Единица «с обманом»

Как Витя летел по пыльному проселку к шоссе, как спешил! Захлебываясь ветром, выжимал из дребезжащего велосипеда всю его металлическую мощь. И все равно не успел…

И вот стоит он у дороги, под разбитой молнией ивой, запыхавшийся, вспотевший, смотрит вслед голубому автобусу, который с легким урчаньем перебегает от ивы к иве, от столба к столбу, ныряет в балку.

И в горле у Вити что-то вскипает.

А вокруг желтеет рожь. В ней мигают синие глаза васильков. Гуляет над дорогой ветер, закручивает пыль, лохматит рожь, гонит по ней волны в маревую даль, к горизонту, — туда, где уже еле маячит крошечный автобус.

Вот он уже на самой линии горизонта, вспыхивает в последний раз окнами и исчезает. И над полем, над ивами, над шоссе, пышущим жаром и размягченным асфальтом, вновь густеет тишина. Только захлебывается вверху жаворонок, да стрекочут в траве кузнечики, да гудят-звенят телеграфные провода, на которых, словно нотные знаки, нахохлились сорокопуты.

Витя стоит на том же месте и напряженно вглядывается в призрачный горизонт.

А там, вдали, уже невидимый отсюда, мчится к новым горизонтам голубой автобус, заламывая встречному ветру крылья, пролетает поля, овраги, рощи, села, поглощает километры; и сидит в том автобусе у окна, сурово сжав губы, глядя прямо перед собой большими васильковыми глазами, тоненькая девочка с белесыми, как пух одуванчика, волосами.

В горячей тиши полевого полудня возник ритмический шум. Он приближался, становился отчетливей. Прошуршал «Москвич», подняв за собой пыль и высохшие травинки.

Витя проводил его взглядом и внезапно жгуче позавидовал: вскоре эта машина догонит автобус. А он как стоял здесь, так и будет стоять. Витя отер рукавом пот с лица и Оглянулся.

Пустынно было вокруг; к шоссе подступала лесная полоса, вдали на холмах синело село, из села выбегала проселочная дорога. И нигде — ни на проселке, ни на шоссе, ни в поле — ни души. Будто он остался один на белом свете.

Он быстро подошел к деревянному грибку, взял за руль велосипед. Взгляд невольно скользнул по столбу. Столб новый, недавно врытый. На свежеотесанной стороне кто-то пожаловался: «Три часа ждал автобуса. Свинство!»

Размашистые, сердитые буквы втиснуты в дерево. И подпись: «Володя». И число: «20 июня».

Двадцатого июня… Спустя день после того, как он впервые встретил Таню. Он встретил ее девятнадцатого. Ровно месяц назад.

Ровно месяц назад по этой самой дороге катил такой же голубой автобус и точно так же волновалась рожь, — тогда она была еще не желтой, а серебристо-серой, и автобус ехал не в город, а наоборот — из города. И он, Витя, не стоял у дороги, а сидел в том автобусе.

ДЕВЯТНАДЦАТОГО, МЕСЯЦ НАЗАД

Автобус мчался, металлически поскрипывая, лязгая плохо пригнанными железками. Проплывала мимо рожь, ошалело пробегали голенастые телеграфные столбы, скаля белые зубы изоляторов; на миг в раму окна влетала придорожная седая верба, оставляя за собой звенящий шум.

Но Витя не смотрел на все это. Он сидел в проходе на краешке чемодана, упершись взглядом в зеленый рюкзак. Сидеть было неудобно. Ныли спина и шея, хотелось выпрямиться, откинуться назад, но он не решался даже пошевельнуться.

Он слышал, как справа от него шелестит страницами журнала белобрысенькая синеглазая девочка и как шепчутся за спиной две девчонки. Шепчутся и хихикают. И казалось ему, что и беленькая соседка, и те две позади, и сладко-улыбчивый дядька возле них в белой капроновой шляпе, и жилистый дед, который время от времени громогласно откашливается, и деревенские женщины с напевной речью — все вокруг только на него и смотрят, только о нем и говорят. И он готов был сжаться в комок, лишь бы стать незаметным…

А началось все так.

Утром он приехал в город. Приехал за осью к велосипеду — сломалась. Сразу же взял билет на обратный рейс и двинулся в центр. В «Спорттоварах» купил ось. Потом пошел выполнять поручение сестры Наташи. Это было деликатное дело. Деликатное и малоприятное. В другой раз он, конечно, отказался бы. Но сестра «финансировала» поездку в город. И пришлось унизительно краснеть в парфюмерном магазине, отводя взгляд, бормотать, оправдываясь: «Это сестра попросила», когда молодая продавщица, лукаво улыбаясь, протянула ему помаду. А потом стремглав выскакивать из магазина.

Зато после было приятное: книжные магазины, тир, мороженое в кафе «Снежинка», пушки на Валу, купанье в Десне, кино.

Кино и подвело. Когда он оказался возле кассы кинотеатра, в кармане у него было тридцать копеек. До отхода городнянского автобуса оставалось немногим более-полутора часов. «Еще успею», — подумал.

Но, как назло, показали не один, а целых два журнала, да и фильм, наверное, был длиннее обычного. И когда Витя приехал на станцию, его автобус уже ушел.

Денег на билет не было. И — ни единого односельчанина, у которого можно было бы занять.

Он бросился в кассу — может, обменяют билет? Или хотя бы деньги возвратят… Но кассирша раздраженно закричала:

— Ты что, неграмотный? Читай вон на стене правила!

— Что он там голову морочит? А ну, отойди! — завопили из очереди.

Витя отошел. Он взглянул на расписание, и у него появился дерзкий замысел. Он побежал на почту и с помощью резинки и чернил исправил в билете время отхода автобуса.

Не спеша — до отправления его автобуса еще оставалось минут двадцать, — возвращался к станции, довольный своей выдумкой и возбужденно-напряженный: удастся ли? На углу задержался возле газетного киоска, рассматривая витрину.

И вдруг замер, словно наткнулся на стеклянную стену: в уголке между киоском и одноэтажным домиком сидела девчонка. Беленькая тоненькая девчонка в светло-серой мальчишеской рубашке. Она сидела на походном металлическом стульчике и, поглядывая на пристанционную площадь, водила кисточкой по листу бумаги, приколотому к этюднику.

Витя бросил взгляд на рисунок: залитая солнцем площадь, серебристый крутой бок экспресса «Киев — Минск», пассажиры с чемоданами возле него, а вдали — расплывчатая перспектива улицы. И над всем этим — слепящее, еле намеченное синевой небо.

Витя взволнованно сглотнул слюну. Он еще никогда не видел художников. Они представлялись ему загадочными, необычными существами.

