Единица «с обманом»

1

Ивы, что растут в воде, такие же, как и на берегу. Только развесистыми вершинами клонятся книзу и покачиваются на волнах, хотя над рекой безветренно и на берегу не колыхнется ни одна травинка.

О реках говорят: тихий Дон, тихий Дунай, а наш Днестр почти никогда не бывает тихим. Течет он быстро, стремительно. Может быть, где-то и спокойный, когда разливается между широкими берегами, а у нас…

Полощутся в воде серебристые ивовые ветви…

Волны Днестра рыжеватые, потому что размывают глинистый левый берег — он пологий и вязкий, а наш — крутой, скалистый.

Красиво поют про наш Днестр:

И моя мама только что пела эту песню на кухне. А я боялся реки. Шестиклассник, но все равно немного робею. Георгице зовет купаться — не иду. Всегда найду отговорку. А как хочется лечь на волну и нырнуть с головой. И все же побаиваюсь… Вот и тащусь на озеро под Василе́штами, где купается малышня. Там вода тихая и дно мелкое.

— Откуда ты приходишь? — допытывается василештский мальчишка Иони́ке, меряя меня довольно презрительным взглядом.

— Из сказки, — отшучиваюсь я. А что ему еще сказать, такому любопытному да черноглазому!

— А ну расскажи эту сказку, — надувается он.

— Жил да был…

— Кто был? — не унимается Ионике.

— Маленький мальчик, — отвечаю.

— Фет Фру́мос?

— А кто еще!

— Знаю, читал… Из книжки не приходят.

— Я не Фет Фрумос, а Катигоро́шек.

— И про него знаю. Нам учительница рассказывала украинскую сказку. Там Катигорошек железной булавой прибил змия, — перебивает меня Ионике.

— Так и Фет Фрумос железной булавой и тоже — змия…

— Все равно, ты не из сказки, а из Григоре́штов, что над Днестром. И знаю, зачем ты на наше озеро ходишь?

— Зачем?

— На мели плавать учишься. А у нас большие ребята купаются на Днестре. Хоть и не близко, все равно ходят. В воскресенье и я пойду.

Ионике меряет меня неласковым взглядом, пренебрежительно усмехается, бежит вдоль берега, вздымая вокруг себя брызги, затем, загребая руками плывет через озеро.

Из сказки…

Невеселая у меня сказка. Я и вправду — учусь плавать на озере, да еще на самой мели.

Однажды в начале лета я удил рыбу с мостков, которые смастерил дедушка Тана́се. Солнце уже клонилось к горизонту, косые лучи его багрянили виноградники, раскинувшиеся на холмах за селом. На нашем берегу — ни души, а на противоположном, украинском, под ивой на траве сидел какой-то паренек с книжкой в руках.

У меня рыба совсем не клевала — поплавок сиротливо покачивался на волнах. Домой идти не хотелось. Я надеялся, вот-вот клюнет. Завтра у мамы день рождения. Хорошо бы притащить на кухню здоровенного леща, такого, каких умеет ловить дедушка Танасе.

«Ну клюнь же, клюнь! Подплыви и заглотни червячка…» — умолял я огромную рыбину, которая плавала где-то в глубине, а сам поглядывал на дедушкину хату, что стоит на скалистом взгорке.

Во дворе никого не видно. Дед — чабан, он пасет овец на дальних холмах, а бабушка Анастасия — колхозная повариха, варит ужин трактористам. Большую дедушкину удочку с толстой леской и двумя крючками я взял без спроса. Будь они дома, я попросил бы и мне, конечно, не отказали бы — они ведь добрые. Я никогда не забываю поздравить их с Новым годом и, как у нас заведено, посыпаю зерном пол в хате и желаю богатого урожая… Червяк на моем крючке такой же, каким наживляет и дедушка. Откуда рыбе знать, кто забросил удочку? Должен же лещ все-таки пойматься. Тем более, завтра мамин день рождения. Но поплавок сонно покачивался на волнах.

И вдруг все-таки клюнуло. Поплавок исчез под водой. Я растерялся и крепко ухватился за удилище. Наверно, это огромный сомина, кто же еще? Я уже представлял себе, как понесу его домой, как удивится мама, с какой завистью будут смотреть соседи, как обо мне заговорит все село.

Удилище как треснет! Я — в одну сторону, сом — в другую. Перед глазами заплясали волны. Мостки сразу сделались скользкими, качнулись, сорвались с колышков, вместе со мной упали в воду и ушли из-под ног. Волна с головой накрыла меня. Хлебнув с испугу воды, я выпустил удочку… А ведь плаваю плохо, возле берега немножко учился-то… Беспорядочно заработав руками, ногами, на мгновение вынырнул, увидел небо, хату дедушки Танасе, и тут же тяжелые башмаки потянули меня ко дну. «Пропал», — мелькнула отчаянная мысль. Раскрыл было рот, чтобы закричать, но волна вновь накрыла меня. В этот миг я нащупал что-то твердое — мостки… Схватился за скользкую доску, вдохнул воздух, задрыгал ногами и тогда только понял, что меня вместе с мостками относит от берега. Бултыхаясь в волнах, я плыл на стремнину.

— Спаси…

Впервые в жизни я звал на помощь, но крикнуть громко не давали сердитые волны. Мостки бешено крутились в водовороте. Я забыл об огромной рыбине, вырвавшей удилище из рук, забыл про день рождения мамы. Доска немилосердно крутилась. Я глянул на берег. Он был уже очень далеко.

— Спасите-е-е!

Нигде ни души.

Меня кидало из стороны в сторону, тянуло ко дну. Я терял последние силы. Сейчас ослабнут онемевшие пальцы — и тогда все. Представил себе испуганные мамины глаза. В тот миг забыл о себе — мне было жалко маму. Будет ей на именины горький подарок.

— Спа…

Меня снова накрыла волна, в глазах потемнело. Меня не стало.

2

То ли за окном шумит листвой орешник, то ли у меня в голове шум — не пойму. Открываю глаза. На узорчатом ковре, который висит передо мной на стене, скачут солнечные зайчики — прыгают с цветка на цветок, перебирают своими солнечными лапками. Утренние лучи пробиваются сквозь листья орешника. Ветер колышет ветки. Значит, все-таки это шумит орешник. Болят руки и ноги, дышать трудно. Шелест зеленых листьев напоминает плеск волн на Днестре…

Тук… тук… Скинув мягкие кожушки, падают на сухую землю спелые орехи и, наверно, катятся по дорожке в траву, растущую возле ворот. Как быстро промелькнуло лето…

Выбежать бы сейчас из дома, набить полные карманы орехами, принести их в школу и угостить ребят и девчат.

«Это они сами упали, я не тряс», — хвастаться, угощая друзей.

Брал бы каждый по два ореха, стискивал в кулаке до хруста…

Приятно дарить первые орехи, которые сами попадали. Так было минувшей осенью, хочется, чтобы так было и теперь. Пытаюсь приподняться. Очень трудно. Спина словно каменная…

Слышу, как по двору катятся орехи. А за дверью в это самое время — шепот. Это — мама с соседкой. Не знаю, как праздновали мамин день рождения. Я хотел принести большую рыбину… Ну и вот… Почему-то вспомнились скользкие мостки. В памяти всплыло все, только никак не могу понять, кто же спас меня, кто вытащил из этого страшного водоворота.

За дверью заговорили громче.

— Какая беда. Феодосия, теперь он и в учебе отстанет…

— Хорошо еще, что так обошлось. Какой-то паренек с того берега, с Украины, прямо не раздеваясь, сиганул в воду. Говорят, видели на нем пионерский галстук. А Да́нуц уже тонул, только одни мостки плыли по течению…

— Храбрый парень…

— Да, Марио́ра, он ведь кинулся в самый омут… Я в то время была на ферме — меня с днем рождения поздравляли. А тут кто-то прибежал, да и рассказал про Дануца. Я, ног под собой не чуя, стремглав к берегу…

— Что же это за парень? Я вроде бы в Яблунивке многих знаю…

— Ума не приложу, Мариора. Я, как прилетела на берег, вижу — лежит мой Дануц на траве. Я — ни жива, ни мертва… Сыночек мой единственный… Потом уж рассказали мне про пионера с того берега. Говорят, вытащил он Дануца из воды и стал делать искусственное дыхание. Тем временем сбежался народ, пришел доктор, а пионер только и сказал: «Я книжку под ивой оставил» — и, как был в мокрой одежде, поспешил к парому. Даже имени своего не назвал. А мой Дануц…

За дверью снова заговорили шепотом — не разобрать ни слова. Смотрю, как по ковру скачут солнечные зайчики, слушаю, как падают орехи. Мама с соседкой жалеют меня, а я себя сам ругаю на чем свет стоит: большой вымахал, в шестой класс перешел, а плаваешь, как топор. Да и день рождения испортил. Теперь, наверно, по всему селу только и слышно: «Дануц утонул…» Ребята, как дельфины, плавают, а у меня то хворь, когда еще маленьким был, то еще какая напасть, а подрос — не хватало смелости кинуться в волны. И соседская бабка Ауре́ла всегда пугала: «В Днестре, на самом дне, в каменной хижине с одним окном живет коварная Пажеройка[4]. Как прыгнет парень в воду, она его за ноги — да в омут. Посадит в свой холодный дом — мерзни там голый да мокрый, смотри, как за окошком плавают усатые, зубастые сомы и хватают зазевавшихся рыбешек. Стоит только подойти к дверям, чтобы улизнуть, а там два огромных рака стерегут Пажеройкину пещеру. Скрестят клешни на дверях: «Не смей!» А хозяйка уже другую жертву на берегу подстерегает». Я до смерти боялся коварной Пажеройки и тайком ото всех бегал на озеро, плавал там по-лягушачьи. А Днестр таких не любит — ему подавай настоящего пловца, способного любую волну одолеть и против течения плыть — иначе Пажеройка схватит за ноги.

Чувствую себя великим трусом. Лучше б и не спасал меня пионер с того берега…

Падают орехи, но не принести мне их теперь в школу…

Больно пошевельнуться.

Зажмуриваю глаза и все равно вижу перед собой ковер, весь покрытый солнечными пятнами. Но теперь это уже не просто ковер. Мне чудится, что на нем словно оживают рассказы дедушки Танасе. Прошлым и нынешним летом дедусь брал меня с собой в кошару, что за старыми виноградниками. Хорошо там, красиво. В широком загоне, тесно прижавшись друг к другу, спят овцы — белая тучка плыла по небу, не спеша опустилась в загон отдохнуть, потому что завтра снова бродить ей по холмам и долинам. Над белой тучкой стоит полная луна. Где-то заблеял ягненок, потом другой, и ложится над полем вечерняя тишь. Пастуший домик дедушки Танасе высокий, сложенный из ровных сосенок, которые привезли в колхоз из далеких ко́дров. Крыша покрыта золотистыми снопами. В домике пахнет чебрецом, душицей и лежалыми яблоками. Перед домиком под закопченным котелком с мамалыгой танцует веселое пламя. Будет вкусный ужин: поджаренная мамалыга с брынзой или со свежим овечьим молоком — как пожелает Дануц. Дедушка Танасе выходит из-за дерева, держа в руках маленького курчавого ягненка.

— Где вы были, дедушка? — тихо спрашиваю его.

— В зеленых кодрах, где искристые родники.

— А что такое кодры?

— То леса сосновые, а в них родники медовые.

— Ого, как песня!

— Все наши песни-до́йны родятся в кодрах, их людям напевают сосны.

— А почему же сосны у нас не растут, а все только яблони, сливы, абрикосы, шелковица, орехи да виноград.

— Сосны любят песок, а здесь много глины.

— Я ни разу в жизни их не видел…

— Почему не видел? На том берегу, прямо на высоком холме. Их и отсюда хорошо можно разглядеть. Вот придет осень, загоним овец в теплые кошары, тогда и переплывем на лодке на тот берег. В Яблунивках у меня много друзей. А весной поедем с тобой в кодры. Конечно, если ты будешь хорошо учиться.

— Обещаю… А что с ягненком?

— Ножку подвернул, когда прыгал у речки.

— Дедушка, а за ужином вы расскажете про Григория Котовского?

— Что?

— Ну хотя бы вот это: «Тогда вскочил он на огненного коня, разогнался с высокой скалы…»

— Я уже рассказывал. Ты знаешь.

— Мне еще хочется, дедушка Танасе…

— Если хочешь…

С холма подплывает тучка и белой пеленой стелется у самой колыбы. Где-то далеко над рекой ходит знакомая песня:

3

Пришел доктор и долго со всех сторон обстукивал меня пальцами. Вставил себе в уши резиновые трубочки, послушал что-то в груди, а потом спросил:

— Так это ты и есть тот самый Дануц?

Я молчу. А он расспрашивает:

— Кем будешь, когда вырастешь?

Не отвечаю.

— Почему молчишь? — не отстает усатый.

— Он еще толком не знает… — грустно говорит мама. — Наверно, не думал об этом.

— Не может быть, — возражает доктор. — Мальчики рано начинают мечтать. Вот девочки, те позднее, и каждая хочет стать киноактрисой или балериной… А мальчики, еще в школу не ходят, а уже почти все — космонавты, летчики…

Доктор тяжелой ладонью гладит меня по голове, теребит за волосы и продолжает допрос:

— Так кем же — космонавтом?

Я давно мечтал стать чабаном, как дедушка Танасе. Выгнать бы в степь отару, вынуть из торбочки дудку и…

Хотелось сейчас же, прямо при докторе запеть дедушкину песню, но я упорно молчу. А то еще скажет: «Смотри, пожалуйста, плавать не умеет, а песни распевает…» Пусть уж лучше будет, как мама сказала.

— Не знаю. Еще не знаю, — бормочу я себе под нос.

— Неужели ты не умеешь мечтать? — стыдит меня доктор.

— Не умею…

Я ужасно хочу, чтобы доктор поскорее ушел, но он не торопится — подсаживается к столу, за которым я готовлю домашние уроки, что-то пишет на небольшом листке бумаги, а потом говорит маме:

— Все обойдется, только пусть принимает таблетки три раза в день. Ребенок очень переволновался, испугался и простудился…

Что это он меня все время ребенком называет? А сам про космонавта говорит. Вот опять садится на стул возле моей кровати, гладит по голове и уверенно произносит:

— Обязательно будешь моряком!

Я сгораю от стыда.

— Капитаном дальнего плавания! — и похлопывает меня по плечу.

Не такой уж я недотепа — понимаю, что доктор смеется надо мной. И вместо того чтобы сказать усатому, что я хочу стать чабаном, шепчу:

— А плавать все равно научусь…

— Конечно, научишься. Какой же это капитан, который не умеет плавать!

«Стре-ке-ке» — это сорока трещит на дереве. Качнула ветку — посыпались, застучали орехи. Я вижу ее — стоит, переступает с ножки на ножку, словно на двух тонких черных прутиках.

О чем трещишь ты, птица?

Скучно лежать, когда на дворе солнечный день и осыпаются орехи. Скоро придут из школы мой друг Георгице и Лену́ца…

Вот и они — легки на помине.

Сорока стрекотала — гостей увидала.

Стук-стук в дверь…

— Заходите!

Так я и думал — Георгице и Ленуца.

Они живут на нашей улице и ходят всегда вместе. У Ленуцы в руках белые астры. Зачем они ей? Сегодня же не первое сентября… Если несла цветы в класс, то почему же не оставила там? А может, что-нибудь стряслось — не было уроков?

Переступив порог, Георгице останавливается и молчит, а Ленуца тихо говорит:

— Здравствуй, Дануц.

