

— Да, недавно написал.

— Я бы тоже хотела переписываться с какой-нибудь девочкой из их школы. Ты напиши об этом Олегу.

— Ладно, — пообещал я.

Обогнув небольшое кукурузное поле, дорога свернула вправо и пошла по краю леса, по-осеннему разноцветного. Я сказал Наталке, что больше всего люблю осень.

— И я тоже, — сказала она. — Только позднюю, когда уже холодно и идут дожди.

Это меня рассмешило.

— Что ж тогда в ней хорошего, если кругом грязь и слякоть?

Наталка нахмурилась.

— А я вот люблю.

Потом она неожиданно затормозила. Остановился и я.

— Ты ничего не взял для Юрки?

Я покачал головой.

— А ведь к больным полагается приходить с гостинцами.

— Да я хотел, но мама говорит, что Юрке еще, наверно, ничего нельзя есть.

Но это не успокоило Наталку.

— Тогда знаешь, — сказала она, — давай свернем в лес и нарвем цветов. Ему будет приятно.

Я не стал спорить, но почувствовал какую-то досаду. И чего она с ним так носится? Но тут же себя пристыдил: конечно, больных не навещают с пустыми руками.

Цветов мы нарвали быстро. Наталка связала их корешками ежевики и пристроила на свой багажник.

Когда мы снова в пути нажимали на педали, она, глядя на дорогу, сказала:

— Неужели и теперь Юрка с тобой не будет разговаривать? Ведь ты его, считай, от смерти спас.

— Не будет, и не надо, мне-то что?

— Пусть только попробует, — насупилась Наталка. — Я его так отчитаю, не посмотрю, что хворый.

От этих слов мне снова стало радостно, захотелось и ей сказать что-нибудь хорошее. Но я не знал что и только попросил:

— Не нужно, а то еще подумает, что ты за меня заступаешься.

— Пускай думает что хочет, — выпалила она и покраснела.

В Желудевке возле больницы мы даже вскрикнули от неожиданности — смотрим: стоят, опираясь на велосипеды, Толик Дума, Борис Чамлай и Степан Муравский. Они сразу к нам:

— Где же вы были? Выехали вон когда, и все нет.

— Почему не сказали, что поедете к Юрке?

— Это не по-товарищески!

Я не знал, что ответить в оправдание. Выручила Наталка.

— Чего раскричались? Мы сперва хотели узнать, пускают ли к Юре. А если пускают, то проведать его в воскресенье всем классом. По дороге заехали в лес нарвать ему цветов. А вы чего?

— Не слышала разве, как стыдил нас Юхим Юхимович, — за всех ответил Степан. — Вот и мы тоже решили.

Но Наталка и тут взяла верх.

— Он же не сказал, что обязательно сегодня. Нужно организованно. Ну да ладно. Узнали, где Юра лежит?

— Нет. Вас ждали.

Тогда Наталка поставила свой велосипед к забору и заявила:

— Постойте, я сейчас все узнаю. Моя тетка работает здесь медсестрой.

Она быстро вернулась и велела всем идти за ней.

Велосипеды мы поставили под деревом, а сами пошли к окну Юркиной палаты. Наталкина тетя Оксана обещала ненадолго открыть окно, потому что в палату нельзя: сегодня неприемный день.

Больничный корпус стоял в большом саду, в котором пахло яблоками и грушами. Под каждым деревом полно падалицы, которую никто не собирал.

Одно из окон открылось, и оттуда выглянула девушка в белом халате. Она совсем не походила на тетку — ей было лет двадцать.

— Ведите себя тихонько, громко не говорите, — предупредила она. — Даю вам по три минуты на каждого. Юра уже чувствует себя хорошо, но утомляться ему нельзя. Кто из вас Филипп? Его Юра просил заглянуть первым.

Я удивился. Чего это вдруг у него такое желание?

Медсестра посмотрела на меня и заулыбалась:

— Так это ты нес его в лесу на себе? Молодец! Юра очень благодарен и хочет тебе об этом сказать. Разговаривайте, а я пока выйду.

Под окном я увидел два кирпича. Должно быть, кто-то принес их, чтобы было повыше. Я тоже встал на кирпичи и заглянул в палату. Юркина кровать стояла слева, у стены. Он лежал, укрытый белой простыней, и сам был белый, как простыня, а запавшие серые глаза стали еще больше.

Я поздоровался, спросил, как он себя чувствует. Юрка растерянно улыбнулся.

— Хорошо. Врач говорит, дня через два начну ходить. — И замолк. Потом тихо так: — Прости меня, Филипп… Я… такой… Я… знаю… Мне стыдно перед тобой… Врач говорил… если б на два часа позже… А ты нес меня… Спасибо, Филипп. — На глазах у Юрки блеснули слезы. Он отвернулся.

И у меня вдруг слова застряли в горле, я не знал, что ответить.

Пока мы оба молчали, в палату вошла Наталкина тетка.

— Что, поговорили? Вот и хорошо. Быстрей заглядывайте все разом и убегайте, а то главный врач идет.

Я отступил от окна, и на кирпичи сразу же вскочила Наталка с букетом цветов.

— Это тебе от нас, — положила она букет на подоконник и, не давая слова сказать другим, стала расспрашивать Юрку, что ему можно есть и что принести в следующий раз, какую книжку хотел бы прочесть, рассказала про письмо алексинцев и про наши отметки за эти дни. Тарахтелка, да и только!

По дороге домой, когда мы немного отстали от ребят, Наталка спросила меня, почему Юрка был как будто заплаканным. Я рассказал.

— Он понял, какой ты… — и замолкла, будто ей не хватало слов.

— Какой же?

— Хороший, настоящий друг, — и Наталка, вырвавшись вперед, стала догонять ребят.

Я тоже налег на педали.

На следующее утро пошел дождь. Он лил как из ведра. Небо затянуло серыми тучами, они наплывали из-за леса, проносились над селом и пропадали за горизонтом.

Я вспомнил вчерашнюю поездку к Юрке, вспомнил слова Наталки, что ей нравится, когда холод и дожди.

Вот чудо-юдо! Как можно любить такое?!

— Должно быть, дождь надолго, — сказала, войдя со двора, мать. — Может, наденешь пальто и сапоги?

— Тоже скажешь! — улыбнулся. — Это ж не зима. А сам подумал: «Чтоб Наталка смеялась!»

В школу пошел в ботинках и в костюме, накрывшись старым Ольгиным дождевиком. Что он девчачий, меня не смущало, главное, не промокнуть. Но лучше б я промок в тот день до нитки или еще хуже — увяз бы по уши в грязи. Лучше бы…

Эх, да что там говорить «лучше бы», если в классном журнале против моей фамилии появилась двойка за поведение. А случилось это так. Шел урок ботаники. Марина Марковна велела всем приготовить домашнее задание: цветковое растение.

Каждый положил на край парты листок бумаги, к которому был пришит нитками засушенный цветок со стеблем, листочками и корнем.