А здесь — обыкновенная девочка. Такого же, как и он, возраста… Впрочем, обыкновенной она была только на первый взгляд. Когда же Витя увидел ее рисунок, она сразу стала необыкновенной.

И Витя смотрел на нее с почтительным удивлением. Она нетерпеливо и сурово повела в его сторону синими глазами. Он вспыхнул от смущения, попятился, чтобы не мешать ей. Перейдя мостовую, обернулся.

Девочка, как и раньше, сосредоточенно водила кисточкой. О нем, Вите, она, наверное, позабыла.

На привокзальной площади, удушливой от запахов бензина, нагретого солнцем металла и горячей резины, толпился народ. У всех на лицах усталость и ожидание.

Вдруг в толпе появилась могучая фигура молодого бородача с рюкзаком за плечами. Он размашисто шагал к желтой цистерне «Квас». Витя тоже ощутил жажду. Он нащупал в кармане последний пятак и двинулся следом за бородачом. Мальчик еще раз оглянулся на киоск и тут же налетел на двух девочек, которые несли чемодан, перевязанный веревкой. Девочки уронили чемодан.

Конечно, в подобной ситуации следовало бы извиниться, но Витя молча перепрыгнул через чемодан и побежал дальше. Девочки возмущенно шипели ему вдогонку.

Когда подошла его очередь и он взял в руки кружку с квасом, из репродуктора-тюльпана на столбе оглушительно заревел радиоголос:

«Отправляется автобус «Чернигов — Крихеево». — Тюльпан захрипел, откашлялся: — Объявляется посадка на автобус «Чернигов — Городня».

И вот уже к остановке подкатил городнянский автобус, и люди бросились к нему, столпились возле дверей. Витя поспешно поставил кружку.

Спокойно! Дождаться, когда все войдут, когда диспетчер отдаст путевку водителю. Тогда можно со всех ног бежать к автобусу, опаздывающий пассажир. Водителю некогда будет рассматривать билет, нужно отправляться. Только надо будет пробраться в «хвост» автобуса, чтобы затеряться среди пассажиров.

Все почти так и получилось. Витя подбежал к автобусу, когда пассажиры уже вошли в салон. Белобрысый водитель с узкими глазами уже сидел за рулем и через приоткрытое окно игриво болтал с девушкой-диспетчером; поэтому он только мельком взглянул на билет. Витя прошмыгнул в автобус. Дверца сразу же захлопнулась за ним.

Он пробирался по узкому проходу, боясь ненароком наступить на чью-нибудь кошелку, как вдруг услышал писклявый голос:

— Иди, иди сюда! Поговорим!

Витя поднял голову.

Две пары глаз сердито смотрели на него.

Это были те самые девчонки, с которыми он столкнулся на площади. Они устроились на заднем сиденье.

Витя остановился. Но тут автобус тронулся, и мальчик, не удержавшись, в три шага очутился прямо перед девочками.

— Здрасьте! — насмешливо кивнула ему зеленоглазая с длиннющей косой. — Что скажете?

Ее подружка фыркнула:

— Ну, Алка, разве ты не видишь: он пришел перед тобой извиниться.

Надо было ответить чем-то остроумным.

— Вот это девочки! — сказал кто-то. — Взяли парня в оборот.

Витя почувствовал, как начинают гореть щеки. Его глаза метнулись в сторону и — о счастье! — он увидел свободное место. Возле тетки в сером мужском пиджаке. Он обернулся и сделал шаг, чтобы сесть, когда автобус резко затормозил и Витю толкнуло, понесло назад по проходу.

— Куда же ты под колеса лезешь, разиня? — закричал на кого-то водитель.

Завизжала отворяемая дверца.

— Извините! Я перепутала автобусы, — прозвенел запыхавшийся голос.

Витя поднял голову, сердце у него забилось.

По проходу шла девочка в светло-серой мальчишечьей рубашке. Наверное, на это свободное место. Ну конечно же, это ее место… Хорошо, что он не успел занять…

— А у тебя какое место?

Это дядька в капроновой шляпе спросил. У него приветливый, даже слишком приветливый голос. К кому он обращается? Витя невольно оглянулся.

Дядька смотрел прямо на него.

— У меня?.. Двадцать пятое, — пролепетал Витя. Зеленоглазая Алка даже подпрыгнула на сиденье.

— Хо! — обернулась она к своей подружке. — Леська, у него двадцать пятое!

— А ну, покажи свой билет! — пропищала толстушка.

Из кабины высунулся водитель:

— Ну, быстрее там рассаживайтесь!

Витя суетливо топтался на месте. Может, выпрыгнуть? Но уже поздно: автобус тронулся. И зеленый рюкзак художницы в проходе окончательно отрезал ему путь к бегству.

Пришлось показать девчонкам билет.

— И у меня двадцать пятое! — удивилась Леська.

— Такое бывает, — сказал улыбчивый дядька в шляпе. — И даже часто. Просто кассирша ошиблась.

Он тронул Витю за локоть.

— Что же, молодой человек, придется уступить. Такова наша мужская судьба. Садись на чемодан.

Витя благодарно улыбнулся и присел на краешек.

Сзади горестно вздохнули. Чемодан был перевязан веревкой.

— Да не сюда, — ласково сказал дядька. — На этот садись.

Он хлопнул ладонью по большому красному чемодану.

Девчонки захихикали. Художница повернула голову и быстро взглянула на Витю.

Он порывисто поднялся.

— Сиди, сиди, — дядька положил руку ему на плечо. — Не бойся, он слона выдержит.

И рука у него была теплая, и голос приветливый.

И Витя послушно сел.

Покружив по городским улицам, автобус наконец выбрался на трассу.

Шипел, кипел под колесами асфальт; болтанка и жара утомляли, убаюкивали. Пассажиры все реже и ленивее перебрасывались словами. Дремали. Между тем мешок, лежавший в проходе, вдруг зашевелился, запрыгал.

Лохматый дед схватил мешок и начал крепче закручивать, приговаривая:

— Ах ты ж, леший! Это он учуял, что дом уже близок.

По салону прокатился смех. Смеялись женщины, раскачиваясь на сиденьях. Смеялась беленькая художница, закрывая лицо журналом. Алка и Леська визжали от восторга.

Вместе со всеми смеялся и Витя. Он уже немного успокоился и теперь искоса поглядывал на художницу. Поездка начинала ему нравиться. И даже девочки, Леська и Алка, начинали нравиться. Сейчас они никак не могли успокоиться.

— А кто «он», этот в мешке, как ты думаешь? — спрашивала Леська, икая от смеха.

— Гусь. Или индюк.