— Здравствуйте! — Я нарочно кричу так громко, что саднит в горле. — Садитесь!

Ленуца ищет вазу, чтобы поставить астры. Теперь мне ясно, что с цветами приходят на день рождения или когда навещают больных.

— Отнеси на кухню. Правда, я больше люблю васильки!

— Поэтому и кричишь?.. — усмехается Ленуца.

— Не кричу, а говорю.

На какое-то мгновение девочка колеблется. В это время на пороге появляется мама. У Ленуцы от волнения на щеках выступает яркий румянец.

— Это вам, тетя Феодосия, — и она протягивает цветы.

— Спасибо, — слегка склонив голову, благодарит мама. — Видите, милые, Дануц еще хворый…

— Прямо сейчас и помру! — сержусь я на маму.

— Если бы еще какая-нибудь корь или грипп, а то — просто простыл на Днестре.

Я отворачиваюсь лицом к стене и искоса посматриваю на верхушку орешника. Сорока уже улетела.

Пусть говорят что хотят — буду нем как рыба.

— Посидите, ребята, потолкуйте о чем-нибудь, — приглашает мама гостей, а сама выходит из комнаты.

Я делаю вид, что заснул.

Гости тихо сидят около моей кровати. На столе звонко тикают часы.

Зажмурив глаза, я стараюсь представить себе Ленуцу. Над ушами у нее торчат две смешные косички, словно овечьи хвостики. В них вплетены два шелковых бантика, похожих на бабочек-капустниц. Лицо у Ленуцы смугловатое, а глаза зеленые, как неспелые виноградинки. На ней школьная коричневая форма, белый фартук, а сверху наброшена вышитая безрукавка с пестрыми кисточками.

Я вижу Ленуцу Мала́й даже с закрытыми глазами. Но зачем она сдалась мне — такое зельечко? Подумаешь, соседка! Воображала, да и все тут! Задается, хотя совсем и не отличница! Вот, например, в прошлом году весь наш класс не мог решить одну задачку, а у нее случайно получилось — сразу же задавака тянет руку. А я так не поступил бы, если со всеми, так до конца… Да еще к тому ж она и изрядная ябеда.

Однажды я разбил мячом окно в школьной мастерской. Она увидела, подходит ко мне и говорит:

«Признавайся сам учительнице, а то я скажу».

Я погрозил ей кулаком — она смеется.

«Послушай, Ленуца», — говорю я и прячу руку в карман.

А она в ответ показывает мне два кулака:

«Ударишь?»

«Да нет!»

«Почему грозишься?»

«И даже не думаю — просто хочу тебя попросить…»

«Проси не проси, все равно скажу учительнице, потому что для твоего дурацкого мяча есть футбольное поле».

«Ну и говори, если ты такая ябеда. Только лучше не сегодня, а завтра».

«Почему завтра? Разве что-нибудь изменится?»

«Конечно, не изменится, но все-таки лучше завтра…»

«Ладно», — покосившись на разбитое окно, соглашается Ленуца.

После уроков я задержался в школе. Как только разошлись учителя, я побежал в мастерскую и измерил линейкой раму. Дома в старом отцовском ящике нашел алмаз, вырезал стекло, а под вечер с молотком да с гвоздиками прокрался в мастерскую и застеклил окно. Получилось еще лучше, чем было. На следующий день в школе встречаю Ленуцу:

«Ну что же ты не наябедничала?»

«Не хочу…»

«Почему? Ты же пионерка и должна говорить правду».

А она в ответ:

«А ты что, не пионер, что ли? Признайся сам!»

«Если не скажешь — не возьму к дедушке Танасе».

«Ну и не надо. Он сам придет в школу. Все равно я ничего никому не скажу».

Вот хитрая. Наверное, пришла раньше всех и увидела, что окно застеклено…

Зажмурив глаза, снова вижу ее лукавую усмешку и на щеках две ямочки. Такие бывают только у хитрых людей.

И на что мне сдалась эта Ленуца? Зачем-то притащила астры, как будто они у нас под окнами не растут?

Я гоню от себя образ хитрой лисички и хочу видеть своего лучшего друга Георгице. Он отличный парень, здорово играет в футбол и всегда левым крайним. Когда мы встречаемся с Василештами, у нас в селе только и слышно: «Георгице! Георгице!» У него мяч словно привязан к ноге, да и бегает быстрее ветра. Скройся с глаз моих, Ленуца, я хочу видеть только своего друга! Замечательный парень!.. Стоит повернуться на кровати — и вот он, рядом. Нет, лучше сначала представить себе его лицо — русые волосы спадают на лоб, глаза черные, как переспелая черешня, нос смешной — картошкой. Но вот странно — почему-то он видится мне не так ясно, как Ленуца. Потом вместо Георгице вижу виноградники, что раскинулись на холмах за селом, темно-зеленые в медном свете заходящего солнца. А пониже — домик дедушки Танасе. Под гранитной скалой катит свои волны Днестр… Как вспомню — по спине мурашки бегают.

Идите своей дорогой, гости мои дорогие, я болен, я сплю. И они верят, что я заснул. Шепчутся, а я прислушиваюсь к их тихим голосам.

— Это хорошо, что он спит, — говорит Георгице. — Ведь тонул на самом глубоком месте. Я ни разу туда не заплывал, сторонюсь. Отец рассказывал, что во время войны там опрокинуло лодку с солдатами…

— А тот, с украинского берега… Говорят — пионер… — восторженно шепчет Ленуца.

И мне делается легче, я даже начинаю немного гордиться собой: в самом деле — не в луже тонул, а на стремнине, где бурлит ледяная вода, где даже лодка с солдатами перевернулась… Но тут начинает мучить другой вопрос: кто же это был с того берега?

— Пойдем, пусть Дануц отдыхает, — слышу я голос Ленуцы и понимаю, что она уже встала.

А Георгице еще сидит. Но вдруг дверь распахивается, и, побрякивая посудой на подносе, входит мама.

— Сейчас, дети, будем обедать. Может быть, и ты поднимешься, Дануц?

Я решил молчать и слушать, что будут обо мне говорить гости с мамой, но она стянула одеяло с моей головы и сказала:

— Вставай, Дануц! Как не стыдно: к тебе пришли, а ты — под одеялом.

Придвинули к кровати столик. На нем румянились плачинты[5], кернецеи[6], разрезанный на ломтики арбуз и компот.

— Кушайте на здоровье, — ласково говорит мама.

А я вспоминаю огромного сома, который утащил дедушкину удочку. Молчу, а в голове шумит, шумит.

За обедом Георгице рассказывает о школе, о том, что в библиотеку привезли много интересных книг, что на уроке русской литературы проходили стихи Пушкина, а по молдавской — задавали выучить стихотворение Васи́лэ Алекса́ндри «Плуги».

начинает читать вслух Ленуца.

Понемногу я начинаю забывать о своей беде.

— А Ни́ке Стежа́ру хвалится, что может три раза подряд переплыть Днестр, туда и обратно. Но он просто болтает, — вспоминает Георгице хвастунишку Нике.

А мне от этих слов не легче. Нике Стежару способен любое наплести, но он в Днестре не тонул.

— У тебя что-то болит? — пристает ко мне Ленуца.

— Болит! — грубо отвечаю я и тяжело опускаюсь на подушку.

— Поправляйся, Дануц. Мы будем к тебе приходить, — обещает девочка.

— Нужна ты мне очень, лисичка, — бормочу я себе под нос.

Хотел было задержать Георгице, чтобы узнать, когда наши будут играть в футбол с ребятами из Василештов, да передумал — какой теперь из меня игрок.

4

Отец убирает комбайном кукурузу. Он у меня строгий, пустых разговоров не любит. Зашел к доктору, спросил о моем здоровье. Тот сказал, что скоро мне можно будет пойти в школу.

Не переодевшись после работы, отец заглянул ко мне в комнату, высыпал на столик горсть шоколадных конфет и пошутил:

— Это все на одном кукурузном стебле уродилось, вместо початков.

Я усмехнулся. Люблю, когда отец шутит, у него тогда как-то по-особенному светятся глаза. Но такое случается редко. Вот и сейчас снова нахмурился.

— И чего тебя понесло на Днестр?

— Рыбу ловил…

— Рыбу… Из тебя такой же рыбак, как из меня скрипач. Лучше бы в учебники заглядывал. Алгебра, брат, дело не шуточное.

Когда отец говорит о школе, он почему-то всегда вспоминает одну только алгебру. Наверное, она ему кажется особенно трудной и непостижимой.

Я помалкиваю.

— А того парня, который тебя из воды вытащил да на берегу отхаживал… Того парня с яблунивского берега ты знаешь?

— Я не видел его. Только издали. Когда стоял с удочкой на мостках, какой-то парень в белой рубашке и с красным галстуком сидел на том берегу под ивой и читал книжку.

— Вот это молодец! В такую быстрину… Спортсмен! Поправишься — найди его. Надо поблагодарить, — задумавшись, проговорил отец.

— Найду!

— И делай гимнастику. Доктор сказал: уже можно.

— А я уже делаю.

— Ну и хорошо… Завтра с рассветом я снова еду на уборку кукурузы, может быть, еще какой-нибудь початок с конфетами попадется. — Он невесело усмехнулся и пошел умываться.

Что же это за парень с яблунивского берега? В каком классе учится? Как его найти? Он свое дело сделал и теперь, как обычно, ходит в школу. Скромный, наверно… Не хвалится на всех углах, что спас утопающего. Если бы не был скромным, постоял бы на нашем берегу, подождал, пока я приду в себя и стал бы рассказывать, как увидел меня среди волн, как тащил за волосы. Нет же, сразу побежал к парому, мол, книжку там в траве забыл. Наверное, очень интересная книжка… Вот если б Нике Стежару спас кого-нибудь — шума на целый год хватило бы. А мой спаситель, должно быть, признался только дома и то потому, что не успел обсохнуть — дело-то было к вечеру… Обязательно надо найти этого спортсмена. Можно ведь ничего и не говорить, а только крепко пожать руку! Найти… Но как? На том берегу у меня знакомых нет. Как-то побывал я там с дедушкой Танасе. Он тогда на крыльце колхозной конторы с кем-то разговаривал по-украински, а я стоял в стороне, мало что понимая. Да еще дважды ездил на пароме. В яблунивском ларьке продается мороженое — одиннадцать копеек вафельный стаканчик. А у нас такого ларька нет, надо ехать на автобусе до самых Сорок[7]… Никого на том берегу я не знал… Купил мороженое да обратно на паром. Хорошо еще, что русский язык изучают и у нас в школе и в Яблунивке: «Дайте мне мороженое…» По-нашему, по-молдавски — «ынгецатэ» — слово коротенькое, а скажешь «мороженое» и как будто продлишь удовольствие. Я уже знаю, как это звучит по-украински. Какая-то девочка с того берега стояла в очереди, сразу за мной, и я слышал, как она сказала «морозиво». Тоже красиво. Вот поправлюсь, попрошу у мамы денег и переправлюсь в Яблунивку. Может же случиться такое, что мой спаситель вместе со мной будет покупать мороженое и узнает меня… Юные следопыты по клочкам истлевших писем и пожелтевшим фотокарточкам разыскивают без вести пропавших, а тут живой человек, пионер, школьник…

Приподнимаюсь на кровати. В окно мне видна Яблунивка и то место, где на голом холме стоят три высокие сосны.

Я уже подтягиваюсь на турнике, который смастерил отец. Довольно валяться. Уже второй день я хожу в школу. Ленуца, конечно, говорит: «Отстал». А я заранее решил несколько задачек по той самой алгебре, о которой так часто напоминает отец. В школе о моем приключении на Днестре никто ничего не говорит. Но я-то знаю, что ребята не забыли — просто наш классный руководитель Иля́на Григорьевна попросила не бередить больное. А боль эта во мне сидит, шевелится. Когда-то сказочную Пажеройку боялся, потому и плавать как следует не научился. Конечно, смешно. Будущей весной уж постараюсь научиться. Доктор сказал: «Будешь капитаном дальнего плавания…» А я все-таки хочу быть чабаном, как дедушка Танасе, или же военным, но они овец не пасут. Тогда попрошусь в моряки, буду стараться, может, и стану капитаном… Моря, океаны. Все это так, но как мне отыскать моего спасителя?

Подтягиваюсь на турнике:

— Раз, два, три…

Вспоминаю про могучего Фет Фрумоса из сказки: «На трех парах волов привезли эту железную булаву, он подошел, поплевал на ладони…»

— Четыре, пять…

«Закинул булаву на плечо и пошел зелеными кодрами к пещере двенадцатиголового змия вызволять Иля́ну Косынзя́ну[8]…»

— Шесть…

— А мой Ионике — семь раз может! — раздается внезапно за моими плечами голос Ленуцы.

Ну что за девчонка! Всю сказку испортила. Я про Фет Фрумоса думаю, из последних сил на турнике выжимаюсь. А она…

— И я — семь!

— А мой Ионике — восемь! — это она своим братом девятиклассником бахвалится.

У меня слабеют руки. Чувствую — больше не могу. Спрыгиваю на землю, принимаю боксерскую стойку и сурово говорю Ленуце:

— Ну ладно, Ионике может восемь, а ты сколько? Иди, подсажу, поглядим, сколько ты?

— Я — девочка!

— Ну и что из этого?

— Могу связать шерстяные чулки, вышить безрукавку.

— Я тоже много чего умею… А знаешь, сколько девчат занимаются спортом? Даже в нашем колхозе.

— А ты не умеешь плавать. Тонул в Днестре!

Меня словно кипятком ошпарили. Хотел было кинуться на Ленуцу с кулаками, но сдержался — все-таки девчонка.

— Зачем пожаловала?

— Хотела позвать тебя в школу.

— Я подожду Георгице. Иди сама.

А она смотрит на меня своими зеленоватыми глазами:

— Я тоже подожду.

— Девчонки ходят с девчонками, а ребята с ребятами. Позови Ану́цу, Аури́ку, Мариору!

— Они далеко живут. А ты вот скажи, кто тебя навещал, когда ты болел?

Подумаешь, ну была несколько раз, рассказала, что проходили в школе — нашла чем попрекать! Настоящий пионер будет молчать о своем хорошем поступке, как парень с того берега. Да и что с ней говорить? Липнет, как смола! Толкнуть бы ее — иди, мол, к подружкам, какое мне дело, что они живут далеко… Толкнул бы, но ее отец дружит с моим, он шофер, тоже возит кукурузу, а ее брат Ионике, лучший нападающий нашей футбольной команды. Ладно уж, пусть плетется за нами, пусть попрекает, что не умею плавать — посмотрим будущим летом…

— Подбери на дворе орехи, пощелкаешь на переменке.

— В школе нельзя сорить! — сурово отвечает Ленуца.

Эх, если б не ее отец да не Ионике…

В это время прибежал Георгице. Я быстро позавтракал, сложил учебники и тетрадки в ранец — и мы пошли втроем. По дороге Георгице рассказывал про своего щенка Негру́ца, как он встает на задние лапы, как умеет лаять по приказу, а на школьном дворе, когда Ленуца, встретив подружек, отстала, Георгице шепотом спросил меня:

— Дануц, ты до сих пор не узнал о том парне?

И как раз в этот момент прозвучал звонок на урок. Мы едва не опоздали.

5

— И тогда выковали кузнецы тяжеленную саблю из чистой стали. Рано на рассвете пришел Фет Фрумос в каменную кузницу, взял ту саблю в правую руку и взмахнул ею над головой, да так, что понесся вихрь с пламенем, загрохотал гром с молнией. «Уж больно легка, — молвил, — такой саблей не врага воевать — крапиву косить».