Проверив мой гербарий, Марина Марковна сказала «хорошо» и подошла к парте Наталки и Гали. Я обернулся, чтоб посмотреть, какой гербарий у них, и невольно глянул в окно. Как раз в этот момент учитель физкультуры Петр Степанович бежал через двор. В одной руке он держал футбольный мяч, а в другой — раскрытый зонтик. Он недавно приехал к нам из города и всегда в дождь ходил под зонтом. Обходя большую лужу, Петр Степанович поскользнулся и упал.

Падая, Петр Степанович выронил и зонтик, и мяч. Зонтик тут же подхватило ветром и понесло по двору. А мяч покатился в лужу.

Мне бы сидеть тихо, ведь что ж тут такого, если человек упал. А я прыснул со смеху и пнул в плечо Андрея Завгороднего, сидевшего впереди:

— Глянь в окно!

Он глянул, а за ним и его сосед, и оба захихикали.

Догнав зонтик, учитель стал вылавливать им футбольный мяч и вот уже почти дотронулся до него рукой, как снова поскользнулся и упал.

Засмеялось еще несколько человек.

— Отчего тебе так весело, Жайворон? — спросила Марина Марковна. Должно быть, я заливался громче всех. — Встань!

Я поднялся, но от смеха ничего не мог выговорить.

Вы же знаете, как это бывает, когда нельзя смеяться. Смех тебя разбирает ни с того ни с сего, и ты никак не можешь остановиться, будто кто-то тебя щекочет.

— Жайворон, в чем дело? — снова спросила учительница.

А я хохотал теперь уже на весь класс. Марина Марковна спросила меня в третий раз и, не получив ответа, рассердилась:

— Выйди из класса! А чтоб впредь неповадно было смеяться на уроках, я ставлю тебе двойку за поведение!

И тут же, не мешкая, выполнила свое обещание.

Весь мой смех сразу улетучился.

— Жайворон, я жду!

Делать было нечего, я поплелся к двери.

В пустом коридоре тишина. Слышно было, как хлестал за окнами дождь и где-то на улице буксовала машина. Потом из-за нашей двери долетел голос Марины Марковны; рядом, в шестом классе, кто-то читал стихи. В восьмом раздался голос Юхима Юхимовича, а потом приглушенный смех — должно быть, он сказал что-то веселое.

Я отошел от двери и посмотрел в окно. Дождь не переставал. На школьном дворе стояли большие лужи. Грустно мокли под дождем деревья.

От этого мне стало еще тоскливее. Что ж тут смешного? Ну, упал человек. И сам я падал не раз. А теперь вот стой тут и подпирай стенки. Да еще и двойка. Уже вторая. Теперь попадешься кому-нибудь на глаза: Татьяне Игнатьевне, директору или пионервожатой. Если б не дождь, убежал бы во двор, переждал бы там до перемены. И только об этом подумал, как из учительской вышел Мефодий Васильевич. Он был в шляпе и плаще с поднятым воротником.

— О, а ты почему, Жайворон, не на уроке? — спросил он меня.

Я опустил глаза.

Директор снова спросил, почему я не иду в класс.

Отступать было некуда. Пришлось признаться.

— За что ж она тебя выставила? — поинтересовался Мефодий Васильевич, пристально глядя на меня.

И тут, в коридоре, с глазу на глаз я рассказал ему все, как было.

Мефодий Васильевич помолчал немного, потом сказал:

— Двойку тебе Марина Марковна поставила справедливо. И из класса отправила — тоже. А чтобы в коридоре не томился, возьми плащ и пойдем посмотрим, как там наши кролики, не протекает ли крыша над ними. Я как раз туда собрался.

Вот это была радость! Директор не кричал, не отчитывал. Да я бы теперь пошел с ним на край света!

В крольчатнике нигде не протекало, но дождь захлестывало ветром в дверцы клеток, и мы с Мефодием Васильевичем стали закрывать их полиэтиленовой пленкой, которая была в запасе на случай непогоды.

— Вот теперь хорошо, — удовлетворенно сказал директор и спросил, люблю ли я кроликов.

— А как же! — обрадовался я. — Такие шустрые!

— А мне они нравятся тем, что не кричат, когда голодные, — пошутил Мефодий Васильевич.

На обратном пути напротив окон нашего класса он взял меня под руку.

— Смотри не упади, а то увидят твои товарищи — смеяться будут.

И я почувствовал, что краснею.

ГЛАВА IX Тетрадь в макулатуре. Может, правда лучше стать лесником?

Наконец дождь кончился. Он лил без устали целую неделю, и даже если не считать полученной из-за него двойки, хлопот он принес достаточно — из-за дождя в тракторной бригаде у отца сорвался график пахоты зяби и уборки свеклы, на огородах осталась невыкопанная картошка.

А нашему классу дождь помешал пойти с письмом алексинских лесоводов к Антону Антоновичу узнать, какую делянку он нам отводит и что в первую очередь нужно делать.

Но наконец распогодилось, солнце снова залило землю теплом и светом. Повеселевшие люди взялись за работу, чтобы как можно скорее все доделать, ведь скоро заморозки. Непогода словно дала сигнал: спешите, время не ждет!

Нашлось дело и у нас в школе. Как только подсохла земля, все классы вышли докапывать картошку и собирать яблоки на пришкольном участке. И сад и огород мы растим для себя. Нам готовят в школе обеды. Колхоз дает крупу, мясо, молоко, а овощи и фрукты у нас свои.

Нашему классу поручили собирать яблоки. Крупные, целые мы укладывали в корзины и относили в школьный погреб за крольчатником, а червивые и побитые откладывали отдельно.

С тех пор как Марина Марковна влепила мне двойку и выставила за дверь, я избегал разговоров с Наталкой, и когда встречался с ней взглядом, отворачивался. Мне стыдно было, что я своими двойками подвожу весь класс. Мы же соревнуемся с шестым по учебе и дисциплине. А Наталка-председатель совета отряда, и я считал, что она на меня за это сердится больше всех.

Я носил яблоки с Володькой Железняком, но его кто-то из хлопцев позвал, и я стоял возле корзины, ожидая, пока он вернется. В саду раздавались веселые крики и шутки, и я не услышал, как подошла Наталка.

— Что стоишь, Филипп? Не с кем носить? — она кивнула на корзину.

— Володьку жду.

Наталка взяла корзину за ручку.

— Давай вместе.

Я ничего не сказал. Понесли. Молча сошли по ступенькам в погреб. Молча высыпали яблоки в ящик у стены. Я уже взял корзину в руки и хотел было идти, как Наталка спросила:

— Филипп, за что ты на меня сердишься?

Я глянул на нее удивленно.

— Я? Сержусь? Это ты, наверно, сердишься.

Тогда удивилась Наталка.

— А я-то за что должна на тебя сердиться?

— За двойки, которых у меня целых две! — выпалил я. — Класс подвожу…

Наталкины глаза широко раскрылись, заиграли веселым блеском. Она громко, на весь погреб, рассмеялась:

— За это, конечно, сержусь! — и выбежала из погреба.

Когда я выскочил за ней с корзиной в руке, Наталка уже подбегала к саду.