— А может… — Леськин голос стал таинственным. — А может…

Больше Витя не слышал, потому что Леська начала говорить шепотом.

— Ой, Леська! — фыркнула зеленоглазая. — Что за чушь ты городишь?

Сиденье позади резко и оскорбленно скрипнуло. Молчание. Потом Алкин голос:

— Ну, Леська, ты что — серьезно? Шуток не понимаешь? Леська, ты моя хорошая… — И звук поцелуя: чмок!

Помирились. И снова: шу-шу, шу-шу.

Автобус мчался сквозь шеренги деревьев, и волосы девочки-художницы вспыхивали в солнечных лучах. Они уже миновали Плоскину Греблю, и тут какой-то человек махнул с обочины рукой, останавливая автобус, и…

— Приготовьте билеты для проверки!

Похолодев, Витя смотрел, как продвигается по автобусу контролер. Седоватый, грузный, в желтой тенниске. Как не спеша берет из рук пассажиров билеты и прокусывает их блестящей, похожей на щипцы штуковиной, медленно, но неуклонно приближаясь к задним сиденьям.

Витя отвел в сторону глаза, потому что они могли выдать его. Он устремил взгляд в окно, пытаясь изобразить на своем лице беззаботность, а к горлу подкатывалась противная тошнота… Контролер стоял возле лохматого деда… Витя смотрел на мелькающие деревья и не видел их. Потом он почувствовал, что контролер уже рядом. И Витя поспешно подал билет.

Он не смел поднять глаз и стискивал зубы, пытаясь казаться спокойным. Только бы ничего не спрашивали, потому что голос может выдать его.

Из корзины, что стояла в проходе, на него снизу смотрели две спутанные утки. Тернинки глаз блестели тревожно и обреченно. И Витя вдруг почувствовал что-то общее между своим и их положением. Он такой же невольник, и этот пузатый дядька сейчас возьмет его за руку: «А ну, пойдем со мной, голубчик!» — и поведет куда-то… Может, в милицию или куда-нибудь еще… И это на виду у всего автобуса, на виду у синеглазой! Он почувствовал, как горячо вспотели ладони, и незаметно вытер их о колени.

— А почему ты не сидишь на своем месте?

Пряжка на ремне контролера ярко вспыхнула.

Витя рта не успел раскрыть, как за спиной у него затараторили девочки:

— Это наше место!

— Мы еще вчера билеты брали!

— Что такое?! Дают билеты на уже проданные места…

Дядька в шляпе улыбнулся контролеру:

— Это бывает. Очень часто кассирша ошибается.

— Разберемся без адвокатов, — проворчал контролер. И девочкам: — Давайте ваши билеты.

Он долго, придирчиво рассматривал Лесин билет, потом Витин, потом — снова Лесин и смотрел в путевку. Витя сидел как на иголках.

Пассажиры начали на них оглядываться. Первым обернулся лохматый дед, хозяин «живого» мешка, потом — парень с транзистором. Дородная женщина, державшая на руках малыша, покачала головой.

Витя почувствовал себя, словно в клубе на сцене, куда его неожиданно насильно вытолкали, хотя он не собирался выступать. Только здесь было хуже, чем на сцене. Со сцены можно удрать за кулисы, а здесь не убежишь, не спрячешься. Все глазеют на тебя, ожидая, что будет дальше.

Только художница не смотрела на Витю. Из всех пассажиров она отнеслась к Вите лучше всех — просто читала журнал, отвернувшись к окну. И он был благодарен ей за это.

И вдруг — Витя не поверил своим ушам — его стали защищать. Те самые люди, о которых он так плохо подумал. Говорила дородная женщина с ребенком:

— И чего цепляются к детям!

Ее поддержали:

— Как же, ему, наверно, план нужно выполнить. Сами напутают, а потом!..

Контролер недовольно взглянул на женщин, но они заговорили еще громче. Он что-то записал в свой блокнот, потом посмотрел на Витю усталыми глазами и протянул билет.

Витя нерешительно взял, не веря, что все так счастливо закончилось, что опасность миновала. Не верил и тогда, когда за контролером захлопнулась дверца и его желтая тенниска проплыла мимо окон. Он не поднимал глаз, ибо все еще чувствовал себя в центре внимания.

— Совсем смутили хлопца, — певуче проговорила та самая дородная женщина с малышом.

Витя сидел на краешке чемодана, не смея поднять глаз, чувствуя себя в центре внимания.

— Молодой человек! — услышал он за спиной озорной шепот.

Его слегка дернули за рубашку. Витя неохотно оглянулся.

— Молодой человек, — прошептала Алка, в ее зеленых глазах плескался смех, — а как вас зовут?

— Витя, — буркнул он.

— А это вот Леська. — Алка ткнула пальцем в свою подружку, — Посмотрите, какие у нее косички. А какие бантики!

— Ну, Алка! — возмущенно воскликнула толстушка, вспыхнув словно мак.

Витя поскорее повернулся к ним спиной и перехватил быстрый взгляд синеглазой девочки.

Он опустил голову. Теперь перед его глазами был только зеленый рюкзак. Вите хотелось только одного: скорей бы кончалась эта поездка, скорей бы выйти из автобуса.

И вот она окончилась, эта поездка, окончились Витины муки. Он стоит возле передней дверцы, приготовившись выходить. Вот уже и перекресток с белым гипсовым пионером, с правой стороны к шоссе подползает темная лесополоса. Водитель сбрасывает скорость, и автобус замедляет свой стремительный бег, о днище барабанят мелкие камешки.

Сейчас Витя сойдет. А машина покатит дальше. И пассажиры уедут дальше. И он больше никогда не встретится с ними. Потому что мир очень большой. И эту девочку-художницу тоже больше не увидит…

Легкая печаль сжала его сердце, как бывало, когда что-то очень хорошее в его жизни, появившись на миг, терялось в этом слишком большом мире.

Он повернул голову. И не поверил своим глазам.

Девочка пробиралась по проходу, волоча за собой рюкзак.

Неужели и она сейчас выходит? Неужели и ей тоже в их село? И они пойдут вместе… После всего, что случилось?

«Останови!» — мысленно взмолился он. Ему нужно сойти раньше. И ходу! Не оглядываясь!

Но автобус, как назло, катится нестерпимо долго, и когда наконец останавливается, Витя ощущает, что девочка уже стоит позади него.

Со скрежетом раскрылась дверь. Не оглядываясь, Витя идет к перекрестку, где гипсовый пионер, и сворачивает на полевую дорогу.

Автобус с ревом укатил. А Вите хочется посмотреть, стоит ли девочка на дороге или идет за ним, но он не осмеливается, идет прямо, убыстряя шаг.