Тихо в полях и холмах, только слышно, как по долине журчит ручей. Полная луна притаилась у вершины молодого абрикоса — тоже хочет сказку послушать. В широком загоне спят овцы. По всей округе замерли виноградники, будто и они внимают дедушке Танасе.

Георгице смотрит на пламя, на его лице пляшут золотые зайчики. Возле ног сидит смешной вислоухий Негруц.

Ленуца прилегла на коврике, оперлась на локти — замечталась. Я сижу рядом с дедушкой, потому что он мой. В руках у меня мешалка, которой я время от времени помешиваю мамалыгу, чтобы не пригорела.

Сказку о Фет Фрумосе мне рассказывали и мама, и бабушка, и дедушка Танасе, но всегда богатырю выковывали железную булаву, а не стальную саблю. Не утерпел — переспрашиваю:

— Дедушка, это сказка про Фет Фрумоса, правда?

— А как же… — тихо, словно речь идет о чем-то очень таинственном, говорит он.

— Почему же они ковали саблю?

— Цыц! Не перебивай! — сердито говорит мне Ленуца.

И я продолжаю слушать.

— И тогда кузнецы из новой стали выковали ему другую саблю, потяжелее да подлиннее. И пришел он во второй раз снова на рассвете. Взял саблю в правую руку, взмахнул ею над головой, подкинул к небу и, поймав, молвил: «Легка сабелька, братья мои, умельцы-кузнецы, с такою не врага воевать, а гайдуцкий жок[9] танцевать!»

Дедушка Танасе не спешит. Да и мы домой не вернемся, переночуем в колыбе. Мамалыга еще бурлит в котелке, а в ведерке со студеной ключевой водой стынет свежая брынза.

Старик смотрит на восток, за Днестр, где на холме виднеются три высокие сосны. Должно быть, обдумывает продолжение новой сказки, вспоминает что-то.

— И снова кузнецы-молодцы заваривают новую сталь и куют на наковальне богатырскую саблю три дня и три ночи. От ударов их молотов гудит земля, а бояре-богатеи да капиталисты дрожат от этого страшного грома. И приходит Фет Фрумос рано-раненько и говорит: «Давайте, умельцы-кузнецы, саблю!» Втроем взялись могучие кузнецы, кряхтят и охают, а поднять ее с наковальни не могут. И тогда сам он поднял ту саблю богатырской рукой и понес ее из каменной кузницы. Взмахнул раз — могучий ветер поднялся, взмахнул другой — гром загремел, взмахнул в третий раз — молнии ударили и горы Карпатские эхом отозвались. «Вот эта подходит!» — сказал богатырь. Свистнул трижды — и из кодров зеленых прискакал белогривый скакун, жаркими углями вскормленный, ярким огнем напоенный. Из ноздрей — пламя, а из-под копыт — искры летят. И вскочил на коня отважный богатырь, а конь взлетел на высокую скалу, что над Днестром-рекою нависла, а оттуда — на украинский берег, там как раз Октябрьская революция шла. А тем Фет Фрумосом был…

— Григорий Иванович Котовский, — подсказываем мы хором.

— А дальше, дедушка, — не терпится мне.

— А я сразу догадался, что это про Григория Ивановича, — хвалится Георгице.

— Ну, если так, то сам и рассказывай дальше… — усмехается дедушка.

— Не могу.

— Почему же? Неужели не учили историю?

— Про Котовского знаю. Григорий Иванович — герой гражданской войны, громил белых панов под Киевом, Юденича — под Петроградом, был отважным и сильным…

— Это все верно, но если не умеешь рассказывать, лучше молчи, — останавливает его Ленуца и, заглядывая дедушке в глаза, спрашивает: — А самого Григория Ивановича вы видели?

— Я тогда самым молодым был в его кавалерийской бригаде. Однако, видел, Ленуца, и даже разговаривал с ним.

— Какой же он? — спрашивает Георгице.

— Такой же, как на фотографии, и такой же, как в сказке. Но пора за малигу́цу[10] приняться да и брынза уже холодная.

— Нет, еще расскажите, — прошу я дедушку и смотрю на луну, которая уже взобралась на ветку абрикоса. — Глядите, вон и луна прикатилась послушать сказку.

— Да, Дануц, луна видела, как мы громили банды Петлюры, Махно, Тютюнника, Антонова. Своими лучами она серебрила саблю Котовского… Однако я что-то очень заговорился, а морить голодом вас не имею права — вы же мои гости.

Нет ничего более интересного, чем дедушкина сказка при свете полной луны, когда сказку эту слушают даже далекие виноградники, оранжевая от спелых плодов и отблеска костра морель, высокая чабанская колыба, задумчивый Георгице и зеленоокая Ленуца.

Нет ничего более вкусного, чем хорошо поджаренная мамалыга с брынзой, да еще когда ее ешь возле чабанской колыбы.

— Возле трех сосен, что видны отсюда, — рассказывает дедушка за ужином, — бились мы на саблях с польскими панами, которые напали на Украину и дошли до Днестра. За тем холмом белым-бела цвела тогда гречиха, словно снег среди лета выпал. На нас неслась вражеская кавалерия — тьма-тьмущая. И первым ворвался в ее ряды сам Григорий Иванович. Паны валились с коней, как снопы от могучего ветра. Там, за Яблунивкой, и мне довелось… Одного саблей, другого… Ну и ранили меня. Давно это все было, а будто вчера… — вздохнув, повторил дедушка.

— Рассказывайте, — просит Георгице.

Но дедушка при свете луны смотрит на свои часы и говорит как будто бы совсем другим голосом:

— Хоть завтра и воскресенье — выходной, но я ваш школьный порядок хорошо знаю. Поужинали и в колыбу. Там есть два одеяла и кожух. Ленуца — ляжет в уголке, а вы, герои, около стола. Сена хватит для всех.

Я долго прислушиваюсь, как в долине журчит ручеек, думаю об отважном Фет Фрумосе и могучем Катигорошке из украинской сказки. Должно быть, на том берегу Катигорошком с огненной саблей называют Николая Щорса…

А дедушка Танасе все еще не ложится, ходит вокруг загона, сторожит овец.

6

После уроков всем классом отправились в поле. Вез нас на грузовике Ленуцин отец.

Совет нашей пионерской дружины решил помочь колхозникам собирать виноград. О поездке мы знали еще с вечера и приготовили спортивные костюмы. С нами ехали старшая пионервожатая Лариса Ивановна и классный руководитель Иляна Григорьевна. Пионервожатая сидела вместе со всеми в кузове, а учительницу Ленуцин отец пригласил к себе в кабину. Ленуца ничего не говорила, но потому, как она усмехалась и поглядывала на нас, было видно, что девчонка гордится своим отцом-шофером. Только подъезжая к винограднику, она сказала:

— Наша машина может и виноград перевозить.

— Задавака… Мой отец — комбайнер и то я молчу.

Пока Ленуца болтала с подругами, мы с Георгице удрали от нее подальше и выбрали для работы два ряда виноградника.

— Это — «алиготе», — сказал Георгице.

— Здесь весь виноградник одинаковый, сажают ведь только один сорт.

— Вот здорово, — задумчиво проговорил мой друг. — Надо же — простой прутик, потом — лоза, листья. Сначала ягоды кислые, а пройдет время — сладкие, — и кинул несколько штук себе в рот.

Георгице не такой болтливый, как Ленуца, он любит больше думать. Да и мне за работой было не до разговоров.

Я думал о Яблунивке. С виноградника была хорошо видна Заднестровщина. Справа от трех сосен — поле кукурузы, слева — пашня, по которой трактора тащили за собой сеялки. Была жаркая пора — шел сев озимых. А ниже сосен я разглядел голый пологий холм. Вот где отлично мог бы расти виноград. Почему же яблунивские не сажают его там? Кругом сады — яблони, груши, а виноград… Захочет кто-нибудь полакомиться, надо идти в ларек. А если вовремя не привезли… Я смотрю: весь холм ниже сосен залит солнцем. Переехать бы на пароме, зайти в колхозную контору и посоветовать: «Посадите на этой солнечной стороне виноград». Нашелся умник! Подумать только — шестиклассник дает советы яблунивским колхозникам, будто они сами не знают, что сажать и сеять на своих полях, будто у них нет своего агронома. Еще скажут: «Вот так дурачок из Григорештов!» А может, зайти в школу и посоветовать пионерам, пусть бы они на солнечной стороне под соснами… Виноград ведь любит солнце. Нет, не пойду — они тоже засмеют. А вдруг я случайно встречу там своего спасителя и он скажет: «Ты сперва плавать научись, а потом уж…» Ну и пусть! Может быть, только так мне и удастся разыскать его, ведь я же обещал отцу найти парня. Эта мысль не покидала меня до самого вечера. Но как же мне выбрать удобное время, чтобы не прогулять уроков? Занятия у нас и в Яблунивке начинаются рано утром, а в воскресенье никого нет. Остаются только будни.

Такая возможность выпала в среду, когда вместо пяти уроков у нас было только четыре. Заболел учитель зоологии, нас отпустили по домам. И я подумал: уж если переправляться через Днестр, то как не полакомиться мороженым. Осень стоит теплая, в Яблунивке его, наверное, еще продают. Надо быстро вылететь из класса, рвануть домой, бросить ранец и взять у мамы семнадцать копеек — одиннадцать на мороженое, шесть на билет туда и обратно. Но тут, как на зло, мамы нет дома. Ну что делать — без мороженого обойдусь, но как без денег переправиться на тот берег? Я заглянул в ящик стола, туда-сюда — маминого кошелька нигде не видно. Одолжить у соседей — времени нет: дорога каждая минута. Из яблунивской школы все могут уйти. Ладно, как-нибудь проскочу! Бегу к парому. И вдруг — вот неожиданность — возле тропинки в траве лежит бутылка из-под минеральной воды. А стоит она как раз двадцать копеек. Это вафельный стаканчик мороженого да еще девять копеек сдачи. И ларек, где принимают посуду, тоже по пути. Хватаю бутылку, сворачиваю к ларьку — и теперь уже в моем кармане целых двадцать копеек. Во рту ощущаю прохладную сладость. Нет, не буду тратить деньги на переезд… Как-нибудь зайцем проскочу!

Паромщик дядя Некула́е стоит возле толстого каната, собираясь отчаливать. Я легким ветерком прошмыгнул на паром и примостился среди старушек, которые расселись на лавке с корзинами на коленях.

Мужчина в шляпе, с портфелем в руке, сидевший с краю, строго посмотрел на меня:

— Чего так мчался? Все равно паром быстрее не пойдет, — сказал он по-молдавски.

Я промолчал, мне не до разговоров.

Но меня заметил и дядя Некулае. Разогнав паром, он поманил к себе пальцем. Делать нечего — надо идти…

— Ты Дануц Александров?

— Да, дядя Некулае.

— Куда путь держишь?

— На тот берег.

— Зачем?

— Мне надо.

— А у матери спросил разрешение?

— Ну а как же… — обманываю я его.

— Тогда бери билет.

Почему-то именно в эту минуту мне еще сильнее захотелось мороженого. Нет, все равно как-нибудь проскочу!

— Да у меня ни копейки…

— Значит, у матери не спросился — она бы дала на билет. Вместо того чтобы делать уроки, катаешься на пароме. Без билета не пущу на берег, назад привезу. Покупай, говорю! — И он насупил страшные, косматые брови.

— Не на что… — отвечаю жалобно.

И тут подходит к сердитому паромщику тот самый мужчина в шляпе:

— Пусть едет, я за него заплачу.

Какой позор — за меня будет платить чужой человек! Я уже готов отдать деньги, только очень неловко перед паромщиком, ведь я жаловался, хныкал, что нет ни копейки.

— Не надо, — говорю я дядьке в шляпе, — если б я смог для вас что-нибудь сделать, тогда…

— Может, когда-нибудь кому-нибудь поможешь, — говорит мужчина, беря мне билет.

Я боюсь посмотреть ему в глаза, а он по-дружески расспрашивает, в каком классе учусь, кто у нас директор школы, кто учитель молдавского языка. Теперь я говорю правду — все как есть.

— А что вы проходите по молдавской литературе?

— «Воспоминания детства» Ио́на Кря́нге.

— А по русской?

— Льва Толстого.

— Это хорошо! — одобрительно говорит мужчина, но мне все равно как-то не по себе.

— Давайте я понесу ваш портфель, — предлагаю я, когда мы сходим с парома.

— А-а-а… Это ты за билет, что ли? — усмехается он. — Ну что ж, понеси!

— Вам далеко идти?

— В школу.

— Вы — учитель?

— Учитель. А как тебя зовут?

— Дануц.

— Красивое имя. По-украински — Дани́лко.

— А разве вы не молдованин?

— Нет, по-молдавски сам научился говорить. Очень красивый язык. Куда же ты спешишь, Дануц?

Но я не хочу признаться учителю. Сначала решил было сказать, что тороплюсь к родным, но вовремя прикусил язык. В Яблунивке учитель всех знает. И я не задумываясь выпалил:

— В ларек.

Вот тут-то я и попал.

— Ведь у тебя нет ни гроша. С пустым кошельком в ларек не ходят, Дануц.

— Я только хотел посмотреть, продают ли еще мороженое, а потом…

— Никогда не обманывай. Лучше скажи, что прогулял уроки, хотел покататься на пароме.

Чувствую, как у меня от стыда начинают гореть уши. Дома все казалось так просто: зайти в яблунивскую школу и предложить пионерам посадить виноград на солнечной стороне холма. Правда, могут и засмеять, но я бы их убедил, и мы все вместе пошли бы к трем соснам. А тут, вот как получилось — попался на глаза учителю из яблунивской школы. Теперь встретит в коридоре: «Ты к кому, Дануц? Что тебе тут надо? Ты же спешил в ларек?» Эх… И все-таки мне хотелось вблизи посмотреть на яблунивских пионеров. Я подошел к школе, стал под акацией возле водопроводной колонки и стал ждать. Ученики не скоро высыпали на улицу. Младшие бегали наперегонки, толкались совсем как наши, размахивали ранцами и портфелями. Постарше, наверное, девятиклассники, шли не спеша. Я внимательно разглядывал лица ребят — никто не был похож на моего спасителя. Я надеялся, что он сам узнает меня и заговорит. Не может не узнать — он же насмотрелся на меня, когда на берегу делал мне искусственное дыхание.

Мимо пробежали малыши, прошли старшеклассники. И никто меня не замечал. У каждого — свое. Кому какое дело, что под акацией стоит какой-то парень? Ну и пусть стоит… Сделать бы что-нибудь такое, чтобы привлечь к себе их внимание… Кинуть бы камень в собаку… Дадут подзатыльник — и на том кончится: чего хулиганишь в чужом селе?

Все ребята разошлись. Улица опустела. Теперь мне можно было идти в ларек за мороженым, из-за которого я хватил столько хлопот на пароме. Но вдруг меня осенила совсем иная мысль: «За мороженым я еще успею, а вот холм с тремя соснами видел лишь издали. Так почему бы не сходить туда? Взять там горстку земли и показать дедушке Танасе? Он скажет, будет ли расти на этой земле виноград и какие нужны удобрения. А потом… Когда придет весна, выпросить у наших виноградарей чубуков лучшего сорта и посадить. Пусть растет, пусть дает богатый урожай на яблунивском берегу. Все это проделать незаметно. Так же, как и я не знаю, кто вернул меня к жизни, пусть и яблунивцы не знают, кто посадил виноград. Занятый такими приятными мыслями, я совсем забыл о мороженом и поспешил за село.