На перемене, перед последним уроком, к школе подкатил на велосипеде наш сельский почтальон дядя Тимоша. Он был такой огромный, что велосипед под ним казался игрушечным. Что делать — никакой другой работы дядя Тимоша выполнять не может, потому что над сердцем у него застрял осколок снаряда, и этот осколок угрожал ему ежечасно.

Но почтальон не обращал на это никакого внимания, всегда был весел и бодр. Все мальчишки из Паляничек любили его. Он был для нас настоящим героем…

Дядя Тимоша подкатил к школе, поставил велосипед у крыльца и начал отвязывать от багажника большущий сверток в желтой бумаге, перевязанный шпагатом.

Мы обступили почтальона со всех сторон:

— Что это вы привезли?

— Посылка какая-то, книжки, должно быть, — ответил дядя Тимоша. — Из Киева.

«Посылка так посылка, — подумали мы. — Директору, наверно, или завучу».

И разошлись.

Когда со школьного крыльца к нам на спортплощадку долетел звонок, оповещая об окончании последнего урока (была физкультура), и мы хотели бежать в класс, Петр Степанович попросил нас никуда не расходиться — сейчас сюда придут все старшие классы и состоится сбор.

Мы засыпали его вопросами: какой сбор?

Петр Степанович ответил, что выступит директор, а что он скажет, скоро узнаете.

За несколько минут возле нашего класса выстроились шестой, седьмой и восьмой. Пришли классные руководители, пионервожатая Нина и Мефодий Васильевич. Нина несла с собой стул, а директор — ту самую посылку. Только она была уже развязана. Положив посылку на стул, Мефодий Васильевич сказал:

— Дорогие ребята, вы, должно быть, хорошо помните встречу с писателями, которая состоялась в начале сентября. Так я говорю?

— Та-а-а-ак! — дружно откликнулись мы.

— Ну вот, а сегодня наши добрые знакомые прислали нам чудесный подарок: библиотечку из своих собственных книг и книг товарищей по перу.

Над спортплощадкой раздались дружные аплодисменты. А я, кажется, хлопал сильнее всех. «Эх, — думаю, — прочту все эти книжки. Потом возьму у директора адрес того детского писателя и пошлю ему письмо. Расскажу, что сам пишу книгу… Вот здорово будет, если ее напечатают! Подумать только: Филипп Жайворон — писатель!»

— Нужно бы и нам что-нибудь послать в подарок писателям! — крикнул кто-то из старшеклассников.

— Яблок! Орехов! Цветов! — раздались голоса.

Мефодий Васильевич заулыбался и поднял руку.

— Самым лучшим подарком для них будет ваша отличная учеба, — сказал он. — А теперь посмотрите, какие книжки нам присланы. Завтра библиотекарь их запишет, и вы сможете почитать, кто что захочет.

Книжки вмиг разошлись по рукам, зашелестели страницы, послышались радостные возгласы: «У тебя какая?! У меня про войну! А у меня приключенческая!»

Бегая от одной группы к другой, заглядывая через головы, я искал книжку того писателя, с которым разговаривал. Но ее нигде не было, и я уж начал волноваться: неужто не прислал?

Наконец увидел ее у девчонок из нашего класса.

— Чур, читаю первым! — крикнул я.

Книжка была толстая, но такая, что можно засунуть в карман. На обложке берег моря, и под скалой — двое мальчиков в лодке.

— Наверно, интересная, — сказала Наталка. — Можно, я после тебя?

— Ладно, — пообещал я.

И тут же мы решили, что завтра хорошо бы отвезти какую-нибудь книжку Юрке.

— Он любит приключенческие, — сказал Степан Муравский. — Ему нужно что-нибудь про шпионов.

И когда Мефодий Васильевич объявил, что все свободны, мы пошли провожать его и Нину с книгами до самого школьного крыльца.

По дороге домой меня так и подмывало признаться Володьке, что я хочу стать писателем и уже начал писать книгу. Но помешал один шестиклассник, Петро Грызун, капитан нашей футбольной команды. Он завел разговор про очередную игру динамовцев Киева и Тбилиси, и мы до самого дома спорили, будут ли киевляне опять чемпионами.

А дома… Вы не можете представить, что меня ожидало дома! Но я забегаю вперед. Должно быть, от волнения.

Нет, нужно все по порядку.

Вернувшись из школы, я наскоро пообедал и дай, думаю, почитаю свою рукопись. Может, там ни складу ни ладу. Ведь писал, не перечитывал.

Ту общую тетрадь я спрятал в диван, на котором сплю, между нашими старыми книгами и тетрадями, чтоб сестра не наткнулась. Так вот, лезу я в свой тайник — и… глазам своим не верю. В нем… пусто. Ни книжек, ни тетрадок, ни моей рукописи. Меня даже пот прошиб. И в горле пересохло. Что за чертовщина! Куда же все могло подеваться?

Может, мама вынесла на чердак или в сарай. Я кинулся с фонарем в сарай, обшарил все углы. Ничего не нашел и на чердаке, только шишку на лбу набил о стропило.

Значит, куда-то Ольга задевала, решил я. Но куда? Обыскал еще раз хату, слазил в погреб. Все напрасно.

Сижу, чуть не плача, на ступеньках веранды. Хорошо, что не похвалился Володьке. Попросил бы показать, а тетрадки-то нет! Значит, кто я? Брехун, выходит.

Сижу жду Ольгу. Вот-вот должна приехать.

Она всегда возвращается из школы на час позже меня.

Но вот наконец скрипнула калитка, дзенькнул велосипедный звонок. А вот и она! Раскрасневшаяся, веселая. Тут плакать хочется, а ей смешки.

— Ты… ты куда запрятала старые тетради из моего дивана? — спрашиваю ее сердито.

А она как засмеется на весь двор.

— Что, прозевал макулатуру? Не зевай, Фомка, на ярмарке!

Я чуть не упал от горя: сдала в макулатуру! О сборе макулатуры у нас объявляли на собрании, и каждый класс взял обязательство. Вот уж не думал, что Ольга меня опередит!..

Значит, все пропало. Все пропало! Что же делать?

Я, должно быть, побледнел, потому что Ольга сразу же перестала смеяться.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Когда ты отвезла? — пробормотал я.

— Кого? — не поняла она.

— Кого, кого? Мои тетради! — уже закричал я.

— Сегодня утром. А что такое? — снова ничего не поняла моя сестрица.

— Куда сдала? В кооперацию? — спрашивал я ее, ничего не объясняя.

— Нет, в школу, завхозу. Он ведет учет по классам и сбрасывает все в гараже. А зачем тебе?

Я сразу же метнулся к Володьке, и через несколько минут мы с ним уже мчали в Желудевку на велосипедах.

Я ему все рассказал. Мы решили найти завхоза Желудевской школы и сказать, что тетрадь нам очень нужна, что сестра случайно сдала ее.

Но, как говорят у нас в селе, не так сталося, как гадалося.