Только возле самого села он отважился оглянуться.

Девочка сильно отстала.

Он вбежал на свой двор, вывел из сарая велосипед. В тени у ворот, под вязом перевернул его кверху и, быстро сняв переднее колесо, начал вставлять ось.

Звонил церковный колокол: на дальнем конце Смолянки хоронили старика. На другом конце села тянули свадебные песни, там женился Дмитрий Мишак, недавно вернувшийся из Магадана. А в соседнем дворе качалась на ветке вишни и во всю мочь горланила «Черемшину» восьмилетняя Валька.

Витя орудовал гаечным ключом и посматривал на улицу. Только бы не прозевать художницу. Обязательно нужно узнать, к кому она приехала. Когда она пойдет по улице, он пропустит ее вперед, а сам — на велосипед.

Мимо двора медленно проехала подвода. Лошадь переступала с ноги на ногу, понуро опустив голову. На облучке сидел босой дед — тоже уронив голову. Потом протопал от пруда дядька Прохор с мокрой бочкой на плечах.

Витя вставил колесо в рожки вилки, завинтил гайки. И снова взглянул на улицу. Отчего так долго ее нет? Неужели свернула на тропинку, мимо огородов?

Колокол умолк. Вальку, ругая, погнали в дом. На западе возник и, стремительно разрастаясь, заполнил собой все небо гремучий звук реактивного. И так же быстро, как возник, растаял. И стало слышно рокотанье трактора где-то за огородами, стрекот кузнечиков, кудахтанье напуганной курицы, плач ребенка, приглушенная музыка из распахнутого окна.

Витя взялся за раму, чтобы поставить велосипед на колеса. Но тут лязгнула ручка калитки. Он резко обернулся.

Это был бригадир. Принесло же его именно сейчас!

Бригадир закрыл калитку и заковылял к Вите.

А девочка в это время входила в село. Она устало тянула рюкзак, с интересом смотрела по сторонам.

Ее, привыкшую к городскому многошумью, пестроте, толчее, все удивляло на этой немощеной, покрытой горячей пылью улице. И оглушающая тишина. И голенастый аист в огромном гнезде на вершине высохшего вяза. И свисающие с забора зеленые плети тыквы с крупными листьями. И куры, которые, словно неживые, лежали на солнцепеке. И привязанный к вербе теленок. И колодец-журавль с позеленевшим срубом. И два нагих мальчугана, которые швыряли друг в друга «гранатами» из листьев лопуха, начиненных пылью. Потом малыши разом вдруг повернулись друг к другу спинами и так быстро начали грести руками песок, что пыль закрыла солнце. И воз, который вынырнул из этой пыли и остановился…

Полная женщина, сидевшая на возу, дружелюбно позвала:

— Садись, подвезу.

Девочка радостно забросила на воз рюкзак, села рядом.

— Но-о-о! — молодецки махнула вожжами женщина.

— Отец дома? — спросил бригадир.

— Нет, он за рекой на ферме. — Витя наклонился над велосипедом, делая вид, что очень занят.

— Когда вернется, скажи, пусть вечером зайдет в контору.

Витя кивнул. Бригадир оперся на палку, вынул пачку «Беломора», закурил. Затягивался и молча наблюдал, как Витя отлаживает велосипед.

Почему он не уходит? Что уставился? Что ему еще надо?

Бригадир выпустил изо рта длинную струю дыма и спросил:

— А почему ты не приходишь в бригаду возить зеленую массу?

Витя пожал плечами.

— Мне никто не говорил.

— А хлопцы из вашего класса возят. И Петренко, и Перепис. Я их просил передать всем, кто желает. (Витя снова пожал плечами.) Тогда завтра приходи.

— Хорошо.

Бригадир не торопился уходить. На улице загремела телега.

— Что он у тебя — бастует? — Бригадир наклонился к велосипеду.

На подводе, возле тетки Марии Доброскок, сидела та, которую Витя поджидал.

Ключ сорвался с гайки и выскользнул из его рук в траву.

Бригадир крутанул колесо.

— Эге-е, да у тебя «восьмерка»! А ну, дай ключ.

— Спасибо, я сам, — отказывался Витя, провожая глазами телегу.

— Давай, давай!

Витя сунул бригадиру ключ. Недружелюбно посмотрел на загорелый морщинистый затылок, наклонившийся к велосипеду. И отвернулся.

На улице затухал, удаляясь, грохот телеги.

Соседский белый петух задиристо прокукарекал на заборе и спрыгнул в чужой двор. На него тут же вихрем налетел хозяин. Теряя перья, чужак убежал, а петух-хозяин гордо вернулся к встревоженным курам, опустив к земле крыло, обежал их, потом с призывным «ко-ко-ко» начал разгребать землю.

Наконец бригадир ушел. Витя выглянул за калитку. Улица была пуста.

Возле клуба Витя на велосипеде настиг тетку Марию. Она ехала в телеге одна.

СПУСТЯ ДВА ДНЯ

Витя спал в сарае.

— Куда ты прешься? Чтоб вам добра не было! — услышал он, просыпаясь. — Цып-цып-цып! Кыш, окаянная!

Это был голос тети Усти, соседки. Она каждое утро так разговаривала с курами, выпуская их из сарая. И каждое утро Витя просыпался от ее крика, который заменял ему будильник.

Пора на работу. Но вставать не хотелось. Он не выспался. Вчера с вечера долго не мог уснуть, а когда наконец стал засыпать, с улицы послышались песни, хохот это парни и девчата возвращались из клуба. Наталка с Кузьменковой Соней сели на скамейке возле ворот и начали болтать о мурманских девушках, привороживших чуть ли не всех местных хлопцев (в село на лето приехал детский сад из Мурманска с молоденькими воспитательницами).

Витя вертелся в постели. Как бы спровадить этих тараторок? Рядом с ним зашелестело сено, зеленым сверкнули огоньки — пришла Мурка. «Сейчас я вам устрою концерт». Витя дернул кошку за хвост. Мурка завизжала.

Девушки смолкли. Потом Соня сказала:

— Кошачья любовь. — И засмеялась.

«Вот дуреха», — подумал Витя. И Наталка засмеялась.

Витя включил фонарик и вынул из-под подушки книжку.

Вскоре возле скамейки послышался бодрый голос курсанта-морячка, чуть ли не каждый вечер приезжавшего к Наталке из соседнего села. Соня сказала:

— Ну, тогда я пойду.

И не ушла. Начала кокетничать с курсантом. Тогда Наталка сказала:

— Я пойду.

Но ее не отпустил курсант. Пришлось все же уйти Соне.