Там было пусто, не паслись даже телята. Правда, на улице, около большой крайней хаты, покрытой новым шифером, девчушка училась скакать через прыгалки, которые все время путались, цеплялись за туфельки. Я решил поговорить с ней и спросил:

— Штий молдовенеште?[11]

— Хи-хи… — засмеялась она, показав щербину на месте передних зубов.

Я понял, что она не знает молдавского и спросил по-русски:

— Как тебя зовут?

— Га́ня.

— В школу ходишь?

— Хожу.

— В какой класс?

— В первый.

— Скажи мне, Ганя, кто из ваших ребят лучше всех плавает?

— У нас все мальчики лучше всех плавают. Хи-хи…

Я понял, что наш разговор ни к чему не приведет. И действительно, откуда может знать спортсменов эта щербатая малышка.

Холм был крутой. Я задохнулся, пока добрался до сосен. Деревья шумели над головой так, будто кто-то сыпал золотое просо. На стволах — кора толстая, потрескавшаяся, как отвалы целины, а на ветках — нежная, коричневая. Я потрогал ствол каждой сосны. На ладони осталось что-то липкое. Глянул — прозрачная смола. Она пахла приятной свежестью. На соснах — мелкие зеленые иголки. Высохшие — рыжеют и опадают. Так вот они какие, кодры, про которые рассказывают в сказках и дойнах. А как будет прекрасно: виноградник под тремя соснами. Задрав голову, я смотрел на густые вершины, слушал сосновый шум, и мне казалось, что это не белые облака плывут по чистому небу, а плывет земля с тремя высокими соснами и вместе с коричневыми стволами плыву и я.

С холма я посмотрел на правый берег Днестра и впервые издали увидел родное село. Оно утопало в абрикосовых и яблоневых садах, вокруг него на холмах зеленели виноградники. Заметил я и колыбу дедушки Танасе, похожую на островерхую смушковую шапку…

Теперь я могу сказать, что познакомился с тремя соснами и побывал на том самом поле, где громил белых панов Григорий Иванович Котовский. Да, именно здесь я должен посадить виноград.

Нехотя спускаюсь вниз. На солнцепеке растет ковыль. Нахожу местечко, где травы меньше, беру несколько горстей земли, завязываю в носовой платок и прямиком к яблунивскому ларьку.

7

Всю зиму я не забывал про холм с тремя соснами. Расспрашивал многих, как срезать, высаживать и ухаживать за чубуками. С нетерпением ждал, когда сойдет снег, земля прогреется солнцем и старался лучше учиться. Долгими вечерами, когда мама готовила ужин, я изучал учебник по виноградарству. Часто мы вместе с отцом готовили уроки. Я — свои, он — свои. Отец заочно заканчивал техникум механизации сельского хозяйства. Он мог рассуждать обо всем на свете, но почему-то все мои школьные предметы называл упорно алгеброй.

— Как там твоя алгебра? Покажи-ка дневник!

Я раскрывал дневник и клал перед ним. Отец долго рассматривал его, не спеша расписывался и говорил:

— Смотри, алгебра — дело необходимое. Видишь, как я на старости лет мучаюсь. Сейчас еще ничего, а подрастешь — увидишь, какие появятся машины. В белом халате на комбайне станешь работать…

— Пойду в чабаны… — тихо признавался я.

— Там тоже без алгебры не обойтись.

О своей мечте разбить виноградник под Яблунивкой я не сказал никому, даже Георгице, хотя он и не болтун. Может быть, ничего и не выйдет — тогда не избежать новых насмешек. Нет, не отступлюсь, сто раз заново примусь за работу, а все-таки посажу! Иногда я сердился на своего спасителя: мог бы он переправиться через Днестр и поинтересоваться, как себя чувствует спасенный… И сразу ловил себя на мысли, что зря обижаюсь… Может быть, он приезжал, откуда я знаю… Может, видел, как я иду в школу, бегаю по улице. Яблунивцы часто ездят в наш Дворец культуры, в кино и на концерты. Но он не подойдет же ко мне и не скажет: «Слушай, Дануц, это я тебя спас…»

Я корпел над алгеброй и все время думал о своей «ботанике», которой должен был заняться этой весной.

Дедушка Танасе посмотрел на землю, которую я привез в платочке, размял ее пальцами и сказал:

— Земля как земля — наша. На ней виноград, морель и даже клубника будут расти.

Потом стал расспрашивать меня, откуда эта земля, зачем я положил ее в платок и почему интересуюсь виноградом.

Я коротко ответил:

— Это тайна.

— Тайна от меня?

— Даже и от вас.

— Ну и выдумщик. Может быть, ты надумал зимой виноград на окне вырастить, чтобы Восьмого марта угостить маму свежей кистью?

— Угу, — промычал я, отделываясь от расспросов.

— Виноград любит жаркое солнце, а зимой какое оно… Но попытайся. Человеку все нужно знать, — произнес серьезно дедушка.

А Восьмого марта не забыл спросить:

— Ну как, Дануц, угостил маму свежей гроздью?

— А как же! Я подарил ей гроздь вербовых сережек, которые распустились на реке.

— А виноград?

— Ничего не вышло… Почки набухли и пожелтели.

— Солнце ему надо, внучек.

Я долго ждал весны, и наконец она пришла.

8

Около виноградника, который растет за нашим селом, чубуков хоть пруд пруди. Виноградари нарезают их еще осенью и присыпают влажной землей. Где-то кусты засохнут, где-то надо омолодить отдельные ряды или даже весь виноградник… Чубуков здесь хватит не только для нашего колхоза. Я знаю, что чубуки сорта «алиготе», что влажный земляной покров уже разворошили, а сторожа нет. Приходи хоть с корзиной, хоть с мешком и бери сколько хочешь.

В воскресенье, когда мои родители уехали в Сороки, я взял маленькую лопатку, корзину — и за село. Шел огородами и садами, чтобы никого не встретить, иначе начнутся расспросы — куда да зачем.

Утро выдалось теплое. Всюду пахнет весной. Где-то вдалеке уже звенят жаворонки.

Разгребаю влажную землю, которая дымится, как мамалыга в казане, набираю чубуков, а сам посматриваю за Днестр. Берег затянут пеленой тумана в две полосы. Нижняя — густая, верхняя — прозрачная, и сквозь нее видны мои знакомые сосны. Не терпится побыстрее добраться туда — разрыхлить целину, воткнуть в свежую землю чубуки.

Солнце своими лучами уже осветило верхнюю полосу, когда я возвращался из старого виноградника. И тут за огородами, как на беду, встретил Ленуцину бабушку. Разминуться с ней было уже невозможно. Пришлось поздороваться:

— Доброе утро, бабушка Со́фта!

— Доброе утро, сынок. Что это ты несешь в корзине так рано?

Она не только спросила — нагнулась и разгребла землю в корзине:

— Наверно, виноград одичал возле хаты? Надо посадить новый, надо…

И давай меня расхваливать, будто плотину прорвало.

— Ой, и молодец же ты, Дануц! Хороший парень: чуть свет — ты уже на ногах и за работу. А наша Ленуца еще спит, да и другие, кто постарше, тоже спят… Ты, как вырастешь, агрономом будешь или бригадиром. Расти большой, да будь счастлив!

Я нетерпеливо переступал с ноги на ногу — пусть замолчит поскорее. Опасался, как бы она не начала хвалить меня отцу, матери, своей внучке. Ленуциной бабушке только попадись на язык… Взяла вот и испортила мне настроение. Недаром кто-то сказал: «Если тебя хвалят вначале работы — быть неудаче». Хоть я и не верю в разные приметы, но встреча с Ленуциной бабушкой была мне не очень приятна.

Забежав домой, я отрезал ломоть хлеба, намазал его маслом, завернул в газету и сунул в карман — это обед. Я ведь предполагал работать целый день. А посадить даже небольшой виноградник — это не в футбол играть.

В этот раз деньги на паром у меня были. Иду с корзиной, прикрытой белым холстом, с лопатой в руках, как идут серьезные порядочные люди. Дядя Некулае с важным видом, как взрослому человеку, отрывает мне билет и говорит:

— Пожалуйста, прошу вас.

Даже не спросил, куда я собрался. И так видно, не кататься, не бить баклуши. В Яблунивском ларьке, должно быть, уже продают мороженое, но теперь это меня мало волновало. Я прошел мимо, даже не взглянув на ларек.

Безлюдной улицей вышел за село. Сейчас я был горд от мысли, что иду левым берегом Днестра сажать на земле Украины молдавский виноград. Хотелось как можно быстрее поставить корзину под соснами, раздеться, поплевать на ладони, взять лопатку и…

Было воскресенье, но в поле гудели трактора. Яблунивские механизаторы не отдыхали — шел весенний сев.

За холмами вовсю жарило солнце, а я пробирался сквозь туман, который казался мне густой пеленой. Я мечтал, чтобы он рассеялся днем и никто из яблунивцев не увидел бы меня за работой. Как ни говори, а я без спроса, как воришка, крадусь на поле чужого колхоза, даже другой республики. Но ведь не воровать же я иду, а сажать виноград. И все-таки без разрешения…

Я живо взобрался на холм — так воробей взлетает на крышу, держа в клюве кусочек булки величиною с него самого. Корзина с чубуками и лопатка казались мне удивительно легкими — небывалая сила играла во мне, руки рвались к работе.

Я словно вынырнул из белого моря. Вершина холма казалась выпуклым берегом, на котором стоят три сосны. Внизу было тихое море белого тумана. Из-за черной пашни выплывало солнце, брызгая лучами прямо мне в спину. Утренний воздух был приятно напоен сосной.

Мне казалось, что я Фет Фрумос, только вместо железной булавы в руках держу лопатку.

Скинув пиджак, я немного размялся, потому что в спешке забыл сделать зарядку. Хотелось даже запеть, чтобы песня с этого холма долетела до колыбы дедушки Танасе. И я запел, но тихо, побоялся, что меня услышит кто-нибудь из местных:

Корзину я спрятал за ствол самой толстой сосны, а сам с лопаткой в руках скрылся в белом море. Под ногами тихо шуршала прошлогодняя трава.

Выбрав самое солнечное место на склоне холма, я начал копать. Твердая, густо прошитая корнями целина не хотела поддаваться солдатской лопатке. Но в это утро я чувствовал себя настоящим Фет Фрумосом и думал: вот посажу виноград, развеется туман, поднимутся на холм люди и не станут его вытаптывать, потому что в это дело вложен труд. Все село удивится: кто это посадил? А я спокойно буду ходить в школу.

Тем временем туман постепенно делается прозрачным и медленно тает. Теперь мне уже хорошо видна крайняя хата Яблунивки, Днестр. Вот-вот покажется наш берег.

Глядеть по сторонам некогда. Взялся за дело — работай! Начинают ныть руки, но это с непривычки. Передо мною уже лежит рыжеватая, переплетенная корнями, вскопанная земля. Всего-то на несколько чубуков, а солнце уже настигло меня за холмом. От утреннего густого тумана остались одни воспоминания.

Именно тогда, когда я нагнулся, чтобы достать камень, заскрежетавший под лопаткой, кто-то крепко схватил меня за плечо. Я испуганно оглянулся. Надо мной стоял широкоплечий мужчина в очках, с записной книжкой в нагрудном кармане.

— Что ты тут делаешь? — спросил он сурово.

Я решил молчать.

— Говори! — сказал он, не отпуская моего плеча.

— Ну ынцелег, че спунець…[12]

И он заговорил по-русски. Стал расспрашивать: откуда я, почему вскапываю этот склон. Я же, улучив момент, когда цепкая рука отпустила мое плечо, кубарем скатился вниз по склону. Оглянулся только у дороги, которая вилась по берегу. Спрятавшись за кустом шиповника, я следил за тем, что будет делать этот человек. Я понял — это яблунивский агроном. Ему бы на мотоцикле ездить или на машине, а он, на мою беду, шел пешком через холм. Сейчас, наверное, заберет мою лопатку — она хорошая, удобная. Потом направится к соснам, увидит корзину с чубуками — и все пропало. Больше, Дануц, не показывайся на яблунивском берегу.

Нет, смотрю, мужчина подержал лопатку в руке и воткнул ее в землю. Потом, окинув взглядом вскопанное, пожал плечами и пошел по склону. На сосны даже и не посмотрел, хотя возле ствола белел на корзине кусок холста. Не знаю, о чем уж он подумал, увидев вскопанную землю, но, наверное, не о винограде.

Работать больше было уже нельзя, ведь мужчина в очках мог вернуться по этой же самой дороге.

Из села на выгон высыпали ребятишки играть в футбол.

Всю зиму думал, мечтал — и вот на́ тебе! Забирай лопатку, корзину и беги домой. Хорошо еще, что никому не похвастал. Впрочем, этого надо было ожидать. Поле — не лес, да еще когда рядом село. И я решил оставить черенки под соснами…

Как только мужчина скрылся за косогором, я не спеша пошел назад.

Одиноко торчала оставленная мною лопатка, подсыхали комья свежей земли. Взяв лопатку, еле-еле ползу наверх. С трудом передвигаю ноги. Прошлогодняя трава скрипит, как ржавая проволока. И солнце уже не греет, а печет. И сосны шумят тоскливо, и воздух пышет зноем. Вот дела… Столько думать, готовиться и вдруг — дядька в очках… Не мог выбрать другой дороги!

Я подхожу к корзине, снимаю холстину, чтобы высыпать чубуки на погибель солнцу и жестоким ветрам, а они, чудится мне, смотрят на меня живыми глазками-почками, шепчут: «Мы пустили б лозу, развесили бы сочные гроздья…»

И я уже не мог отдать их на погибель.

К Днестру я не спустился — пошел поверху, вдоль озимых, которые уже зеленели и думал о своем: «Уж больно легко я сдался. Разве так поступает пионер? Ведь не дурное же дело затеял. Просто хочу, чтоб и на этом берегу рос виноград. Давать советы агроному не могу — еще мал для этого, а дружба с яблунивскими пионерами так просто не складывается… Нет, я не выброшу чубуки, а присыплю их в канаве, вот здесь, возле одинокого абрикоса. В земле они не погибнут… Да, видно, в одиночку мне не посадить виноградник. Придется признаться Георгице…»

С этими мыслями я взялся за работу. Осторожно, ровными рядами разложил саженцы — пусть дышат земляным духом, пусть набирают силы.

9

— Георгице, ты умеешь хранить тайны? — будто невзначай, спрашиваю я своего друга, когда мы возвращаемся из школы.

— Разве у тебя есть тайны? — Георгице недоверчиво зыркнул на меня глазом.

— Есть.

— Какие?

— Больно любопытный. Молчун — а тайны ему выкладывай!

— Да ничего у тебя нет, если не говоришь.

— А ты угадай.

— Что на озере научился плавать, я знал еще в прошлом году.

— Не про плавание…

— Хочешь построить ракету и полететь в космос. Про это я уже читал в книжках. Из разных жестянок ребята строили, но никто никуда не полетел.

— Не про ракету!

— Может, ты надумал смастерить лодку в сарае дедушки Танасе, и летом пуститься вплавь до Тира́споля или до самого Черного моря. Лодку-то можно сколотить, а вот в путешествие тебя отец не пустит. Все равно мы все поедем в пионерский лагерь.

Мой Георгице — молчун, а тут разболтался, как никогда. И все доказывает, как теорему.

— И совсем не лодку! — Я смотрю ему прямо в глаза.