Приехали мы в Желудевскую школу. Туда-сюда — нигде никого. Занятия уже кончились, все разошлись по домам. Гараж, что в углу двора, заперт.

— Давай заглянем в школу, — говорит Володька. — Может, там еще кто-нибудь есть.

Уборщица мела пол в коридоре.

Мы вежливо поздоровались и спросили, где можно найти завхоза.

— Домой, видать, ушел, — ответила она.

— А он еще придет?

Женщина пожала плечами.

— Кто ж его знает. Может, придет, а может, и нет. А зачем он вам? Вы что, не желудевские?

— Мы из Паляничек, — сказал Володька. — А завхоз нам очень нужен.

— Так сходите к нему домой, — посоветовала уборщица. — Его хата шестая от школы, под железной крышей.

Мы поблагодарили и поехали.

Едва отворили мы высокую зеленую калитку, как на нас, яростно рыча, кинулась огромная собака. Спасибо — выручила девчонка, выбежавшая на крыльцо. Отогнав собаку, она сказала писклявым голоском, что отца нет дома — поехал в райцентр и вернется только вечером.

Мы с Володькой молча переглянулись.

— Что будем делать? — спросил он. — Подождем или приедем завтра утром, до школы?

— Нет! Кто знает, что может случиться до утра. А вдруг завтра ни свет ни заря завхоз отвезет макулатуру в райцентр. Может, он как раз и поехал договориться. Нет, нет! Любой ценой сегодня же.

— Но как же мы ее выручим сегодня? — уставился на меня жалобными глазами Володька.

— Нужно что-то придумать, — ответил я и вспомнил, что в гараже есть продолговатое окошко почти под самой крышей. Оно как будто не застеклено. Нужно сейчас же проверить. Если так, тогда… еще не все потеряно!

Рывком сажусь на велосипед и кричу Володьке, чтоб ехал следом.

— Куда ты? Что надумал?

— В школу, к гаражу! — И нажимаю на педали.

— А вдруг кто застанет? Подумает, что воры.

— Не бойся — в школе только уборщица, да и та уже, наверное, пошла домой. К тому же полезу я, а ты только подсади меня и жди с велосипедами во дворе.

Согласился — другого выхода не было. Приехали мы к гаражу и видим — точно, окно без стекла.

— Подсаживай! — командую Володьке.

— Только быстрее, — просит он и подставляет мне колено.

Я встал, подтянулся к раме и заглянул в гараж. Прямо под окошком был сбитый из грубых досок длинный стол. На нем лежали разные инструменты и пластмассовая канистра. Неподалеку от стола я увидел старенькую грузовую машину, а за ней, в углу, гору макулатуры.

— Порядок, — сказал я Володьке. — Лезу! Если что, свистнешь, — и нырнул в окошко.

Было страшновато. Правда, полез я сюда за своей тетрадью, но все же со стороны это было похоже на кражу.

Присев в углу возле старых, потрепанных книжек, тетрадей, журналов, подшивок газет, я растерялся. Как тут найти мою бедную тетрадь? Все равно, что искать иголку в стогу сена.

И вспомнились мне слова отца: никогда не спеши, если что-нибудь ищешь. Обдумай сначала, прикинь, где оно может лежать, и тогда найдешь. Так я и сделал, стал прикидывать: Ольга привезла свою пачку тетрадей и книг сегодня утром. Конечно, вниз они не могли попасть, завхоз кинул их наверняка на кучу сверху. Значит, где-то там. Убеждало меня в этом и то, что верхние пачки были еще целы, не рассыпались.

Придя к такому решению, я вскарабкался на бумажную гору и под стук собственного сердца принялся искать.

Не буду описывать, как перебирал я дрожащими руками эти пачки, как рвал их и, не найдя своей тетради, откидывал в сторону. Я даже взмок и то и дело утирал рукавом пот со лба. Но что вы думаете? Минут через двадцать нашел свою тетрадь! И знаете, где? В той самой пачке, на которой сидел. Среди старых тоненьких школьных тетрадей моя толстая общая была единственной.

Не помня себя от радости, я сунул тетрадь за пазуху и вмиг очутился на столе.

— Володька, Володька! — крикнул я негромко. — Нашел!

Володька стоял недалеко, за кустом акации, и сразу же очутился под окном.

— Давай вылезай, я поддержу.

Только когда мы выехали из Желудевки, я облегченно вздохнул. Володька спросил меня:

— Дашь почитать?

— Конечно, — пообещал я. — Но чтоб никому!

ГЛАВА X О том, какую радостную новость услышали мы в тракторной бригаде. Создание звена «Юных лесоводов»

Нет, я все-таки больше всего люблю осень. И в лесу, и в поле — везде у нее свои краски, своя красота. Осенью в поле воздух особенно чист. Он крепко настоян на запахах пашни, озими, свекольной ботвы, полыни. Дыши — не надышишься. Солнышко пригревает, мягко светит в глаза. Не то что летом! Осенью на него можно смело смотреть.

Приходилось ли вам видеть, как в отдалении на фоне багряно-желтой лесной полосы ползет, будто черный жучок, трактор, распахивая последнюю серую полоску стерни? Шума его мотора издалека не слышно, и он похож на заводную игрушку.

Не охватить взором свекольной плантации, на которой копошатся комбайны. Люди торопятся по хорошей погоде выбрать из земли и вывезти сладкие коренья. Нагруженные машины спешат полевыми дорогами на сахарный завод. Осенью после дождей пыли почти не бывает, если где и поднимется за машиной, то сразу садится, припадая к земле, а не стоит подолгу столбом, как летом.

А посмотрели бы, как работает силосоуборочный комбайн! Самосвалы с нарощенными кузовами едва успевают отвозить силосную массу, а он гудит, срезая высокие стебли кукурузы, и сыплет бело-зеленое крошево из своего длинного хобота. Когда стоишь близко, так сладко пахнет кукурузой, будто где-то рядом разлили мед.

Небо над осенней степью прохладно-синее, и в нем — высоко-высоко, даже в глазах зарябит, пока разглядишь, — клином летят журавли, роняя свое прощальное: куррлы…

Об осенней степи я вспомнил не случайно. Вчера мы с Володькой ездили к моему отцу в тракторную бригаду, насмотрелись этой красоты, и захотелось мне рассказать о ней.

А ездили мы вот зачем.

Воротясь тогда из Желудевки, я накинулся на Ольгу за то, что она сдала в макулатуру мои старые учебники и тетради. Мне ведь тоже надо что-то сдавать! Но отец сказал:

— У нас в бригаде полно старых газет и журналов. Забирай, и будет у тебя макулатуры больше, чем у Ольги.

Тракторная бригада у нас размещается на большом стане над оврагом. В доме две половины: одна — спальня, другая — столовая и комната отдыха. Есть еще баня, гараж, навесы для машин, мастерская. За домом колодец и большой сад — его посадили сами механизаторы. В овраге они сделали пруд и развели рыбу.

Не полевой стан, а райский уголок, как говорит мама, и когда в выходной день отец пропадает там, она сердится:

— Уж лучше бы совсем перебрался туда!