Наталка с моряком разговаривали тихо, но не настолько тихо, чтобы Витя не слышал. Подслушивать ему было противно, и он заткнул уши. На мгновение, когда нужно было перевернуть страницу, он опускал руку и тогда ловил два-три слова, но тут же забывал их. Потому что Витя в это время был далеко-далеко отсюда — среди ледяных гор Гренландии, куда кораблекрушение выбросило художника Рокуэлла Кента и его спутников. Не слышал он, как Наталка, наконец, попрощалась со своим парнем и прошла через двор в хату. Витя зачитался допоздна и, конечно, не выспался.

Ему снился какой-то очень приятный сон, который тетка Устя оборвала своим криком. Витя почему-то не мог его припомнить. Помнил только, что снилось что-то очень хорошее. И он боялся раскрыть глаза, нарушить непрочную полудрему, может, сон еще возвратится.

Но сон уже отлетел. И Витю охватывала злость на тетку Устю, которая гремела в соседнем дворе:

— Куда ты, собака? Ах ты, бандит, чего копаешься? Холера бы вас забрала!

Так он лежал, не открывая глаз, пока во дворе не затопали быстрые ноги.

Это шла за водой Наталка.

Шаги замерли возле сарая.

— Витюша, ты еще спишь?

Он громко захрапел.

— Ребенок спит, — пробормотала Наталка. — Ш-ш! На пальчиках! — И, позвякивая ведрами, вышла на улицу.

А через несколько минут калитка тихонько скрипнула. Послышались осторожные шаги. Витя напрягся. Это сестра подкрадывалась к сараю, чтобы обрызгать брата водой! Собравшись с духом, он вскочил и натянул брюки и, когда Наталка взялась за ручку, через другую дверь выбежал в сад.

И сразу же оказался среди зеленой утренней свежести, солнца, слепяще отраженного тысячью тысяч капель росы. Он вдохнул полной грудью. Звенели птицы, по тропинке шел мокрый от росы кот Серяк, отец Мурки, и облизывался: наверное, только что слопал воробья. Заметив Витю, предусмотрительно свернул в картофель.

Витя швырнул ему вдогонку яблоко, потом несколько раз пружинисто присел, покачался на ветке, схватил с грядки спелую ягоду клубники и побежал умываться.

Наталка расчесывала свои пышные каштановые волосы, держа губами шпильки.

— Как живешь? — спросила, не оборачиваясь.

— Распрекрасно. Только не выспался из-за тебя.

— А знаешь, кто такой зануда? Нет? Это тот, кто на вопрос «как живешь?» рассказывает, как он живет.

— Военно-морской юмор, — пробормотал Витя и, обтерев лицо полотенцем, ушел в хату.

Во время завтрака отец рассказывал:

— Был я у председателя. Вот красотища-то у них в хате! Ковры! А по коврам ходит Ходора Тимофеевна и поет арию Фигаро: «Куда-а, куда-а вы удалились…»

Отец, конечно, все нарочно перепутал. Витя фыркнул.

— Как смешно! — скривилась Наталка.

— Ну как же, тебе смешно только то, что твой, тот, в тельняшке, скажет. — Отец макнул в соль зеленый лук. — Что-то ты у нас слишком загуливаться начала. Откуда моду взяла приходить домой чуть ли не на рассвете! Вот схвачу когда-нибудь хворостину да как погоню его — только клешем замелькает.

Отец говорил полушутя, но Наталка вдруг бросила ложку на стол.

— Надоело! Только и слышу…

— Вот как заговорила! — нахмурился отец. — Хоть и выросла уже, но еще глупая.

Наталка выскользнула из-за стола.

— Я на работу.

Витя чуть не подавился: ему было немного жаль сестру и в то же время смешно. Ведь Наталка всегда показывала ему, что она взрослая и ей все разрешается…

Витя кончал завтракать, когда вдруг вспомнил, что ему снилось.

Снилась Лида Туз. Из седьмого «В». Будто бы они вдвоем катались на Синей горе. Она была в голубом спортивном костюме, на спине — огромная белая «девятка». И шел голубой снег. Лида повернула к нему улыбающееся лицо. И тут он увидел, что это не Лида, а девочка из автобуса. Она сказала: «Догоняй!» Понеслась вниз и исчезла в голубой метели. Он тоже хотел съехать с горы, как вдруг тетка Устя заорала: «Куда ты лезешь?»

И сон моментально растаял.

И вот только сейчас вспомнился. Витю охватила сладкая тревога, мучившая его на протяжении трех дней.

К кому же она приехала? Почему нигде не появляется? В первый же день после приезда он пошел вечером в клуб, надеясь, что, может быть, встретит ее — ведь все дачники приходят туда. На следующий день Витя возил люпин, а вечером снова пошел в клуб. И снова ее не было.

До бригады можно идти двумя дорогами — по улице и огородами. Огородами ближе. Напрямик. Витя всегда ходил огородами. Он любил пробираться по тропинке, отводя от лица огненные шляпы подсолнухов, в которых сонно ползали пчелы.

Но сегодня он отправился по улице. Витя шел, выплевывая вишневые косточки, и поглядывал во дворы. Возле канавы встретил деда Крейду, колхозного сторожа, знаменитого на всю деревню рыбака. Того самого деда Крейду, который уснул на ночной рыбалке, а на удочку, привязанную к ноге, клюнул сом, такой огромный и сильный, что потянул спящего деда с крутого берега, и он едва успел перерезать леску ножом.

Крейда ковылял к речке, согнувшись под большой связкой удилищ; за его руку держался шестилетний внук.

Витя хотел незаметно прошмыгнуть, но дед его заметил.

— А иди-ка сюда, — и поманил пальцем.

Витя подошел, поздоровался.

— Это самое… Вот я тебе что-то скажу. — Дед прислонил удилища к забору. Малыш спрятался за его спину и смущенно выглядывал оттуда.

Витя знал, что сейчас дед загадает загадки, которые он, Витя, уже давно выучил. Но, как обычно, Вите не хватило духа сразу удрать.

Дед Крейда вынул из кармана рожок с истолченным в порошок табаком. Насыпал на ладонь щепотку, потом заложил в обе ноздри, потянул и, блаженно зажмурившись, чихнул.

Витя уныло ждал.

Мимо прошли две дачницы. Те, которые жили у шофера пожарной машины Соломахи. В брюках, с яркими сумочками. Темные очки скользнули по деду и Вите.

— Вот послушай загадку, — сказал наконец Крейда. — Жук, значит, подымается по столбу за день на пять метров, а за ночь сползает вниз на четыре. А столб — двадцать метров. За сколько, спрашивается, дней влезет жук на верхушку? — Дед хитро прищурился.

Витя улыбнулся.

— Ну, за шестнадцать.