— А что же ты хочешь строить?

— Ничего я не хочу строить.

— Тогда зачем весь этот разговор?

— Потому что у меня есть тайна.

— Если это тайна — держи ее при себе. Скажешь — это уже не тайна.

— Ты же мне друг?

— Кажется…

Георгице, видимо, рассердился, насупил черные брови и надул губы. А я свое:

— Спрашиваю — умеешь ли ты хранить тайны?

— Сам же говорил, что я молчун… Не люблю пустой болтовни.

— Тогда слушай…

Я привел его к себе домой и стал рассказывать, как мне пришла в голову мысль посадить виноград около Яблунивки.

— Стараешься для своего спасителя? — спрашивает Георгице.

— И для него тоже!

— Тут стоит подумать.

— Давай вместе подумаем и сделаем. Чубуки уже на том берегу.

И я рассказал другу о своей встрече с яблунивским агрономом. Георгице рассмеялся, а это уже много значит.

— Говоришь, кубарем вниз… Интересно. А почему ты прежде чем переправляться, ничего мне не сказал?

— Сам хотел.

— Да и вдвоем бы у нас ничего не получилось бы… — начал размышлять Георгице. — Надо искать третьего.

— Что знает третий — знает все село.

— А если надежный человек?

— Может быть, Нике Стежару?

— Нет, он будет хвастаться. Надо, чтоб кто-то стоял на страже.

— А твой Негруц?

— Он еще щенок — будет только крутиться вокруг нас. Возьмем с собой Ленуцу.

— Девчата знаешь какие?..

— Какие?

— Там же и работать надо.

— Ленуца с колонки воду носит, а в прошлом году на огороде всю картошку прополола.

Мне не очень хотелось брать Ленуцу, но если так хочет Георгице, если я уж раскрыл перед ним свою тайну, — пусть!

— Отправимся в субботу вечером, — подумав, твердо сказал мой друг. — Ночи теперь теплые, лунные.

— А что мы скажем дома? Правду?

— Нас не поймут и на ночь не отпустят. Лучше сказать, что идем к дедушке Танасе, а утром признаемся.

— Можно и так…

— Я сам поговорю с Ленуцей, — обещает Георгице.

— А может быть…

— К дедушке же мы вместе с ней ходим…

Я думал, что девчонка — ей лишь бы какая-нибудь затея — вприпрыжку побежит, когда Георгице откроет нашу тайну, а она начала выпытывать: да зачем, да почему.

— Не хочешь — не надо, только помалкивай! — сказал ей Георгице.

И мы решили идти вдвоем. С вечера и до рассвета можно многое успеть сделать.

В субботу я сказал маме, что мы пойдем ночевать к дедушке в колыбу. Мама пекла пирожки.

— Подожди, Дануц, — сказала она, — я передам дедушке гостинца — ему ведь приходится ночевать в поле. Он давно уже на пенсии, а за овцами присматривает, выручает наш колхоз. В прошлом году с его отары настригли больше всего шерсти.

Мне было неловко, я прятал глаза, но сказать правду не мог. Мама положила пирожки в целлофановую сумочку, проводила меня до ворот.

— Укрывайся потеплее. Хоть и в колыбе, а ночи еще холодные, — сказала она на прощание.

Я сделал вид, что направляюсь за село, но как только мама затворила калитку, тенью промелькнул мимо своего двора.

Мы договорились с Георгице встретиться возле магазина, как только начнет смеркаться. Переправимся последним рейсом.

Мой друг уже был на условленном месте, в руке он держал такую же лопатку, как та, которую я прошлым воскресеньем припрятал на том берегу. Около его ног вертелся Негруц.

— Что это у тебя? — увидев сверток, спросил Георгице.

— Свежие пирожки, еще горячие.

— Я хорошо поужинал. Неужели ты признался матери, вон она тебе и пирожки…

— Сказал: в колыбу… Это она дедушке послала.

— А мы их съедим… Идем, как раз паром причаливает.

— Никуда он не денется!

Мы побежали наперегонки — я, Георгице и Негруц. И вдруг:

— Ребята, подождите!

Мы оглянулись — Ленуца.

— Чего ты? — спрашиваю ее.

— Я с вами.

— Ты же сказала — не хочешь.

— А вот иду. Будем сажать за Днестром…

— Тсс, — погрозил ей кулаком Георгице, и даже Негруц приглушенно залаял.

Мы побежали к парому. У меня были деньги на билеты для всех.

— Стоп! — преградил нам дорогу руками дядя Некулае. — Куда это вы разбежались?

— На тот берег, — начал я.

— Зачем на ночь-то глядя?

— Нам надо.

— Что надо?

— Нас пригласил друг дедушки Танасе. Они когда-то вместе воевали в бригаде Григория Ивановича Котовского, а в Великую Отечественную партизанили в лесах Подолья…

— Так вот и пригласил на ночь! — усмехается паромщик.

— А как же.

— И матери вас отпустили?

— Моя мама вот пирожки с брынзой тому дедушкиному… — я показываю на целлофановую сумочку.

— Тут, Дануц, не написано, кому пирожки, и на паром я вас не пущу. А Георгице с лопатой? Зачем? — не унимается паромщик.

— От деда Танасе яблунивскому дедушке, — поясняет Георгице, — ею очень хорошо деревья в саду окапывать.

— Ладно, — сразу добреет дядя Некулае, — От дедушки к дедушке, говорите… Но почему никто не проводил вас до парома?

— Разве мы далеко едем? — развожу я руками.

— Не далеко, Дануц, это верно, но все-таки на ночь глядя. Если хотите переправиться, сбегай домой и приведи сюда мать или отца. Этот рейс последний, людей мало, я подожду, — говорит дядя Некулае и отгоняет нас от парома.

— Ну и злющий! — роняет Ленуца.

— Такая у него служба, — спокойно отвечает Георгице.

А в это время дядя Некулае рассказывает теткам на пароме, что в каком-то селе убежали из дому трое детей и нашли их аж в Каховке.

Я не побежал за мамой. Немного постояв, мы не спеша тронулись берегом к дому дедушки Танасе. Там, около мостков, была привязана лодка.

10

Днестр был тихий. Небольшой одновесельный челнок — послушен. За весло взялся Георгице. Став на одно колено, он сделал гребок слева, потом справа — и лодка понеслась стрелой. Ленуца — на одном конце, я на другом, Георгице с веслом в руках — посредине, Негруц примостился около него. Над нами темно-синее небо и звезды, как золотые орехи. Вокруг плещут волны — добрые, спокойные, игривые.

Переправились мы хорошо, только возле берега долго искали место, где бы причалить и привязать лодку. Берег здесь пологий, гладкий, у воды ни деревца — одна трава. Но все-таки удобное место мы нашли. В небольшой пойме рос камыш. Георгице нащупал веслом здоровенный камень.

— Вот и хорошо, — сказал он, — прекрасный тайник для лодки, и цепь можно накинуть на камень.

— Сюда Пажеройка приходит мыть ноги, — шепчет мне на ухо Ленуца, когда мы сходим на берег.

Я понял, что девчонка подсмеивается надо мной, но мне не хотелось поддерживать этот разговор, поэтому я промолчал.

— Здесь не страшно? — уже другим голосом говорит Ленуца.

— Пажеройка ж ходит…

Девочка смеется, а я говорю серьезно:

— В войну солдаты переправлялись через Днестр на лодках.

— А мы сегодня — на боевое пионерское задание, — отзывается Георгице, который идет сзади нас со своим Негруцем. И добавляет: — Меньше слов! Поболтаем, когда вернемся домой.

И мы, не сговариваясь, прибавляем шагу и уже почти бежим вверх, к одинокому абрикосу.

— Хорошо здесь, — посмотрев сверху на Днестр и на тот берег, говорит Ленуца и начинает вслух читать стихи:

И сразу, обернувшись к нам, спрашивает:

— Кто написал?

— Тарас Шевченко, — отвечаю я.

Не удержался и Георгице, он читает эти же строки по-молдавски и, подражая ведущему концерт, объявляет:

— На этом, дорогие товарищи, мы заканчиваем наш литературный вечер! За работу! И молчать…

Лопаткою Георгице я быстро откапываю свою. Все вместе вынимаем из земли чубуки, берем их в охапку — и к трем соснам.

Вокруг никого, только в Яблунивке, наверное, около Дома культуры, играет духовой оркестр, звучит раздольная песня. Мне легко и весело оттого, что я все-таки пришел завершить задуманное дело.

— Ты не хочешь спать? — спрашиваю я Ленуцу.

— Комсомольцы в тайге на трескучем морозе и в метель строят Байкало-Амурскую магистраль…

— Что ж ты думаешь, они ночью не хотят спать?

— Я просто говорю, что им нелегко. Или вот корчагинцы когда-то в революцию или потом — на строительстве узкоколейки… — мечтательно говорит девочка.

Мне представляется далекая непроходимая тайга, лютая зима, метель, а потом — корчагинцы в пробитых осколками шинелях…

— Смотри, здесь уже кто-то до нас начал работать! — удивленно вскрикивает Ленуца, глядя на вскопанную мной в прошлое воскресенье землю.

— Разгребай землю и сажай черенки, — говорю я.

— Да помолчите же, — просит Георгице.

Вдвоем с ним мы принимаемся копать и разбивать земляные комки. Ленуца сажает. Негруц бегает около нас.

— Все-таки скажи, Дануц, кто здесь копал? — не унимается девочка.

— Я.

— На разговоры тоже тратится сила, — сухо говорит Георгице, — а нам работать до рассвета. Поэтому советую думать молча о чем хотите, а начнете болтать — брошу вас и вплавь через Днестр.

Я боюсь проронить хоть слово, потому что знаю характер Георгице: если он обещал — выполнит.

На молодой траве лежит мелкая роса. Лопатки отваливают пласты твердой земли, рассекают их, ловко и быстро разрыхляют. Ленуца, присев на корточки, рассматривает при свете луны каждый чубук, потому что сажать надо так, чтобы почки торчали кверху. Девочка старательно утрамбовывает землю вокруг каждого саженца.

Над нами тихо шумят сосны. Забываясь, я время от времени посматриваю вверх, мне кажется, что это летит, шумя крыльями, огромная стая птиц.

В тайге тоже сосны, только там их очень много — одна к одной и нет им конца. Между толстыми стволами пробирается по снегу мохнатый медведь, и у него под лапами трещат ветки.

Среди наших трех сосен Негруц кажется черным медвежонком.

Под моей лопаткой трещат жесткие корни старого пырея, скрежещут камешки.

Парни в ватниках, в ушанках пробираются сквозь чащобу, садятся на мощные машины, крушат вековечные скалы. Сквозь ночь и чащобу…

Не знаю, о чем думают мои друзья, а я уже представляю себя комсомольцем в ватнике, в шапке-ушанке, а лопатка моя не перестает работать…

И снова надо мной огромная стая птиц. Невольно поднимаю голову — это шумят сосны. Они похожи на трех сестер, которые вышли на высокий берег Днестра и любуются нашей Молдавией. Отсюда им видны Сороки, Оргеев, Кишинев и островерхая чабанская колыба дедушки Танасе.

Луна уже давно покинула их разлапистые вершины и стоит теперь прямо над нами. В Яблунивке умолк духовой оркестр, только слышно, как скрипят и скрежещут о мелкие камешки наши лопатки да Ленуца постукивает кулачками о землю вокруг чубуков, а внизу плещется о пологий берег река Днестр.

На молодой травке, свернувшись калачиком, дремлет Негруц.

У меня начинают слабеть руки, клонит ко сну, к тому же еще и сосны укачивают. Георгице копает, не разгибаясь, а у Ленуцы замедляются движения. Пальцы роняют чубук. Девочка клонится-клонится, вот-вот повалится.

Я толкаю локтем Георгице, киваю на Ленуцу, и он во весь голос кричит, как командир на параде:

— Разрешаю разговаривать!

Ленуца встрепенулась, схватила черенок, осмотрела при свете луны почку, воткнула в землю и начала прихлопывать землю кулачком.

— Ленуца, слышишь — птицы летят!

Она смотрит ввысь:

— Это же сосны…

— А я и говорю: сосны летят.

— Хи-хи. Ты не спишь ли, Дануц? — ласково спрашивает она.

И я отчетливо говорю:

— Павка Корчагин!

А лопатка моя не бездельничает ни минутки, работает.

— Александр Матросов! — это голос Георгице.

— Зоя Космодемьянская! — говорит Ленуца.

Каждое имя для нас звучит как приказ.

Где-то в поле закричала перепелка.

— Олег Кошевой! — Ленуца поднимается и спешит за чубуками, которые лежат в траве.

— Николай Щорс! — Я раздалбливаю твердые глыбы земли.

Из зарослей камыша, где Георгице привязал лодку, взлетают, захлопав крыльями, дикие утки, делают над нами круг и исчезают в лунной дали. Вслед им лает Негруц.

А руки наши просят отдыха, ноет спина.

— Михаил Фрунзе! — громко говорю я, словно передо мной вдруг появился сам герой гражданской войны.

— Юрий Гагарин! — откликается мой друг.

— Валентина Терешкова! — не отстает от нас Ленуца.

За этой перекличкой мы и не заметили, как вскопали да засадили немалый участок земли.

Весенняя ночь — как волна. Набежит — и нет ее. На востоке заалело небо, на западе стала бледнеть луна, словно ее кто-то побелил мелом.

Заголосили яблунивские ранние петухи. Их голоса покатились за Днестр и разбудили наших. Дружнее зашумели сосны. Повеял прохладный утренний ветерок, и от меня совсем отлетел сон. Оживились и мои друзья, но оказалось, что чубуки уже все посажены.

Усталые и довольные, мы возвращались к лодке.

Пирожки, о которых совсем забыли за работой, мы утром все-таки отнесли дедушке. Привязали к мосткам лодку, спрятали в траве лопатки и огородами — прямо к колыбе.

Под морелью чистил картошку молодой чабан Пе́тру Кела́ру. Увидев нас, он очень удивился:

— Откуда вы взялись такие заспанные и грязные?

Я, будто не слыша вопроса, спросил сам:

— Дедушка Танасе в колыбе?

— Он спит… А что случилось? — не терпится молодому чабану.

— Ничего особенного. Мы — на экскурсию… — говорит Ленуца.

— Так рано? — удивляется Петру.

— Кто ночь не досыпает, тот много знает, — твердо заявляет Георгице.

— Жаль будить дедушку. Мы с вечера долго разговаривали, — колеблется Петру.

— А мы подождем, — говорю я.

— Дедушка — тоже с вами на экскурсию? — притворяется серьезным молодой чабан.

— Мы хотим с ним кое о чем посоветоваться, — важно отвечает Ленуца.

— У вас же глаза слипаются. Рано какой-то петух разбудил вас, — усмехается Петру. — Ложитесь рядом с дедушкой на сене, пока я завтрак приготовлю.

— Может быть, немножко… — легко соглашается Георгице.

Мы входим в колыбу и падаем рядом с дедушкой, словно яблоки возле яблони.

Снилось мне все: и тайга, и три сосны на высоком холме, и дедушкина лодка, и даже мой спаситель — пионер из яблунивской школы…

Я пробудился, услышав мамин голос:

— Ушел вчера вечером, а уже полдень. Думаю: «Выйду посмотрю, может, они у вас?» Да еще этот паромщик Некулае такое всем рассказывает!.. И соседка говорила, что видела, как мой Дануц, Георгице и Ленуца шли вечером к парому и черная собака с ними…

— Собака на солнышке спит, — спокойно, но почему-то хмурым голосом говорит дедушка, — дети в колыбе.