Подъехав, мы увидели, что за домом идет собрание механизаторов. Трактористы, комбайнеры, шоферы разместились кто где: на земле, подогнув под себя ноги, на лавках, вкопанных в землю, под деревьями, привалившись спиной к стволу.

За столом сидели секретарь партийной организации и бригадир тракторной бригады. А председатель колхоза стоял и о чем-то говорил.

— Не везет нам с этой макулатурой, — вздохнул я.

— Ничего, — сказал Володька. — Повезет.

Велосипеды с мешками на багажниках мы поставили за глухой стеной дома, а сами сели на крыльце и стали ждать.

Наконец собрание закончилось.

Из сада вышел председатель в окружении трактористов и комбайнеров. Среди них был и мой отец.

Мы с Володькой поднялись с крыльца. Взрослые поравнялись с нами, и мы поздоровались.

— Здорово, хлопцы! — ответил председатель, крутя на указательном пальце тоненький ремешок с ключом от машины. — Что, в механизаторы пришли записаться? Чьи будете?

За нас ответил отец:

— Этот, длинный, мой, а тот соседский.

— В каком классе?

Я ответил.

— А учитесь как?

— Всяко бывает.

Председатель улыбнулся:

— Молодец, что правду сказал. Но учиться надо, хлопцы, только хорошо. Скоро начнем вам новую школу строить. Всю зиму будем работать, чтоб на следующую осень вы уж в ней учились. Так всем школьникам и передайте.

— И спортзал будет? — вырвалось у меня.

— Все: и спортзал, и лаборатории, и мастерские. Ваша задача одна — хорошо учиться. Ну, бывайте! — кинул он всем и пошел к машине вперевалку, как моряк.

Был он невысок и плотен и еще не стар. За ним двинулись парторг и агроном, они уже все сидели в машине, когда я сказал председателю:

— Иван Петрович, а нам писатели книжки прислали!

Тот оглянулся:

— Знаю, знаю. Вот как построим новую школу, снова пригласим их. И уже не на площадке гостей принимать будем, а в зале.

И подмигнул нам с Володькой.

Машина уже исчезла за садом, а мы все еще смотрели ей вслед и не могли опомниться от радости. Через год у нас будет новая школа! Просторные светлые классы, лаборатории, спортзал, пионерская комната! Представляете, как это здорово! Я даже забыл, зачем мы с Володькой приехали, но отец напомнил:

— Ну, хлопцы, где ваши мешки? Идемте.

В субботу у нас был сбор. На него пришли Антон Антонович с лесником, который отвозил Юрку в больницу, директор школы, учителя и пионервожатая.

Сбор был посвящен созданию звена «Юных лесоводов».

— Вы, пятиклассники, — сказала Нина, — проявили хорошую инициативу и по примеру ребят с Ярославщины создаете у себя звено «Юных лесоводов». Вы беретесь ухаживать за нашим лесом, следить за его состоянием. Это хорошее, доброе начинание. Наш уважаемый Антон Антонович скажет, что и как мы должны делать. А сейчас нужно выбрать звеньевого и его заместителя. Какие будут предложения? — закончила Нина.

На миг в классе стало тихо. Потом заскрипели парты, потянулись руки, раздались голоса:

— Муравский!

— Гануш!

— Мартынюк!

— Панченко!

— Рябоконь!

Кто-то выкрикнул и мою фамилию. Тогда Нина сказала:

— Так у нас ничего не выйдет. Давайте по очереди. Сперва выбираем звеньевого, а потом — заместителя.

В классе снова поднялся шум. Каждый называл своего кандидата и просил записать его первым, а кандидаты возражали и называли тех, кто их выдвигал.

Наконец выбрали звеньевым Степана Муравского, а его помощником — Галю Слободянюк. И Нина предоставила слово Антону Антоновичу. Он улыбнулся, расправил свои черные усы:

— Мне и моим товарищам-лесникам, — сказал он глуховатым басом, — очень приятно, что у вас такая любовь к лесу, к родной природе, и вы хотите охранять ее, сделать еще прекрасней, еще богаче. В лесу можно многому научиться: определять стороны света, по деревьям, растениям, птицам можно предсказывать погоду. В лесу скрывается много тайн, и знать их интересно и полезно, особенно мальчикам, которых ждет служба в армии. Да и девчатам тоже. Разве плохо знать, какие ягоды и грибы можно есть, где встречаются те или иные лекарственные растения и от каких болезней они помогают. Вот ваши друзья с Ярославщины занимаются муравьями. Молодцы! Муравьи очень полезны: в лесу они защищают деревья, а людям дают лекарства.

Мы слушали затаив дыхание. Под конец Антон Антонович сказал, что для нашего звена выделено семьдесят пять гектаров леса.

— А почему так мало? — спросил Толик Дума. — Вон у алексинцев сто семьдесят.

Антон Антонович пояснил, что для начала это не так уж мало. А со временем, когда наберемся опыта, можно будет и увеличить.

Потом говорил Мефодий Васильевич:

— Почин ваш хороший. Его наверняка подхватят и другие классы. Но смотрите, уж коли взялись за дело, доводите до конца, как подобает пионерам. А за активную работу лучших членов звена школа и лесничество будут премировать.

Тут снова все захлопали.

После выступления директора Нина предложила поручить Степану Муравскому и Гале Слободянюк от имени членов звена написать о нашем сборе алексинцам и вызвать их на соревнование.

На этом сбор закончился.

— Вы думаете, почему меня выбрали звеньевым? — спросил Степан таинственно, когда мы вышли во двор.

Все удивленно молчали.

— А вот почему! — поднял Степан палец. — Потому что у меня фамилия лесная, от муравьев происходит. Му-у-ра-авский! Во.

Мы вышли на улицу. Вдруг из-за угла дома, заросшего густой дерезой, выехала подвода. Мы сперва не обратили на нее внимания. А когда она приблизилась, увидели в ней на сене Юрку.

Отец вез его из больницы.

Мы хором поздоровались, окружили подводу и стали расспрашивать: как дела, скоро ли в школу?

— Все хорошо, — сказал Юрка с улыбкой на исхудавшем лице, — через неделю придет врач, осмотрит и, наверно, разрешит ходить в школу. — Я уже так соскучился по всем вам… — И голос его осекся.

Мы пообещали сегодня же вечером зайти к нему и стояли, глядя вслед подводе, пока она не свернула в улочку.

ГЛАВА XI Воскресник в лесу. Посылка алексинцам

За окнами класса слышен рокот мотора. На пришкольном огороде, где мы еще недавно копали картошку, экскаватор роет траншею под фундамент новой школы.

Туда же несколько машин возят из райцентра кирпич и камень. Вчера мы видели, как привезли бетономешалку, похожую на огромный глобус. Говорят, за один прием она намешивает целый кузов бетона. Теперь мы и до уроков и на переменах толчемся на стройплощадке, предлагаем строителям свою помощь, но те отказываются, просят не мешать. И директор, и учителя гонят нас, но нам хоть кол на голове теши. Очень интересно на стройплощадке!