— О! — оторопел дед Крейда. — Так ты эту загадку знаешь?

— Да вы же ее, наверное, сто раз загадывали!

— Да ну! — Дед недоверчиво смотрел на Витю водянистыми глазами. Потом снова достал рожок.

Мальчуган, преодолев застенчивость, вышел из-за его спины.

— А у меня вот что есть, — похвастался он и показал Вите игрушечную лягушку. — Она умеет прыгать и квакать. Вот погляди.

Малыш завел пружину и положил лягушку на землю. Она и вправду запрыгала, металлически заквакала.

— Ну-ка, послушай такую загадку…

Но Витя уже не видел железной лягушки, не слышал новой дедовой загадки: он смотрел вперед, в переулок, где жил дядько Лемеш по прозвищу «Самошедший». Там в это время отворилась калитка.

И в то же мгновение все вокруг неуловимо изменилось. И уже не было надоедливого Крейды с надоевшими загадками, а был чудесный дед Крейда с запорожскими усами, его загадки Витя был согласен слушать сколько угодно!

Из переулка выходила девочка. Беленькая девочка в оранжевом сарафане. В руке — знакомый этюдник.

Из-за поворота, окутанный клубами пыли, вынырнул и промчался автобус; пылища закрыла всю улицу, а когда немного улеглась, апельсиновый сарафан уже повернул в улочку, ведущую к речке. И исчез.

Так вот к кому она приехала — к Самошедшему Лемешу! Вот бы никогда не подумал. За эти три дня Витя мысленно перебрал всех, кто живет на улице, — от своего двора и до самого клуба. А на Лемеша и не подумал…

— …Не знаешь? То-то и оно! — засмеялся дед Крейда.

Он поднял удочки, взял за руку внука. Они свернули в ту же улочку, где только что исчез апельсиновый сарафан.

А Витя пошел к бригадному двору.

В бригадном дворе был только конюх Гордей.

— А где ребята?

— Уже уехали. На Журавлевку. — Конюх помог Вите выкатить телегу и запрячь лошадь. — Поспешай, еще догонишь.

Витя не догнал их. Когда он добрался до Журавлевки, хлопцы выехали ему навстречу с полными возами люпина. Витю обстреляли огрызками яблок.

Пришлось и возвращаться одному. Настроение испортилось. Одно дело — ехать вместе, когда можно болтать, смеяться, обгонять друг друга, заскакивать в колхозный сад, и совершенно другое — ползти в одиночку несколько километров. За это время успеваешь передумать обо всем приятном и начинаешь думать о неприятном… Допустим, о том, что сегодня такой чудесный день — безветренный, солнце не поднялось еще над вербами, а уже как печет. В такой день сидеть бы на речке, а ты должен возить какой-то люпин.

И для тебя этот день — однообразное поскрипывание воза, хвост пыли, жара, взмахи вил, липкий пот — и долгий путь от Журавлевки до силосных ям. От силосных ям до Журавлевки. И так — четыре раза. Два до обеда. Дна после обеда. И все в одиночестве. Если не догонишь ребят… А в это время где-то на реке будет она…

Однако день был таким хорошим, над головой была такая бездонная синева, так жизнерадостно пели жаворонки, а ветер нес такие волнующие запахи трав, что настроение у Вити скоро улучшилось. Незаметно он задремал, и лошадь свернула с дороги — пощипать кукурузу, колеса попали в канаву, и воз опрокинулся.

Витя поднялся, печально замер над кучей люпина. Ну вот еще! Пока ее разгребешь, вытащишь присыпанные вилы, пока поставишь воз на колеса, сколько времени пройдет! Теперь уже не мечтай догнать хлопцев! Эх!..

Тут Витя вздрогнул: позади засигналил автомобиль. Это была зеленая легковушка председателя колхоза.

Председатель вышел из машины, молча, тяжело сопя, поставил воз на колеса, молча сел в машину. Витя хмуро смотрел ему вслед. Почему он молчал? Неужели, если у тебя неудача, то ты уже и не человек? Хоть бы словечко сказал? Хотя бы плохое…

Мягко заурчав, «Волга» запылила по дороге, а Витя принялся нехотя бросать люпин в телегу.

И все-таки судьба, вторично за сегодняшний день, улыбнулась ему. Когда он, скинув люпин в силосную яму, снова двинулся на Журавлевку, навстречу ему вылетели ребята — порожняком:

— Поворачивай оглобли! Комбайн поломался!

Дома Витя даже не зашел в хату, а вывел из сарая велосипед и поспешил к реке.

В ПОЛДЕНЬ НА РЕЧКЕ, ВОЗЛЕ ДЬЯКОВА РОДНИКА

Присев возле рыжего жеребейка, она кормила его пирожком, приговаривала:

— Вот так и стой. Будешь умницей — еще получишь.

Но как только она отходила и бралась за карандаш — жеребенок подбегал к ней и тянулся к рукам мягкими теплыми губами.

— Ах ты, горюшко мое! Что с тобой делать? Ну можешь ты хоть пять минут постоять спокойно?

Сжевав еще один пирожок, жеребенок отошел к роднику и начал пить.

Она быстро сделала набросок с жеребенка, стараясь запомнить, как полнеют от воды бока, как хлещет он себя хвостом, сгоняя мух, как морщится атласная кожа, когда на нее садится овод, как жеребенок резко выдергивает из воды морду, стрижет воздух ушами, прислушиваясь к тревожному конскому ржанию, которое доносилось с луга.

Недалеко, за стеной чертополоха, слышались крики и всплески воды — там купались мальчишки. И она побаивалась, как бы ее не обнаружили и не притащились глазеть. Она не знала, что ее уже заметили, что три мальчугана, прибежавшие в чертополох отжать мокрые трусы, осторожно раздвинув стебли, наблюдали за ней и тихо перебрасывались словами.

— Что это она делает?

— Не видишь — с жеребенком целуется.

— Да нет, без дураков. Рисует, что ли?

— Сейчас посмотрим, что там намалевано, — сказал белобрысый мальчишка в синих ластах — Володя Перепис, художник школьной стенгазеты.

Он уверенно вышел из-за куста и, лениво поводя плечами и согнутыми в руках локтями — мускулы лучше были видны, — направился к девочке, ступая ластами по колючкам.

Ребята видели, как он подошел к незнакомке. Жеребенок шарахнулся и убежал на луг. Володя что-то сказал. Она что-то ответила. И, быстро спрятав лист в папку, отвернулась. Володя постоял немного в позе «видалимытаких» и не спеша, как будто ничего не случилось, пошел дальше, бодро насвистывая. Скрывшись в зарослях, он вернулся к ребятам. Они встретили его ехидным смехом:

— Ну что? Наговорился?