Слышу: мама идет к нам, а дедушка, видимо, пытается остановить ее:

— Не тревожь их, Феодосия. Пусть спят… Они же еще дети… Иди домой, не волнуйся. Видишь, вкусный обед уже почти готов. Часа через два они явятся.

— Будьте здоровы! — прощается мама с чабанами.

Я облегченно вздыхаю — дедушка не проговорился, что мы пришли на рассвете. Но что мы скажем ему самому?

— Правду! — говорит дедушка, неслышно войдя в колыбу и заметив, что я уже не сплю. — Только правду, Дануц! Где вы были всю ночь?

Я открыл глаза, на полке увидел… бинокль. Самый настоящий бинокль. Наверно, это принес Петру, ведь раньше бинокля у дедушки в колыбе не было.

— Вставай, Дануц! Ты мой внук — тебе и говорить, а твои друзья пусть еще поспят.

Я встаю. На скорую руку ополаскиваю глаза под умывальником, который висит на столбике, вытираюсь и стряхиваю со своего спортивного костюма сено и вчерашнюю пыль.

— Говори! Чего молчишь? — Дедушка уже стоит надо мной.

— Не скажу — покажу.

— Что ты покажешь?

— Позвольте взять… — я киваю в сторону колыбы.

— Что?

— Бинокль.

— А это уж после того, как скажешь правду, и то еще поглядим, можно ли.

Я и не собираюсь выкручиваться. Мы ведь не сделали ничего плохого. Виноваты лишь в том, что не попросили разрешения, но тогда бы нас не пустили…

— Мы были на том берегу, — говорю я.

— А Петру вот утверждает, что паромщик вас не перевозил, а послал тебя за мамой.

— Это правда… Но мы на вашей лодке… Не сердитесь, дедушка, она уже на месте. Мы на ней и вернулись.

— А что вы там делали? — все еще сурово допытывается дедушка.

— Можно взять бинокль?

— Бери, если ты такой настойчивый.

Вприпрыжку от радости я бегу к колыбе — и настоящий военный бинокль у меня в руках. Жаль, что Георгице и Ленуца еще крепко спят.

Прикладываю бинокль к глазам, но ничего не вижу — в стеклах сплошной туман.

— Его же надо подогнать к своим глазам, — смеется Петру и показывает, как следует пользоваться этой военной вещью.

Поворачиваюсь лицом к востоку, ловлю в бинокль три сосны. Они появляются перед глазами так близко, кажется, протяни руку — и коснешься смолистого ствола. Опускаю окуляры вниз и узнаю наш небольшой виноградник. Вижу даже посаженные нашими руками чубуки.

— Ну? — не терпится дедушке.

Я протягиваю ему бинокль.

Дедушка подкручивает колесико.

— Ориентир — три сосны! — командую я.

— Ну и что? — все еще сердится он.

— Теперь возьмите немножко ниже. Там…

— Свежая пашня, — отвечает дедушка.

— Это не просто пашня, а виноградник…

— Ты лучше не хитри, Дануц, а рассказывай, где вы были!

— Сажали виноград.

— Какой?

— Тот самый, который вы видите в бинокль.

— Вы, такие малые, ночью на том берегу?.. — не верит дедушка.

Из колыбы лисичкой выглядывает Ленуца.

— Ребята копали, а я сажала, — говорит она.

— В Яблунивке нет виноградника, вот мы и… — добавляет Георгице, появляясь в дверях.

— Ну ладно, — добреет дедушка, — вообще-то яблунивские виноградники не хуже наших, только они за селом, и их отсюда не видно.

Он еще раз смотрит в бинокль.

— Если вы не обманываете, я прямо не знаю, что сказать.

— Честное пионерское, — клянусь я.

— Если честное пионерское, то верю.

— Тот холм пустовал, — начинаю я убеждать дедушку.

— Вообще-то правлению колхоза виднее, — задумчиво говорит он. — Ну, хорошо, мне все понятно, но дома надо тоже сказать правду. А сейчас пора обедать. Завтрак вы проспали, а на обед у нас сегодня чо́рба.

И только в эту минуту я почувствовал, как на все поле запахло чабанской едой, вспомнил, что еще утром отнес в домик пирожки в целлофановой сумочке. Надо сейчас же сбегать за ними.

— Дедушка, это вам вчера мама передала.

— Вот и съедим их с чорбой, — а потом тихо-тихо добавил: — А того самого паренька-пионера ты встретил?

— Нет, там нас никто не видел.

11

Мы не спускали глаз с нашего виноградника. Хорошо, что он отовсюду виден. Дома я могу смотреть на три сосны с крыльца или из палисадника. В школе склон с виноградником видно прямо с парты, за которой я сижу.

На третьем уроке мы пишем диктант. Учитель медленно повторяет:

— «Настал вечер. Песенка сверчка убаюкала Думитри́ке, и он во сне решил отыскать Фет Фрумоса. Идет он горами, долинами и встречает дивного коня.

«Здравствуй, Думитрике, — говорит конь, — меня послал к тебе Фет Фрумос».

Думитрике вскочил на коня и полетел быстрее ветра, быстрее мысли над горами высокими, над озерами глубокими и нашел Фет Фрумоса в зеленых кодрах. Богатырь сидел под дубом, таким могучим, как сама Молдова.

«Что ты тут делаешь, Фет Фрумос?» — спрашивает мальчик.

«Как всегда, стерегу наши зеленые кодры».

После каждого предложения я украдкой, чтоб не заметил учитель, поглядываю в окно на наш виноградник.

Мы закончили писать, и тут я заметил, что около нашего виноградника появились телята. Два теленка подошли к посадке. Мужчина отогнал их назад, а сам нагнулся, наверно, чтобы осмотреть чубуки. Я не сводил с него глаз.

— Фет Фрумос стережет зеленые кодры, а что ты стережешь за окном, Дануц? — строго спрашивает учитель.

Я встаю. Ленуца вопросительно глядит на меня: «Что там?», я еле заметно киваю ей: «Ничего».

С задней парты тянется Георгице, он тоже хочет заглянуть в окно.

— Что ты стережешь, Дануц? — повторяет учитель.

Я молчу, а весь класс хохочет. Ну и пусть… О том, что я стерегу, знают только двое.

— Просто задумался, — говорю тихо. — Диктант написал.

— Посмотрим — как? — строго говорит учитель молдавского языка.

А мне не страшно. Я уверен, что не сделал в диктанте ни одной ошибки и дисциплины не нарушал. Я любовался на нашу работу и был уверен, что про виноградник уже говорят в Яблунивке…

После полудня небо затянули теплые грозовые тучи. Над Яблунивкой загремел гром. Весенняя земля жаждала дождя.

За неделю разрослась такая пышная зелень, что, куда ни ступишь, — везде сочное разнотравье. Склон под тремя соснами так зазеленел, что просто невозможно было узнать наш виноградник. Георгице говорит, что видел, как около трех сосен прохаживался человек в шляпе и очках. Уверяет, что заметил, как на солнце блеснули стекла. Конечно же, это агроном.

После уроков я побежал к колыбе, чтобы посмотреть в бинокль. Все прячется в густой зелени, о нашей посадке можно только догадываться… Если вовремя не прополоть — красная трава и лебеда задушат побеги винограда, пожелтеют молодые листочки и все погибнет. Задал я хлопот себе и другим. Ночных путешествий больше не будет, потому что и при полной луне полоть невозможно. Дедушка Танасе говорит:

— Идите днем, как люди!

— Может, и вы с нами, дедушка? — спрашиваю я.

— Не звали сажать, не зовите и полоть, — усмехается он, шевеля седыми усами. — Работайте и никого не бойтесь. За работу никто не упрекнет. А мы с Петру на вас в бинокль поглядим, какие вы там Катигорошки на Украине.

Утро в воскресенье выдалось солнечное, даже искристое от густой росы и прозрачного воздуха. Работы на винограднике для троих на час-два, а мы взяли с собой обед и даже по бутылке лимонада. Дедушка проводил нас до парома и перекинулся несколькими словами с дядей Некулае:

— Это мои, Нику, у них дела на том берегу. Ты их всегда пропускай.

— А я вам скажу, Танасе, что дети пошли теперь… Ой, горе, а не дети…

Но дедушка не слушал его, дал нам в руки билеты и крикнул паромщику:

— Отчаливай! Да поторапливайся — сегодня воскресенье!

Мы плыли со своими тяпками и мешочками, как равноправные пассажиры. Еще у каждого были деньги на мороженое.

От парома до выгона прошли важно, словно мы были жителями Яблунивки. Говорили по-молдавски. На людной улице никто не обращал на нас внимания. Только возле крайней хаты та самая Ганя, которая училась скакать с прыгалками, улыбнулась, показав щербинку и крикнула:

— Бу́на зи́ва, буна зива![13]

— Добрый день, Ганя, — поприветствовал я ее по-украински.

— А у нас кто-то под соснами виноград посадил, — хвастает девочка.

— Кто же это сделал? — подходя к калитке, говорит Георгице.

— Никто не знает, и дядя Василь не знает, хоть он и агроном.

— Что же говорит дядя Василь? — продолжает спрашивать Георгице.

— Говорит, что прогнал какого-то парня с лопатой, а тот, наверно, ночью… А тетя Оксана говорит, что кому-то своего огорода мало, хочет на колхозном поле посадить виноград. А Сашко дяди Василя, который каждое утро бегает по берегу, потому что он в седьмом классе и физкультурник, говорит: «Тот, кто посадил, придет полоть…» А вы куда идете? — закончив свой рассказ, дружелюбно спрашивает Ганя.

— Полоть тот виноград, — гордо отвечает Георгице.

— Разве его у вас на том берегу мало?

— Много.

— Так зачем же?

— Посадили для тебя и для всех ваших ребят.

Недоверчиво прищурив глаза, девчушка что-то обдумывала. Конечно, она нам не верила — старшие ведь всегда подсмеиваются над младшими.

— Если хочешь, пойдем с нами, — приглашает ее Георгице.

— У вас собака… — переводит она разговор на другое.

— Она не кусается.

— Как ее зовут?

— Негруц.

— Смешно.

— По-молдавски «негру» — «черный», а «негруц» — «черненький».

— А у нас, если черный, то Жук. — И девочка засмеялась.

Мы тронулись своей дорогой. Что с этой мелюзгой разговаривать!

Только начали полоть, видим: подпрыгивая, бежит Ганя. Остановилась около нас, смотрит, как Ленуца руками пропалывает землю вокруг чубуков, на которых уже распустились нежные листочки, как я вырубаю тяпкой бурьян в междурядьях… Смотрит и говорит:

— Так это вы посадили?

— Конечно, мы, — отвечает Георгице. Он гордился тем, что знает украинский язык. Его тетка Са́нда замужем в каком-то селе на этом берегу, и Георгице каждое лето ездит к ней — вот и выучил.

Я понимаю все, потому что украинский очень похож на русский, по которому у меня одни пятерки. А вот говорить по-украински с Ганей или Георгице не решаюсь — боюсь, ничего не выйдет.

Ганя ступила на виноградник, выдернула несколько сорняков, но не кинула их на землю, как это делала Ленуца, а сложила и, словно с букетом, молча пошла к селу.

— Куда ты, Ганя? Обиделась, что ли? — крикнул ей вслед Георгице.

— Я не обиделась! Еще приду! — ответила она, не оглянувшись.

Мы и не подумали, что девочка решила наябедничать. Просто не захотела полоть — и домой! Первоклассница…

Мы забыли про Ганю и принялись снова за работу. Вдруг Ленуца кивает в сторону Яблунивки:

— Георгице, Дануц, глядите!

Прямиком к нашему винограднику направлялась ватага мальчишек, таких же, как Ганя, тоже, наверно, первоклассников.

У каждого на груди — деревянный игрушечный автомат.

— Ого! — сказал Георгице. — Сейчас возьмут нас в плен.

— Не сдамся, пока не закончу работу, — твердо говорит Ленуца.

Негруц насторожился, часто залаял, словно пулемет застрочил.

Их было семеро. Наступая на нас, они рассыпались в цепь. Георгице подозвал к себе собаку и приказал ей сидеть тихо. Яблунивские малыши были смешными. Боя не будет, драку не начнем, ведь мы на их земле. Георгице вступит в переговоры. Я шутливо спрашиваю своего друга:

— Будем биться или мириться?

— Работы осталось немного. Закончим и сдадимся на милость победителей, — серьезно говорит Георгице.

Малыши идут не спеша, четко чеканя шаг. Ганя — впереди, как командир.

Приблизившись к винограднику, они побежали и нестройно закричали:

— Ура-а-а!

Мы перестали полоть, ждем.

Негруц рвется навстречу атакующим, но Георгице удерживает его за ошейник.

Наконец нас окружили. К винограднику подходит проворный, черноволосый мальчик, прицеливается в меня из игрушечного автомата и командует:

— Руки вверх!

Я медленно поднимаю руки. Георгице и Ленуца — тоже.

— А дальше что? — спрашивает мой друг.

— Отведем вас в сельсовет, — отвечает этот самый смелый, — потому что вы самовольно захватили колхозную землю и сажаете для себя огород.

— Не огород, а виноградник, и не для себя — а для вас, — начинает переговоры Георгице. — У вас ведь нет виноградника, а мы хотим, чтобы вы каждую осень имели сочные гроздья.

— Ого! Как это нет! — выкрикивает Ганя. — У нас за селом, около родника, большой-пребольшой!

— Пусть еще один будет! — твердо говорит Георгице, опуская руки и беря тяпку.

Почувствовав свободу, щенок кидается на нападающих.

— Негруц, сидеть! — сердито приказывает Георгице.

Песик садится около его ног.

— Вперед!.. Шагом марш! Ну, идите же, — просит черноволосый. — Вы сдались, подняли руки…

— Потому что хотели дать вам понять, что воевать не будем, а от работы не отказываемся. Смотрите, как виноград хорошо принялся, а зарастет бурьяном — пропадет.

Мальчик задумался.

— Как тебя звать? — Ленуца спрашивает автоматчика.

— А тебя? — не сдается малыш.

— Лена.

— А меня — Тарасик.

— Вот и прекрасно, — говорит Георгице. — Советские солдаты не только побеждают противника, но и во всем помогают трудящимся. Скажи мне, Тарасик, а кто такие трудящиеся?

Мальчик колеблется, он не знает, что делать — то ли говорить с побежденными, то ли довести до конца задуманную операцию. За него отвечает Ганя:

— Это люди, которые трудятся, работают.

— А мы что делаем? — спрашивает малыша Георгице.

— Пропалываете виноградник, — догадавшись, о чем идет речь, говорит Тарасик.

— А разве полоть — не значит трудиться?

— Трудиться, — говорит Тарасик.

— Конечно, трудиться, — повторяет малыш, который стоял рядом.

— А вы — советские солдаты?

— Советские, — отвечают все хором.

— Значит, должны помогать трудящимся?

— Должны.

— Ну вот, кидайте свое оружие и — за работу! — берет верх над малышами Георгице.

Ребята бросают свои автоматы в траву и вместе с Ганей принимаются выпалывать бурьян вокруг чубуков.

Теперь успокоился и Негруц — вертя хвостиком, ласкается ко всем.

За каких-то двадцать минут виноградник стал чистым. На влажной бурой земле ярко зазеленели узорчатые листочки.

Натягивая куртки, мы собираемся домой и решаем по пути купить мороженое, но яблунивские малыши не забыли своего обещания. Тарасик что-то шепнул другим ребятам, те схватили свое оружие и снова окружили нас со всех сторон.