А сегодня на последней перемене мальчишки из шестого так распрыгались через траншею, что обвалили одну сторону.

Директор приказал им после уроков немедленно вычистить траншею. «А всем, кто еще хоть раз появится на стройке, — сказал он, — будут двойки по поведению».

Я-то уж, конечно, теперь не пойду — зачем мне третья двойка, хватит с меня и двух!

Вообще с отметками у меня что-то не клеится. Неделю тому назад по географии схватил тройку. На практических занятиях. Мы ходили определять ширину, глубину и скорость течения ручья. Он вытекает из оврага и бежит в один из наших прудов. Потом измеряли высоту бугра и определяли, сколько градусов имеет угол его склона.

На этих градусах я и погорел. И вот результат — Антон Петрович поставил мне тройку.

Конечно, я ее исправлю. А вот по ботанике ни одной оценки. Марина Марковна будто забыла про меня. После того, как выставила из класса, не спрашивает, да и только. Так я теперь к каждому ее уроку готовлюсь, чтоб не застала врасплох.

Слышал я, что в институтах студентов спрашивают не каждый день, а только раз в полгода. Вот здорово! Почему бы и в школах не завести такой порядок?

Сижу я на уроке, думаю о том о сем, как вдруг — кто-то толк меня в плечо.

Оглядываюсь — Наталка. Записку протягивает.

— От Степана, — шепчет.

А я-то обрадовался, думал — от нее.

Степан просил меня после звонка не спешить домой — есть дело. Он выбрал нас пятерых: меня, Володьку, Васька, Бориса и Толика. После обеда мы должны были собраться с лопатами у шлагбаума при въезде в лес. Там будет ждать нас с подводой лесник, и мы поедем с ним в питомник за саженцами для нашей делянки. А сажать их в воскресенье выйдет все наше звено.

Я очень обрадовался, соскучился уже по лесу. Там сейчас золотистой листвы по щиколотку.

Юрка Тарадайко пришел в школу в понедельник. Класс весело приветствовал его по случаю выздоровления. Все мы радовались еще и вчерашнему воскреснику — посадили тысячу маленьких кленов, лип и дубков. Сложив свои книжки в парту, Юрка сразу же заговорил о воскреснике.

— Я как узнал, что вы идете сажать, тоже захотел пойти, да мать не пустила. Жаль, не посадил ни одного деревца!

— Успеешь еще, — успокоил я его. — Тебе пока работать нельзя, беречься надо.

— А у меня уже не болит. Не веришь? Я уже все могу.

Говорил он доверчиво, как будто мы с ним никогда и не дрались, не враждовали, будто между нами никогда ничего плохого не было. И мне стало от этого приятно.

Юрка расспрашивал, что мы прошли по программе, какие были контрольные и вообще о новостях в классе, хотя мы обо всем уже рассказывали, когда навещали его.

— Соскучился по школе, по всем вам, — повторял он уж в который раз, и я его понимал: школа — наш второй родной дом, а друзья — вторая семья.

Потом Юрка меня спросил, давно ли мы писали письмо алексинцам.

— Нет, недавно. А что? — поинтересовался я.

— Понимаешь, — ответил он, — скоро Октябрьские праздники. Давайте пошлем алексинским ребятам праздничный гостинец.

Я удивленно взглянул на него.

— Какой?

— Ну, хотя бы яблок! Несколько посылок!

Я усмехнулся.

— Ты думаешь, у них нет яблок?

— Может, и есть, но не такие. А мы им своих. Лучших сортов. Разве не гостинец!

«Верно, почему бы и не послать? — подумал я. — Главное, говорят, не подарок, а внимание. Да и яблоки у нас отменные».

— Хорошо, — говорю. — Давай скажем об этом сначала Наталке, а потом посоветуемся со всем классом.

Наталка, услышав наше предложение, сперва наморщила свой вздернутый нос и сдвинула черные брови.

— А может быть, что-нибудь другое? Да и где мы ящики возьмем? А деньги на отправку?

Юрка, видимо, обдумал все заранее:

— Ящики сделаем в мастерской, Мефодий Васильевич позволит. А деньги — сложимся, сколько там…

Юркино предложение класс поддержал единогласно, а несколько мальчишек и девчонок заявили, что ящики для посылок у них есть дома, и завтра же они их принесут.

— Это будет здорово! — громче всех кричал Степан Муравский. — Они ничего не знают, и вдруг — посылки с яблоками. Откуда? Из Паляничек! Молодец, Юрка, здорово придумал!

После нашего коротенького, но шумного сбора Наталка с девчатами побежали к пионервожатой, и с ней — к директору. Как и говорил Юрка, Мефодий Васильевич разрешил сделать ящики в школьной мастерской и еще добавил, что деньги на отправку посылок даст школа.

Через два дня весь наш пятый класс вместе с пионервожатой гурьбой двинулся от школы к почте. Мы по очереди несли десять ящиков с яблоками разных сортов, а девчонки шли рядом и стрекотали, как сороки.

Все прохожие с интересом провожали нас вопросительными взглядами: «Что же это они несут?»

Во дворе почты мы встретились с почтальоном дядей Тимошей.

— Добрый день, — приветствовал он нас — Вижу — посылки несете, яблочки посылать? Кому это столько?

— В Россию, друзьям, тоже пятиклассникам! — пояснили ему. — Гостинцы на праздник!

— Молодцы, славное дело придумали, — сказал дядя Тимоша.

В одной из посылок лежало письмо к алексинцам. В нем мы поздравляли их с наступающим праздником и рассказывали о своей работе в лесу.

ГЛАВА XII, и последняя. Начинается с неприятности, но имеет счастливый конец

Перед уроком географии я даже не выходил на перемену. Трижды перечитал параграф о рельефе — задание на дом.

К чему такое старание? Готовился исправить тройку. Я мог бы уже, конечно, исправить ее, когда Антона Петровича из-за болезни подменяла учительница истории Алла Павловна, но не захотел. Сегодня он должен прийти сам, и я решил продемонстрировать ему свои знания.

И не только ему доказать, что я, Филипп Жайворон, могу хорошо учиться. Пусть и Мефодий Васильевич изменит свое мнение обо мне, когда увидит в журнале хорошую оценку. А то ведь как получается! За поведение — двойки, по другим предметам — тройки.

Снова стал читать, как меняется рельеф под действием на него воды, осадков, ветра, солнца. Шум в классе мне не мешал, и я даже не заметил, как внезапно настала тишина. Юрка толкнул меня локтем.

Антон Петрович уже стоял у стола с классным журналом в руках.

— Добрый день, — поздоровался он бодро.

Мы дружно встали, радуясь его приходу, — ведь целую неделю не виделись. Антон Петрович был немного суров, но мы любили его. Он очень хорошо рассказывал на уроках, терпеливо объяснял, если было непонятно, приводил интересные примеры. Всегда после его урока казалось, что география — самый интересный предмет.

После переклички Антон Петрович прошелся от стола до доски и обратно, посмотрел в окно и сказал, как всегда:

— Ну, так кто сегодня хочет отвечать?