— А что мне с ней разговаривать? — Володя скривил губы: — Тоже мне, Рафаэль в юбке! Мазила несчастная.

С треском, словно кони, хлопцы рванули сквозь заросли к речке. Девочка быстро подхватила свои вещи и поспешила в противоположную сторону. Когда она проходила мимо густого куста боярышника, одна из веток еле заметно дрогнула.

Она обогнула Дьяков родник и пошла вдоль берега реки. Ей все время казалось, что за ней кто-то наблюдает…

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ К ВЕЧЕРУ

Витя гнал лодку против течения по середине реки. Медленно проплывали желтые, изъязвленные стрижами обрывы. Водная гладь пламенела в косых лучах заходящего солнца.

Хорошо плыть. Хорошо чувствовать тугое сопротивление воды под веслом. Хорошо, что не жарко, что вокруг такое предвечернее, пустынное безмолвие, что недвижны вода и зелень. Можно помечтать. Представить, что плывешь не по Снову, а по Ориноко. Или по Рио-Негро. Что на дне лодки лежит не спиннинг, а винчестер, и не дохлый уж, а анаконда. И что цапля, которая сейчас тяжело перелетает реку, — совсем не серая неповоротливая цапля, а розовый фламинго. И себя представлять ловким индейцем, допустим, из племени араукано, который легко и неслышно гонит по воде лодку-пирогу, настороженно осматривая прибрежные заросли: не шевельнется ли где-нибудь куст, не треснет ли ветка, выдавая притаившегося врага или неосторожную дичь. И вслушиваться: не долетит ли зов о помощи — ну, скажем… вон с того закудрявленного ивняком мыса на правом берегу…

Но чем ближе подплывал Витя к тому мысу, тем неувереннее и скованнее он греб, тем ближе прижимался к левому берегу.

Потому что на правом берегу, в ивняке, рисует она.

Он выследил ее еще вчера — после того, как она отшила Володьку Переписа и ушла искать более уютное и безлюдное место. И сегодня, проплывая мимо ивняка, он опять заметил в кустах головку с белыми, как лен, волосами. Он немного поудил возле Золотого ручья, а потом повернул обратно. У него был план: устроиться напротив мыса на левом берегу. Но вот сейчас, приближаясь к мысу, он чувствовал нерешительность. Ведь она догадается, отчего он высадился удить именно здесь. И поэтому, чтобы не вызвать подозрение, он то тут, то там причаливал к берегу и забрасывал блесну.

Наконец и мыс. Нос лодки тупо ударился в обрывистый берег. Витя подтянул его на крошечный выступ. Он не смотрел на мыс. Размахнулся спиннингом и послал блесну наискосок, почти вдоль берега. И только когда начал наматывать силоновую леску на катушку, бросил взгляд на противоположный берег.

Девочки там не было. «Наверное, забралась глубже в кусты». Трижды забрасывал он свою удочку и уже смелее посматривал на противоположный берег. В кустах, где должна была сидеть девочка, трепыхалась какая-то птица. А может, девочки там уже и нет? Он вернулся к лодке.

Неожиданно там, где Витя несколько минут назад забрасывал спиннинг, раздался громкий всплеск — словно глыба ухнула в реку. Из воды вымахнула метровая щука и, прыгая, словно пес, погналась поверху за какой-то рыбиной.

Витю пронизала нервная дрожь. Несколько быстрых прыжков — и вот он уже замахивается спиннингом, и… Ух, черт! Трясущиеся пальцы никак не могут распутать леску, мгновенно свившуюся в невообразимый клубок. Глаза жадно посматривают на то место, где щука плеснула в последний раз и исчезла.

Наконец «борода» распутана. И в это мгновенье снова — уже посреди реки — ударила щука.

Со звоном взвилась над водой блесна, шлепнулась далеко. Витя быстро накручивает леску. Вот уже блесна блестит возле берега и тянет за собой зеленую ленточку тины: пусто.

Второй раз он повел блесну глубже. И вдруг — упругий рывок, который, словно удар электротока, передался по удилищу и руке и сердцу.

Катушка, вырвавшись из пальцев, бешено завертелась, отдавая в воду намотанную леску. Витя остановил катушку. Снова стал наматывать леску. Где-то там, в темной глубине и на конце лески, сильно шевельнулось что-то живое. Зазвенела натянувшаяся леска, с тихим шипением разрезая воду, и снова побежала вглубь. Снова затрещал тормоз.

Витя придержал катушку рукой. Медленно, тяжело накручивались на барабан отвоеванные у рыбы сантиметры лески.

Вдруг вода будто взорвалась — щука взлетела на миг. Мелькнув белым брюхом, свернулась колесом, затрясла страшной пастью, силясь выплюнуть блесну. И снова исчезла. У Вити сладко заныло в груди.

— Ой! Она удрала? — звонко воскликнули у него за спиной.

Витя вздрогнул от неожиданности. Катушка выскользнула из рук, больно ударила рукояткой по пальцам.

Это был е е голос. Девочка подходила к нему в той же мальчишеской рубахе; на голове — голубой бант-бабочка, в руке — пучок ромашек.

На мгновенье мир замер в неподвижности.

Щука неистовствовала, пытаясь сорваться с крючка. Удилище трещало, изогнувшись дугой. За спиной взволнованно дышала девочка, ойкала, когда рыба выпрыгивала из воды. И Витя сделал то, чего не следовало бы делать. Когда щука, обессилев наконец, начала поддаваться, он потянул ее прямо на обрыв, вместо того чтобы вывести вдоль берега на мель. Как и следовало было ожидать, щука зацепилась и повисла на краю обрыва.

Девочка выронила цветы и бросилась к рыбе. Но и она сделала не то, что надо. Надо было схватить щуку за жабры, а она дернула леску.

А потом…

Витя мельком увидел, как крутанулось на коротком металлическом поводке крапчато-серое чудовище с крокодильей головой.

Бултых!

Удилище — оно вдруг стало таким легким — свистнуло в воздухе, словно прут.

Витя в два прыжка оказался на краю берега.

Длинная серая тень медленно уходила вглубь. Он даже пошатнулся, едва не кинувшись за ней. Завороженными глазами смотрел в толщу воды, где уже растаял темный силуэт рыбы…

Девочка порывисто подалась к Вите:

— Ты извини, я не нарочно. Я хотела как лучше. Тебе очень жалко, правда? Ну конечно, жалко. Такая большущая рыба… Это я виновата. Какая я дура!

Если бы она начала оправдываться или бросилась наутек — это было бы понятно и привычно. Но девочка так искренне признавала свою вину и укоряла себя так безжалостно, что Витя только пожал плечами, пробормотал:

— Чего мне жалеть? Что я — таких не ловил?