— Идемте в сельсовет! Вы сдались, — начинает приставать к Георгице Тарасик.

— Зачем нам в сельсовет? — спрашивает мой друг. — Уж лучше идти к вашему агроному, дяде Василю.

— Если бы он был дома… Я уже бегала, узнавала. И Сашка́ нет. Дядя Василь с председателем колхоза уехали в Винницу и поздно вернутся, — с сожалением говорит Ганя и решительно добавляет: — Поэтому в сельсовет!

Нам начинает нравиться эта игра.

Впереди со своим игрушечным автоматом выступает Тарасик, по три мальчугана сопровождают нас с обеих сторон. Ганя идет позади и о чем-то тихо переговаривается с Ленуцей. Я и Георгице, с тяпками на плечах — посредине, будто злоумышленники, а Негруц радуется — он то забегает далеко вперед, то отстает.

— К сельсовету пойдем, надо же людям объяснить. Но так тащиться через все село стыдно. Мы же не маленькие, — говорю я по-молдавски своим друзьям.

— Отставить разговоры! — сурово озирается на нас Тарасик.

И в тот же миг Георгице бросает на траву тяпку, быстро хватает его на руки и сажает себе на плечи. Я таким же манером ловлю другого мальчугана, который шагает слева. Ленуца подбирает наши тяпки.

Тарасик и Юрко́ (так звали моего мальчугана) недолго сопротивляются, потом сидят смирно — им хорошо прокатиться на плечах. Остальные конвоиры идут как попало — забегают вперед, заглядывают нам в лица, спрашивают, как называется по-молдавски виноград, улица. Всем нам очень весело. Я даже пожалел, что не хватит денег на мороженое для всех. Хоть мы и веселились, но мне все-таки было досадно, что нет дома Сашка, который взялся присматривать за нашим виноградником. Может быть, он познакомил бы меня с лучшим пловцом — моим спасителем. Ганя говорит, что ребята из старших классов уехали на какую-то экскурсию. Ждать их возвращения мы не могли да и до вечера было еще далеко.

В селе на нас с интересом поглядывали взрослые. Вдруг какая-то бабушка обратилась к Тарасику:

— Такой большой на руки влез, а еще с автоматом!

Но Тарасик словно и не слышал этого упрека. А мой Юрко, держа автомат стволом вверх, шепотом признался мне, какие у него оценки по чтению и письму.

Ленуца с Ганей идут рука об руку и тоже болтают.

— А вот и сельсовет! — показывает Тарасик на красивое двухэтажное здание. — На скамейке у крыльца сидит дядя Михайло.

— Это — председатель колхоза? — спрашивает Георгице.

— Нет, он — дежурный, слушает, если из райцентра позвонит телефон, и сторожит сельсовет. А председатель у нас Дмитро Антонович. Его внучка Оленка учится в нашем классе и умеет здорово рисовать петушков.

Мы идем не спеша, а Ганя, оставив Ленуцу, бежит к сельсовету.

— Ты куда, малая? — дядя Михайло поднимается со скамейки и останавливает ее перед самой дверью.

— Это, дядя Михайло, те самые… — показывает на нас первоклассница, — которые возле сосен виноград посадили.

— Ну и что, если и посадили? — ничего не понимает дежурный. — Вам в школу надо, а не в сельсовет.

— Сегодня же воскресенье — выходной, — говорит Ганя.

Дядя Михайло начинает сердиться.

— Если вам мало парка, детского сада, ступайте на берег гонять мяч. В сельсовете сегодня никого нет! Здесь тоже выходной.

Так ничего и не получилось с нашим арестом. Мы пошли к киоску, купили мороженое, разделили по полстаканчика на каждого. И яблунивская детвора проводила нас до парома.

— Приходите еще. Мы скажем Сашку, что вы были, — щебетал Тарасик.

А когда паром отчалил, нам вслед полетело:

— Буна зива, буна зива!..

12

Под вечер в комнату вошел отец. Я учил стихи, которые должен был декламировать на празднике во Дворце культуры. Читал я вслух. Отец на цыпочках подошел к столу. Я решил, что он будет делать свою контрольную работу, ведь он же учится в техникуме. Нет, сел, но учебники и конспекты не раскрывает, смотрит на меня.

— Ну, как у тебя дела с алгеброй? — спрашивает он, когда я замолкаю.

Я подаю дневник.

— Смотри сам!

А там одни пятерки.

— Молодец! — хвалит меня отец, а потом спрашивает: — А как дела с операцией «икс»?

— Я про такую никогда и не слышал.

— Разве не так вы назвали свои заднестровские дела? А может быть, операция «виноград»? Ты же мне ничего не рассказывал.

— Я все рассказал маме. Ты всегда занят… Посадили, пропололи, растет.

— А твой спаситель?

— Еще не нашел. Это нелегкая алгебра, — говорю я словами отца.

— Не отзывается?

— Он, наверное, уже забыл все. Когда это было…

— Но ведь ты не забыл, Дануц?

— Я-то помню, только как мне его найти? А если бы и отыскал, не знаю, как его отблагодарить.

— Ты со своими друзьями, может, уже отблагодарил этим небольшим виноградником. А вот познакомиться со смелым и скромным парнем не мешало бы.

Я молчу, а отец уже переводит разговор на другую тему:

— Как думаешь праздновать Первое мая?

— Как все. Стихи буду читать. После обеда кое-кто из нашей школы поедет в кодры, за Бубоссары.

— Почему же не все?

— У нас всего один автобус. Комсомольцы-старшеклассники постановили: поедут только отличники.

— Ты же отличник, Дануц. А машину, наверное, поведет отец Ленуцы…

— Нет.

— А кто?

— Ее брат Ионике. У нас в школе есть курсы шоферов, и многие десятиклассники имеют водительские права.

— Значит, и Ленуца поедет?

— Может быть…

На веранде послышались шаги — это пришел наш сосед дядя Ште́фан, и отец поспешил ему навстречу.

Они сидели за столом и о чем-то говорили, а я повторял стихотворение и думал о далеких кодрах. Высокие сосны своими густыми ветвями закрывают синее небо, среди частого кустарника высятся гранитные скалы. С самой высокой, разбрызгивая сверкающие капли, с шумом падают потоки воды. Мне представляется: я продираюсь сквозь чащобу, потом — извилистой тропинкой. Наконец, добираюсь до пещеры, которая чернеет под гранитной горой, а там сидит кто-то в белом. На голове его серебряный шлем, на боку тяжелая булава, на ней самоцветные камни переливают разными красками. Это — Фет Фрумос… Он ходит вдоль скал — охраняет кодры. Так мы писали в диктанте. Потом я ясно представляю себе, как мы разожжем на поляне пионерский костер…

Я с нетерпением жду большого праздника.

А вышло все совсем не так, как я предполагал. Детский утренник состоялся во Дворце культуры. Выступали ветераны Великой Отечественной войны. Пришел и дедушка Танасе в новом сером костюме, со всеми орденами и медалями. Рассказывал он о гражданской войне, о партизанской борьбе с фашистами. После этого ученики читали стихи, школьный хор исполнил молдавские, русские и украинские песни. В полдень мы возложили цветы на солдатскую могилу. А возле школы автобус поджидал отличников.

У Георгице, как и у меня, были одни пятерки, а у Ленуцы — четверка по физике и тройка по геометрии. Но мы с Георгице думали, что она все-таки поедет — ведь у нее брат шофер. Но девочка грустно сказала:

— Не заслужила, поэтому и не поеду. А вы — езжайте, имеете право.

— Нет, — сказал Георгице, — я подожду, когда ты станешь отличницей. — Потом обратился ко мне: — Ты, Дануц, поезжай, а мы с Ленуцей — на Днестр. Сегодня там тоже будет интересно: соревнования наших гребцов и с того берега.

— Я с вами… — с горечью в душе присоединяюсь к своим друзьям.

Ленуца заплакала:

— Я виновата, вот и останусь и даже на Днестр не пойду, а вы, ребята, поезжайте!

Из открытого окна автобуса нас уже звала старшая пионервожатая Лариса Ивановна, но мы стояли как вкопанные. Мне стало жалко Ленуцу.

— Ну чего вы ждете? Садитесь! — сердилась пионервожатая. — Берите и Ленуцу, места всем хватит.

Из кабины выглянул Ионике:

— Садись, сестричка…

Девочка отвернулась, вытерла слезы, но к автобусу не подошла.

Остались и мы.

А на Днестре, как в песне. Над зеленоватыми волнами мчатся наперегонки белые и розовые паруса. Молдавские песни перекликаются с украинскими. В небо взлетают радужные ракеты. На обоих берегах собралось много людей. Паром, украшенный флагами Украинской и Молдавской республик, ожидает у нашего берега. Празднично разодетый дядя Некулае гостеприимно приглашает всех.

Вдруг со стороны яблунивского берега полетели над Днестром разноцветные воздушные шарики. Ветер дует с востока, играет ими — высоко поднимает в небо, и они пролетают над Григорештами, исчезая за холмом, где стоит колыба дедушки Танасе.

Мы стоим на берегу втроем и смотрим на тех, кто пускает воздушные шары. Это яблунивские пионеры — они в белых рубашках и в красных галстуках. Мы видим, как на том берегу из толпы выходят трое мальчишек, долго копаются, а потом запускают большой красный шар и хором кричат:

— Прин-дець!

— Это — по-молдавски… Неужели мы не поняли, если бы они крикнули: «Ловите!» — говорит Георгице.

Резкий ветер дует нам прямо в лицо, шар летит медленно, не рвется ввысь и проплывает над парусниками. Под ним, белым голубиным крылом, бьется привязанный лист бумаги. Шар постепенно относит на север. Мимо людей, которые гуляют над рекой или наблюдают за соревнованиями, мы бежим туда, где шар может приземлиться.

Я забываю огорчение, которое доставила нам Ленуцина тройка, забываю про далекие кодры. Сдается мне, что много потеряли те, кто уехал из Григорештов или не пришел на берег Днестра.

За нами с криком увязались малыши:

— Шар! Красный шар!

А Ленуца спрашивает на бегу:

— Интересно, что написано на том листе?

Вот-вот — и послание с того берега уже будет прямо над нами. Подпрыгни кто-нибудь из нас — и прочтем.

Но ветер усилился, и шар понесло ввысь, над людьми, над ивняком, над дедушкиной хатой. Опасаясь, что, пролетев над Григорештами, пропадет за далеким холмом, как и многие те маленькие шарики, что летят высоко в небе, мы кинулись со всех ног за ним вдогонку. Малыши поотстали, а мы бежали в гору. Наш путь преграждали хаты, хлева, заборы, грядки, на которых зеленел лук. На нас враждебно лаяли собаки, от нас пугливо шарахались куры.

— Куда летишь? За тобою что, волки гонятся? — сердито спрашивает меня толстуха тетка Софта, когда я, перепрыгнув через невысокий заборчик, пробегал по ее двору.

— Вот! — я показываю на красный шар, который как раз пролетал над ее хатой.

Прикрыв ладонью глаза от солнца, она глянула на небо, а потом крикнула своей внучке:

— Санду́ца, выйди, глянь, какой большущий мяч летит!

А шар то спускался, то останавливался в небе, словно поджидал нас.

Я запыхался, устал и уже боялся, что не догоню его. Начнется сильный ветер — шар исчезнет за холмом. А через виноградники на поле быстро не доберешься.

Георгице бежит спокойно, уверенно, точно собрался одолеть добрый десяток километров. Я еле поспеваю за ним, а Ленуца, та и вовсе отстает, спотыкается и часто просит:

— Подождите, ребята…

Тем временем красный шар стремительно снижается, ударяется о пашню, взмывает вверх и, наконец, цепляется за розовую цветущую морель.

Мы и опомниться не успели, как очутились возле колыбы дедушки Танасе. Только там никого не было. Несмотря на праздник, Петру погнал отару на выпас. Под вечер его сменит дедушка.

Увидев, что шар крепко застрял в ветвях, мы позволили себе немного отдохнуть и сели на сено, которое лежало перед колыбой.

Ветер крутил шар, но сорвать его не мог. Послание яблунивских пионеров теперь будет в наших руках. Пока, правда, оно еще висит над нами, но уже никуда не денется.

Хоть мы и притомились, но долго не сидели. Первой поднялась Ленуца:

— Я полезу!

— Почему ты? — удивляюсь я. — Бежала последней, отдыхай.

Но Ленуца уже ухватилась за ствол и стала ногой на самую нижнюю ветку. Я сам было кинулся к морели, но Георгице остановил меня:

— Пусть. Она девочка. Разве нам не все равно, кто достанет.

На порывистом ветру трепещет Ленуцино праздничное платьице, словно где-то неподалеку крутится вертушка. Стоя на толстой ветке, девочка тянется к шару. Он не поддается, раскачивается на ветру, скрипит под пальцами. Я боюсь, что шар оторвется и полетит к Василештам.

— Ленуца, пусти, я сам достану, у меня руки длиннее!

Девочка, глянув вниз, белкой прыгает повыше на тонкую ветку — дерево даже наклоняется. И вот она уже держит за веревку красный шар.

На листке бумаги нарисованы красная звезда, пионерский галстук и гроздь винограда, на обороте — красивым ровным почерком выведено:

Наш маленький виноградник принят! Теперь его уже никто не вытопчет и не перекопает. И все это придумал я еще прошлой осенью.

Когда мы возвращались в село, Ленуца несла шар. Георгице дорогою еще раз перечитал послание и спросил:

— Интересно, кого яблунивские пионеры отряда имени Матросова приглашают на праздник Победы?

— Нас троих, — отвечаю я, — кого же еще?

— Возьмем с собой дедушку Танасе, попросим, чтобы у костра он рассказал что-нибудь интересное, — добавляет Ленуца.

— Нет, не так… — нерешительно говорит Георгице. — Ведь приглашают весь отряд, а не только нас троих.

— Оденемся по-праздничному, повяжем красные галстуки, — продолжает Ленуца.

— Конечно. В День Победы все празднично оденутся. Только нас будут встречать как представителей всех григорештских пионеров, и мы должны будем говорить от лица всего нашего отряда. Мы поймали послание, а остальные ничего не знают.

— Да многие поехали в кодры, — вздыхает Ленуца.

— У нас все равно интереснее, — говорю я, чтобы девочка не печалилась.

Теперь я начинаю понимать Георгице, знаю, о чем он беспокоится.

Может быть, яблунивские пионеры еще до праздника догадались, что виноградник — это наша затея. Поэтому и решили пригласить нас на костер в День Победы. Но придем мы втроем, а остальные ведь ничего не знают. Получается, будто мы какие-то одиночки, будто и со школой не связаны. Прокрались тайно на холм, посадили больше десятка кустиков… А если бы всем отрядом, виноградник был бы от сосен до самой дороги. Но так уж получилось. Я хотел тайком, чтобы сюрприз сделать… А придем только мы втроем… Нет, так не годится!

— Это верно, — говорю я своему другу. — После праздника все расскажем Ларисе Ивановне, председателю совета дружины. Пусть знают все.

— И я так думаю, — соглашается Георгице.

А Ленуца вдруг погрустнела и даже как будто разозлилась. Остановилась на полдороге и протянула мне шар:

— Неси!

— Почему?

— Неси! — Она сурово смотрит на меня и хмурит брови.

— Чего рассердилась? — спрашивает Георгице.

— Сами знаете.

— Что мы знаем?