Я уже готов был к этому вопросу и рывком поднял руку.

— Меня спросите, Антон Петрович!

За мной поднялось еще несколько рук.

Антон Петрович наклонился к раскрытому журналу.

— Ты же недавно отвечал, Жайворон!

Я сказал, что у меня тройка и я хочу ее исправить.

— Неужели я ошибся? — удивился Антон Петрович. — У тебя пятерка. Сейчас проверим, — и снова посмотрел в журнал. — Да, да, Жайворон. Действительно, на прошлом уроке ты получил пятерку. Ты что, забыл?

Я молчал ошеломленный. Потом пробормотал:

— У меня? Меня никто не спрашивал. У меня нет никакой пятерки.

Тогда удивился Антон Петрович.

— Как? Вот Алла Павловна поставила тебе пятерку!

Честное пионерское, я ничего не мог понять. Откуда взялась эта пятерка?

— Не спрашивала меня Алла Павловна, — глядя прямо в глаза Антону Петровичу, сказал я. — Все могут подтвердить.

А класс притих, будто, кроме меня и учителя, никого в этот миг и не было.

Антон Петрович постоял немного в задумчивости, потом еще раз заглянул в журнал.

— Хорошо, садись. Возможно, Алла Павловна просто ошиблась. А тебя послушаю в другой раз.

Такого в нашем классе еще не было, и вдруг на тебе. И не с кем-нибудь, а именно со мной. Ну, почему я такой невезучий?

На перемене вокруг меня столпились ребята.

— Откуда она взялась, эта пятерка?

— Может, и вправду Алла Павловна ошиблась?

— А может, кто-нибудь в шутку поставил?

— Ничего себе шуточки! А Филиппу от них…

— Теперь что — снова директор вызовет!

— Не везет тебе, Филипп!

— Ребята, — сказал я, — может, и верно кто-то в шутку поставил мне оценку, тогда пусть честно признается.

Но мальчишки ответили в один голос, что никто из них этого не делал. Тогда спросили девчат.

— Разве этим шутят? — отвечали они. — В дневник еще куда ни шло, а в классный журнал!..

Потом кто-то из ребят вспомнил:

— Стой! А у нас же сегодня не все в классе! Володьки Железняка нет! Может, это он тебе по-приятельски, по-соседски.

Правда, Володьки в школе не было. Он после выходного простудился. Но я решительно покачал головой.

— Володька не мог этого сделать.

Перед последним уроком в класс вместе с Аллой Павловной вошел и Антон Петрович.

— Относительно оценки Жайворона мы выяснили. Алла Павловна не вызывала Жайворона, — сообщил он. — Так что поставил пятерку в журнал либо сам Филипп, либо кто-то из вас. С директором мы об этом еще не говорили. Вы должны все сами выяснить и завтра мне сказать. До свидания, — и пошел к двери.

…Было уже за полночь, а я не спал. За темным окном гудел ветер. С вечера он на все лады свистел в голых ветвях, голодным волком завывал в трубе: гу-у-у-у, гу-у-у-у, гу-у-у-у, — и рвал ставни, будто хотел пробиться в хату.

Сон не приходил. В который раз я спрашивал неизвестно кого: «Почему я такой невезучий? Почему у меня так получается с друзьями? То с Юркой ссора, теперь — с Володькой? Кто бы мог подумать, что он отважится на такое!»

Вы уже, должно быть, догадались, что пятерку в журнал поставил он? И это мой верный друг Володька подложил мне такую свинью!

Возвратись из школы домой, я даже обедать не захотел, а сразу же пошел к нему и все рассказал. Володька помялся, помялся, а потом покраснел и признался:

«Это я тебе поставил. На той неделе Юхим Юхимович послал меня за журналом в учительскую. Там никого не было, и я решил тебе помочь».

«Зачем, зачем ты это сделал? — закричал я. — Кто тебя просил?»

Володька растерялся, пролепетал:

«Я ж… это самое… думал…»

Возмущенный, я сказал, что мне не интересно, что он думал, а завтра же пусть придет в школу и перед всем классом признается. И еще: мне таких друзей не надо.

Володька растерянно захлопал глазами, что-то хотел сказать, но я не стал его слушать и выскочил из хаты, хлопнув дверью.

Гу-у-у-у-ух, — шатался по двору гуляка-ветер, а я лежал и видел перед собой виноватое лицо Володьки, вспоминал, как мы играли с ним в футбол, как заблудились в лесу и ночевали на дубе, как ездили в Желудевку за моей тетрадью и в тракторную бригаду за макулатурой, как всегда и всюду Володька был мне настоящим другом.

Эх, Володька, Володька! И зачем ты это сделал? Ведь у меня и так неприятностей хоть отбавляй. Хотел сделать лучше, а получилось наоборот. Помог, называется.

Вот и нашей дружбе… неужели конец?

Мне было так плохо, что впору было встать из теплой постели и пойти постучать Володьке в окно и сказать… А что сказать? Успокоить его? Наоборот, он бы должен меня успокаивать. Он же заварил кашу. Вот ведь, не пришел следом за мной. Спит небось сейчас без задних ног. И тут же я оправдывал Володьку. Ведь он больной. А я сам сказал ему, что мне таких друзей не надо. Кто же пойдет после этого?

Никто, наверно, не знает, как иногда нам, школьникам, бывает трудно кое в чем разобраться, понять до конца. Взрослые воображают, что никаких трудностей у нас не бывает, что все нам должно быть понятно, потому что думают за нас они, а наше дело — только слушаться и хорошо учиться.

Как бы не так!..

А может, лучше будет, если Володька перед всем классом признается, что это его работа. Ведь я же извинялся на сборе перед Юркой и Наталкой…

Потом я живо представил себе добродушное курносое лицо Олега. Он подмигнул мне и сказал: «Шалишь, Филипп!» Так он говорил про любую мою проделку, когда гостил у нас. А что бы он сказал, если б узнал про мои двойки?

Сразу же после Октябрьских праздников я получил от него письмо, в котором он писал:

Эх, Олег, Олег! Ничего-то ты не знаешь про своего друга Филиппа! Знал бы — не стал писать такое письмо. Не заслужил я его.

А ветер завывал, свистел за окном. Иногда он так налегал, что казалось, вот-вот опрокинет хату, но, не осилив, летел прочь, чтобы снова вернуться и снова ударить своей упругой грудью в черные стекла и в который уж раз рвануть ставни.

Потом я почувствовал, как стал куда-то проваливаться, как на меня хлынули теплые волны и понесли, понесли, понесли… И очутился я в нашем лесу на просторной поляне. Со всех сторон на меня нападают голодные волки, а я машу огромной палкой, бью их по клыкастым пастям. Я выбиваюсь из сил, волки вот-вот схватят меня и начнут грызть, но тут выбегают с дубинками ребята — Володька, Степан, Юрка, Васёк, а за ними директор Мефодий Васильевич. Миг — и волков как не бывало, а директор обнимает меня и говорит: «Молодец, Филипп!» А из-за его плеча выглядывает взволнованная Наталка…

Потом все исчезло: лес, ребята, директор, Наталка, — и я плыл по широкой реке против течения и никак не мог достигнуть берега…

Я проснулся в холодном поту и сразу стал собираться в школу.