— Выйдет так же, как с кодрами: опять меня не возьмут в Яблунивку. Зачем им троечники? Знаю, что сама виновата, не учила как следует физику и геометрию. А вы нянчитесь со мной, даже из-за меня в кодры не поехали.

— А ты подтянись, засядь за учебники, и к концу года у тебя будут одни пятерки. Мы поможем тебе, Ленуца! — успокаиваю я девочку.

13

Возле заросшего акациями и шелковицей оврага, на широкой поляне пылает пятиконечный костер. Огонь пахнет сосновой смолой, от него веет теплом щедрой весны.

Я, Георгице и Ленуца сидим на траве среди григорештских и яблунивских пионеров.

В отблесках пламени алеют красные галстуки.

Ученица пятого класса яблунивской школы Зина Полищук выразительно читает стихи:

В веселом огне трещат сухие ветки. Над всей поляной разносятся аплодисменты.

Я посматриваю на Ленуцу. Она готовится петь «Песню о Котовском». Семиклассник из нашей школы Кости́ке Ботеза́ту уже повесил на плечо баян — он будет аккомпанировать Ленуце. Девочка держит в руках одуванчик на длинном стебельке. Цветок дрожит, вздрагивает. Волнуется Ленуца. Еще бы! Первая торжественная встреча с украинскими пионерами.

— Твой выход, Ленуца…

Поправляя кисточки на меховой безрукавке, она шепчет:

— Страшно…

— Олег Кошевой, — приказываю я тихо, вспомнив, как мы сажали виноградник у трех сосен.

— Зоя Космодемьянская… — подбадривает себя Ленуца.

Я желаю ей успеха, а сам думаю об интересной речи яблунивского председателя совета дружины Сергийка Иванюка. Он рассказал нам, гостям, об успехах пионеров своей школы в учебе, в работе на пришкольных участках, в изучении сельскохозяйственных машин, сказал и о нашем винограднике. «Сперва правление колхоза и в самом деле подумало, что кому-то из наших односельчан не достает своего огорода. Но первоклассники разведали, что три молдавских пионера…» Тут вся поляна начала аплодировать, скандируя «Дружба», «Приетение»[14]. Я был счастлив.

Под ветвистой шелковицей, на колоде, сидели почетные гости, приглашенные на пионерский праздник, — наш дедушка Танасе и его давний друг из Яблунивки, ветеран Великой Отечественной войны Панас Иванович Федоренко. У обоих на груди сверкали ордена и медали. Дедушка Танасе что-то рассказывал своему другу, кивая в нашу сторону.

Я не раз вскапывал грядки, собирал картофель, таскал воду из колонки, даже ремонтировал радиоприемник, но все это обычное, будничное. На склоне у трех сосен тоже ничего особенного не произошло — вскопал землю, но про это теперь внимательно слушают сотни пионеров на левом берегу Днестра. Вот и выходит, если работаешь не только для себя, но и для людей — то это во сто крат дороже и почетней.

— Ленуца Мала́й — пионерка отряда имени Котовского! — объявляет Лариса Ивановна.

Девочка подходит к костру, обводит взглядом яблунивских и григорештских пионеров. В ее руках дрожит тоненькая ножка одуванчика. Девочка слушает мелодию, которую исполняет Костике.

И все стихает, только слышно потрескивание костра.

И мне кажется: едва Ленуца запоет «Зеленый лист, шелковый лист», как за Днестром зацокают копыта, белогривый конь прыгнет с гранитной скалы и перенесет через реку отважного богатыря с кованой саблей в руке… Кажется: где-то за Яблунивкой застучат копыта другого коня — и примчится легендарный Николай Щорс. Остановят богатыри своих коней около костра, посмотрят на пионеров и скажут: «К работе, к борьбе за человеческое счастье будьте готовы!» — «Всегда готовы!» — прозвучит на обоих берегах Днестра.

Я зажмуриваю глаза и отчетливо вижу эту удивительную картину.

А Ленуца бережно, словно держит гроздь винограда, выводит слова.

Потом яблунивские пионеры танцуют наш неудержимый жок, григорештские — огневой гопак и все вместе — русскую.

И тогда встает дедушка Танасе и спрашивает:

— А знаете ли вы про Катигорошка?

— Знаем! Это богатырь из народной сказки, — отвечает яблунивская пионерка.

— А есть ли среди вас такой могучий богатырь?

— Так это только в сказке…

— Нет, ребята, сказка начинается с жизни. Вот я вам и расскажу небольшую сказочку о том, как жил-поживал над быстрой рекой один мальчик. Рос он подрастал, а плавать не научился. Как-то взял он удочку и пошел на берег реки рыбу ловить. И попался ему на крючок большущий сом. Дернул он за леску со всей силой и потащил мальчугана на стремнину. Тот стал тонуть. В этот самый миг появился на другом берегу Катигорошек. Не раздумывая, бросился он в бурный поток и спас горе-рыбака. Вот вам и вся сказка. И хочется мне сейчас вот здесь, у вашего пионерского костра, посмотреть на этого Катигорошка. Знаю, что он находится среди вас. Отзовись, смельчак!

У меня от волнения сильно забилось сердце. Смотрю в одну сторону, в другую. Никто не встает. Дедушка Танасе, подождав немного, садится на колоду, а его друг Панас Иванович начинает рассказывать свою сказку:

— Жил-поживал над быстрой рекой маленький мальчик. За его селом росли прекрасные, плодоносные виноградники. Мальчик глядел на другой берег, но винограда там не видел. И перебрался он на противоположный берег и посадил виноград. Вот и хотелось бы мне посмотреть на этого мальчика у вашего костра…

Я сижу, словно на раскаленных углях. Панас Иванович внимательно всматривается в толпу григорештских пионеров.

— Вставай! — дергает меня за рукав Ленуца.

— Зачем?

— Так это ж ты придумал посадить.

— А мой спаситель встал?

До парома нас провожает вся яблунивская дружина. Рядом со мной идут шестиклассники Павлик Жученко и Галина Кушнирук. Мы разговариваем по-русски, хотя я уже знаю немало украинских слов, а яблунивские пионеры — молдавских.

— Кто же тот парень, который на Днестре нашего спас? — спрашиваю я Павлика.

— Я что-то слышал, а кто он — не знаю. Может быть, и не яблунивский…

— Да нет, ваш! Когда я удил, сам видел: он читал книжку. А кто из ваших лучше всех плавает?

— Наши шестиклассники все хорошо плавают, — отвечает мне Павлик, так же, как ответила мне Ганя на околице села.

— А тот, кто тонул, был сегодня у костра? — спрашивает Галинка.

— Был… — отвечаю я.

— Если он и сейчас не умеет плавать, пусть приходит к нам, быстро научим, — говорит Павлик.

— Он уже умеет.

— Ты его знаешь? Кто он?

— Я…

— Так, значит, это про тебя, Дануц, сказку дедушка Танасе…

— Не про меня, а про яблунивского Катигорошка, о котором я почти год думаю, а встретиться с ним никак не могу. Как его найдешь, если он такой скромный?

— Знаете что, ребята? — встревает в наш разговор Галинка.

— Что? — хором отзываемся мы.

— Давайте в первое воскресенье после экзаменов организуем межреспубликанские соревнования по плаванию. Тогда и будет видно, кто лучше всех плавает.

— Как это — межреспубликанские? — не понимаю я Галинку.

— Между пионерами Украинской и Молдавской республик.

— В самом деле!

— Договорились? — спрашивает Галинка. — Я своих сагитирую, а вы — своих.

— Ты сама-то хорошо плаваешь? — спрашиваю я.

— Сдала нормы ГТО.

Я этих норм еще не сдавал, но надеюсь на соревнованиях повстречать своего спасителя.

Мы прощаемся под большим фонарем, который освещает причал и почти половину реки.

Все наши пионеры уже на пароме. Кто-то затягивает песню:

14

И все-таки меня страшит глубина. Когда вхожу в воду и плыву, покачиваясь на волнах, кажется, что подо мною нет дна. Под водой плавают большие усатые сомы с черными спинами.

Команда наших пловцов собралась около мостков дедушки Танасе. Там и Георгице, он плавает, как дельфин. Меня не позвали, а я и не просился, хотя могу уже брассом и кролем… Я пришел посмотреть.

На том берегу тоже выстроились двадцать спортсменов.

Молодцы Галинка и Георгице, что организовали соревнования.

Посредине Днестра развеваются красные и голубые флажки на поплавках. Спортсмены двух команд должны доплыть до середины реки, а потом — по течению. Тренеры и судьи будут наблюдать за соревнованиями с моторных лодок.

Ленуца сияет от счастья. Я никогда не видел ее такой веселой. У нее уже нет троек по геометрии, а по физике — пятерка. В табеле у нее всего одна четверка.

Сегодня праздник воды и солнца.

По берегам Днестра стоят двадцать ребят. Наши в розовых плавках, яблунивские — в голубых. На правом фланге у нас — Георгице.

— Желаю победы! — киваю я другу.

— Спасибо… Постараюсь! — отвечает он.

Одновременно на яблунивском берегу и на нашем звучит выстрел стартера. Спортсмены бросаются в воду. У берегов вырастают серебристые фонтаны брызг.

Я забираюсь на гранитную скалу, которая высится над ивняком. Отсюда хорошо видна река, противоположный берег и наш виноградник.

Среди яблунивских пловцов я не вижу ни одного знакомого, но думаю, что там должны быть Павлик и Сергийко.

Все плывут брассом. Головы в зеленых и белых резиновых шапочках — над водой как мячики.

Я болею за своих, но больше всего за Георгице и почему-то уверен, что тот из яблунивцев, кто первый придет к финишу — мой спаситель.

С того берега машут руками, что-то выкрикивают. Кричат и с нашего:

— Ионике!

— Андриеш!

— Георгице!

Ленуца, наверное, в толпе девчат. Я хочу позвать ее к себе на скалу, откуда видно все как на ладони. Шарю глазами по берегу. Нет нигде. А может… Оглядываюсь — она стоит с дедушкой Танасе на крыльце его хаты и смотрит в бинокль. Меня не позвала, вот хитрая.

Я спрыгиваю со скалы, перебегаю через заросли ивы — и вот уже я на дедушкином крыльце.

— Посмотри в бинокль, — предлагает Ленуца.

Передо мной катятся зеленоватые волны. Ловлю в бинокль белые и зеленые мячики — и теперь уже отчетливо вижу лица. Пловцы плывут по течению. До флажков, которые развеваются на финише, им осталось метров двести.

Впереди шесть мячиков — четыре белых, два зеленых. Крик на берегу усиливается. Я уже не могу узнать никого из передних пловцов, их лица то показываются, то вновь исчезают в воде. На шапочках цифры, но они мелькают перед глазами. И вдруг я слышу:

— Георгице! Георгице!

Нет, я не хочу больше смотреть с крыльца. Не нужен мне бинокль. Протягиваю его Ленуце. Быстро сбрасываю с себя одежду и через ивняк — прямо в реку. Соревнования уже закончились. Первым пришел к финишу Сергийко Иванюк, вторым — Георгице. На левом берегу раздается громкоголосое «ура». Я забываю про глубину. Набираю в легкие воздух, ныряю под волну, выкидываю вперед руки, словно прокладываю себе дорогу и отталкиваюсь ногами. Я плыву навстречу победителям.

Вдруг чувствую: кто-то по-лягушачьи хлюпнулся за мной. Оглядываюсь — да это же Нике Стежару!

— Ты же хвалился, что три раза через Днестр переплываешь, почему же не участвовал в соревнованиях? — спрашиваю я хвастунишку.

— Опоздал… Понимаешь… — тяжело дышит Нике. — Дома чинил холодильник. Если бы не это, я бы победил яблунивского…

Мне не хочется с ним разговаривать, но он цепляется:

— Боишься плавать, Дануц. Надо напрягаться…

— А ты догони меня! — призываю я хвастуна.

— Мы не договаривались на берегу… Если бы не холодильник…

Сергийко и Георгице возвращаются от финишных флажков.

— Ты куда спешишь, Дануц? — вдруг спрашивает меня Сергийко.

Я удивляюсь: откуда он меня знает? Мы никогда не были знакомы. Я только слышал его речь у костра.

— Так… Плаваю…

— А здорово научился. Молодец!

«Нет ничего удивительного, — думаю я про себя, — он же плыл с Георгице, а тот и рассказал ему обо мне…»

Но еще больше я удивился, когда Георгице спросил Сергийко:

— Откуда ты знаешь моего друга?

— Знаю, — хитро подмигнул мне яблунивский пионер.

— Так это ж ты?.. Ты…

Но ребята стали быстро работать руками, и догнать я их уже не мог.

15

— Ну как дела, друзья? Все-таки отвоевали? — спрашивает агроном Василь Петрович, увидев на винограднике меня, Сергийко, Георгице, Ленуцу и малышку Ганю, которая перешла уже во второй класс.

Это тот самый агроном, который прогнал меня с виноградника, когда я приходил туда один.

— Отвоевали, дядя Василь! — усмехается Сергийко.

— Читали мы ваше письмо, советовались с колхозниками. Они говорят: «Отдайте ребятам участок у трех сосен — пусть будут виноградарями!» Телят можно пасти в другом месте.

— А мы посадим виноград аж до самого Днестра, — смотрю я на Сергийко.

— Ну конечно, посадим, — по-хозяйски оглядывая заросший травою холм, отвечает яблунивский пионер. — И Василь Петрович нам поможет.

Агроном вырывает бурьян возле молодого ростка и строго говорит:

— Надо еще раз прополоть, разрыхлить землю, чтоб корни дышали.

— Сделаем все, как положено, — обещает Георгице.

Василь Петрович кивает нам на прощанье и направляется к соснам. Оттуда какое-то время наблюдает, как мы работаем, и идет на поле.

— Такая вот алгебра! — вспоминаю я отцовские слова.

— Какая? — переспрашивает Сергийко.

— Так мой отец говорит, когда заканчивает какое-нибудь дело.

— Мы же еще не закончили.

— Теперь уже все вместе, ведь начались каникулы…

— А как вы будете отдыхать летом? — спрашивает нас Сергийко.

— Я после лагеря на неделю поеду с мамой в Одессу, — признается Георгице.

— А ты, Ленуца?

— Дома.

Я думаю о дедушкиной отаре, но Сергийко почему-то не обращается ко мне. Он говорит о своем:

— Наши пионеры решили поехать на двухнедельную экскурсию в Ленинград. Присоединяйтесь к нам! Согласны?

— Согласен. — Я смотрю на Сергийка и решаю, что буду пасти овец, когда вернусь.

— Надо посоветоваться дома… — нерешительно говорит Георгице.

— Я очень хочу в Ленинград… Это огромный и очень красивый город, — глядя вдаль, произносит Ленуца.

Я смотрю на Георгице и понимаю, что он тоже поедет с нами.

— А осенью возьмем в колхозе трактора… — мечтательно говорит Сергийко. — Я уже научился водить и ремонтировать. От оврага до села, от Днестра до трех сосен мы посадим ранней весной виноградник наших двух дружин. И все из-за тебя, Дануц!

— Почему из-за меня?

— Ты же начал, — обнимает меня Сергийко.

— Что начал?

— Тонуть…

Мне неловко и я не знаю, что ему ответить. Вспоминаю паренька, которого я впервые увидел на яблунивском берегу и спрашиваю:

— А какую книжку ты тогда читал?

— «Как закалялась сталь».

Я смотрю на Днестр, на дедушкину колыбу и мне слышится, как стучат по рельсам колеса скорого поезда, который идет из Кишинева в Ленинград.

Перевел Ю. Борисов.