С подойником парного молока вошла мать и удивленно взглянула на меня.

— Куда ты? Рано еще!

Я ответил, что сегодня дежурный и нужно уже идти, хотя у меня была другая причина.

— Тогда надень пальто. Ветер насквозь пронизывает, должно быть, к снегу.

Я наскоро выпил кружку молока с хлебом, сунул в портфель два яблока и скорей на улицу.

Ветер и вправду был резкий и, как мне показалось, еще сильнее, чем ночью, — прямо валил с ног и перехватывал дыхание. Он гнал по дороге сухие желтые листья, вздымал пыль, зло и безжалостно гнул голые деревья и кусты.

А что он делал с тучами, серыми, неприветливыми, которые беспорядочными отарами проплывали низко над хатами и деревьями! Он рвал их в клочья, разбрасывал во все стороны и снова гнал неведомо куда.

В школу я пришел первым.

— Ты чего так рано? — удивилась уборщица тетя Параска. — Из дому, что ли, выгнали?

Я ответил, что ночью у нас часы остановились и радио не работает. Ну, я и пошел, чтобы не опоздать. А сам подумал: «Знали бы вы, тетя Параска, что меня погнало из дому желание прийти в школу раньше Володьки». Ведь мы же всегда заходили друг за другом. Но в это утро… После вчерашнего… Нет, не хочу встретиться с ним.

В классе было тихо и тепло. Я подошел к окну и стал смотреть на строящуюся новую школу, стены которой росли как на дрожжах. Клали их пятеро каменщиков — с утра до вечера.

Мне было интересно, будут ли они работать на таком ветру. Ведь он может запросто свалить человека с лесов.

Людей за штабелями кирпича не видно, но бетономешалка работала, как всегда. Стало быть, там готовятся к работе. «Стараются, — подумал я. — Для нас».

Ветер раскачивал голые деревья в саду, швырял желтые листья, громыхал железом кровли, как будто на крыше плясали гопак неутомимые танцоры.

Наконец я услышал, как открылась дверь и на пороге появился кто-то запыхавшийся. Оглянулся — Степан Муравский.

— Привет, Филипп! — крикнул он.

— Привет, — ответил я.

— Чего так рано?

— А ты?

— Меня ветром занесло.

— И меня!

Мы рассмеялись. Как все-таки хорошо иметь веселого товарища. С ним быстро забудешь все неприятности.

Не успел Степан положить портфель под парту, как дверь снова резко отворилась и на пороге встала растерянная тетя Параска. Серый шерстяной платок сполз ей на затылок, на лоб свисали пряди седых волос.

— Ой, хлопцы, что нам делать! Сорвало железо с крыши, раскрыло школу! А тут еще ни директора, ни учителей!

В голосе у нее звучала тревога.

Я глянул на Степана, Степан — на меня.

— Бежим!

Тетя Параска кинулась за нами.

— Лестницу, лестницу возьмите у крольчатника! — крикнула она вдогонку.

На ходу застегивая пальто, мы выбежали в сад позади школы и увидели сорванный ветром угловой железный лист кровли. Железо громыхало, ударяясь о голую решетку, а неистовый ветер норовил сорвать следующий лист.

— Надо чем-нибудь придавить его! — крикнул Степан. — Давай за лестницей!

От школы до крольчатника метров двести, и лестницу мы принесли быстро. Но поднять ее и приставить к крыше оказалось нелегким делом. Ветер вырывал лестницу из рук и валил нас вместе с нею.

— К стене, к стене ее ставьте! — Тетя Параска помогала нам. — А потом поднимем!

Кое-как мы приподняли лестницу, а поставить под самую крышу не хватило сил.

— Эх, если бы еще кто-нибудь помог, — вздохнула тетя Параска.

Потом сказала нам: «Стойте!» — и побежала в сад. Через минуту она воротилась, держа в руках две длинные рогатины. Ими в саду подпирали самые плодоносные ветки, чтобы они не обломились под тяжестью яблок.

— Вот этим сейчас и поднимем! — сказала тетя Параска. — А ну-ка, держите.

Мы со Степаном держим одну рогатину, вторая у тети Параски. Раздвоенными концами уперлись в верхнюю перекладину лестницы и приставили ее к краю крыши. Первым полез Степан, за ним я, а тетя Параска держала лестницу обеими руками, чтоб не сдвинулась, и кричала нам:

— Смотрите же там держитесь хорошенько, чтоб не упасть!

Легко сказать — «держитесь». Ветер накинулся на нас с такой силой, что чуть не сдул нас вместе с решеткой, за которую мы ухватились обеими руками. Мы подползли к задранному ветром железу и стали его отгибать назад.

Железо скрежетало, пружинило, сопротивлялось, ветер налетал на нас со всех сторон, вырывал его из наших рук, бил своими могучими крыльями по спине, по голове, по лицу.

Но мы не сдавались: понемногу отгибали железо и, спускаясь вниз, удерживали его руками. У меня оказались порезанными обе ладони, соскочила с головы шапка и, подхваченная ветром, куда-то полетела.

Вот уже и угол крыши. Тут нам стало трудней всего, так как ветер дул теперь снизу. Я налег грудью на край листа и крикнул Степану:

— Что будем делать?

— Держи так, вон уже ребята прибежали, несут кирпичи!

Я глянул вниз и увидел, что к лестнице, которую держала тетя Параска, бежали ребята.

— Держите-е-е-есь! — крикнул нам семиклассник Петя Власенко.

Добравшись до крыши, он придвинул кирпич Степану, Степан передал мне.

— По-о-оря-а-док! Давай-а-ай ещ-е-е! — кричал Степан.

За несколько минут мы так завалили крышу кирпичами, что теперь никакой ветер был ей не страшен.

Мы медленно спустились вниз.

Лестницу вместо тети Параски держал Мефодий Васильевич. В руке у него была моя шапка. Как только я ступил на землю, Мефодий Васильевич надел мне ее на голову.

— А с руками у тебя что? Порезал?

— Пустяк, поцарапал, — спокойно сказал я.

Но Мефодий Васильевич велел мне немедленно идти в учительскую, смазать раны йодом и забинтовать.

— А у тебя все в порядке? — обернулся он к Степану.

— Все, только Ноги трясутся, — весело ответил Степан.

Когда я вошел в класс с забинтованными ладонями, меня встретили одобрительным шумом, а самую большую радость я заметил в глазах Наталки.

Со своей парты смущенно и радостно улыбался Володька Железняк.

«Пришел, хоть и больной», — подумал я.

И от всего этого: шумного привета моих одноклассников, радостного блеска Наталкиных глаз, смущенной улыбки Володьки мне стало легко и весело. И я почувствовал себя счастливым.

А через день выпал снег. Кончилась наша пятая школьная осень. Началась зима.

Перевел Н. Симаков.