— Правда? — девочка повеселела. — Ой, а я тебя сразу и не узнала… Здравствуй!

— Здравствуй.

Витя вдруг очень смутился, поднял брошенный спиннинг, принялся торопливо перематывать катушку. Спиной он чувствовал взгляд девочки. Наверное, он должен был еще что-то сказать. Но Витя неспособен был выдавить из себя ни слова. У него сейчас, как и в тот день на дороге, когда они вдвоем вышли из автобуса, было единственное желание: убежать…

Не оглядываясь, он спускается к лодке. В голове вдруг, пугая его самого, появляется дерзкая мысль: что, если пригласить ее покататься? Но он прекрасно понимает, что никогда на такое не отважится. Вот если бы она сама попросила…

— Эй, ты вот потерял, — слышит он позади себя.

Девочка подбегает к обрыву. На ладони у нее что-то сверкает. Блесна. Витя осторожно, чтобы не дотронуться до ее руки, берет блесну.

— А это твоя лодка?

Прищуренные синие глаза смотрят на него чуть заискивающе.

— Угу. — Он весь напрягается, он ждет, что еще она скажет, и уже знает, что скажет, и хочет, и боится это услышать…

И вот уже она устраивается на носу лодки, Витя ногой отталкивается от берега, лодка, покачавшись, выравнивается, выплывает на середину реки.

Витя берется за весло. Он старается не смотреть на свою спутницу, не встречаться с ней глазами, тщательно отрабатывает каждый гребок, вкладывая в него всю силу. Девочка опустила руку в воду и сидит тихо, как мышь. Только иногда глянет на Витю, и на ее губы набегает легкая, как тень, улыбка.

И мир для Вити из простого и беззаботного становится сложным, неопределенным. Как вести себя дальше? Начать разговор? Но с чего начать? Как это делается? О чем разговаривают взрослые парни со взрослыми девушками? Наташин курсант Игорь всегда рассказывает анекдоты. Но он, Витя, не умеет рассказывать да и не знает подходящих. Куприян, который учится на курсах механизаторов и который считает себя похожим на Жана Марэ, с девушками всегда разговаривает о киноактерах. Витя однажды слышал, как он говорил парням: «Это безотказный прием». Правда, Вите довелось быть свидетелем, как Куприян знакомился с одной дачницей, приехавшей из Ленинграда. Это было перед началом киносеанса. Дачница стояла на ступеньках клуба и, опершись локтем на перила, нервно искала что-то в сумочке. Куприян остановился напротив, молодцевато тряхнув чубом:

— Я хочу с вами познакомиться.

Девушка окинула его взглядом.

— А как вы хотите со мной познакомиться? — спросила она коварно.

Куприян сначала запнулся, потому что не ожидал встречного вопроса. Но потом расправил свои широкие плечи и сказал то, что он обычно говорил всем незнакомым девушкам:

— Вам нравится Жан Марэ?

Девушка вдруг рассмеялась до слез.

— Как это я сразу вас не узнала, — сказала она. — Здравствуйте, Жан Марэ!

Витя — он стоял внизу возле ступенек — видел, как покраснел Куприян. Для вида он немного потоптался возле дачницы, а потом схватил под руку Куртякову Лиду, проходившую в это время мимо него, и повел ее в кино.

Так что и про артистов не всегда поговоришь… А может, просто спросить, как она перебралась на эту сторону? Или: где она научилась рисовать?

Но как ни подталкивал, как ни ругал себя Витя: «Ну спроси! Спроси же, дурень! Чего же ты молчишь?» — язык у него словно присох. Правда, было мгновение, когда он почти отважился спросить, но пока набирал в легкие побольше воздуха, в шею ему впился комар. Витя тут же прихлопнул его ладонью. Однако эта мелкая неожиданность вмиг ослабила его решимость.

Девочка вынула из воды руку и вдруг, вскрикнув, резко встала, едва не опрокинув лодку.

Гадюка! Она показала пальцем на дно лодки.

— Это уж. Он дохлый, — сказал Витя, — Я убил его возле Золотого ручья. Хочешь посмотреть? — Он протянул ужа девочке, но она испуганно замахала руками:

— Нет, нет! Я очень боюсь ужей, лягушек, пиявок. Даже дохлых.

Витя раскрутил ужа и швырнул в воду.

— Ка-ак я струхнула! — певуче, протяжно сказала девочка, обхватив коленки. И засмеялась. Она смеялась так звонко, так заразительно, что Витя не выдержал и тоже засмеялся. И сразу почувствовал себя легко и свободно. Смех расплавил ту невидимую преграду, которая до сих пор была между ними. Мир снова стал простым и понятным.

— Слушай, как тебя зовут? — спросила девочка таким доверчивым голосом, что он тотчас почувствовал себя счастливым.

— Витя.

— А меня Таня. У меня есть брат, тоже Витя. А тебе нравится твое имя?

— Ну… я не знаю… Мне все равно.

— А мне мое не нравится. Мне нравится имя Оксана. И почему меня родители не назвали Оксаной? — Она забавно пригорюнилась.

Пока они знакомились, лодку понесло по течению, и Витя налег на весло. Он почувствовал внезапный прилив сил.

Лодка шла легко и плавно. Весла упруго резали толщу, оставляя позади маленькие юркие водовороты. А речка разворачивала берега — то обрывистые, то отлогие, то песчаные, то оплетенные густым ивняком.

Солнце клонилось все ниже к горизонту, а на восточной стороне небосклон вдали над лесом наливался грозовой фиолетовостью, там время от времени красновато вспыхивало, а потом глухо рокотало.

Стало прохладнее. Но Витя от гребли разгорячился. Тайком, когда Таня не смотрела на него, он вытирал рукавом мокрый лоб.

— Можно мне погрести? — попросила она.

Витя нахмурился: не хватало еще, чтобы девчонка его везла. Он буркнул:

— Я совсем не устал.

— Да нет, — засмеялась Таня, — я же и грести не умею. Я хотела поучиться. Можно?

Поучиться — это другое дело. Поучиться — пожалуйста.

Таня неуклюже утопила весла. Лодка закружилась, словно жук, опрокинутый на спину.

Витя улыбнулся, он чувствовал свое превосходство. Но Таня ничуть не смутилась.

— А как нужно?

Он показал. Однако лодку снова бросало из стороны в сторону.

Таня раскраснелась, волосы упали ей на лицо. Оттопырив нижнюю губу, она сдувала их с глаз.

Наконец устало положила весла на борта.

— Я такой гребец… А откуда эта трава плывет? — спросила она, сгоняя с колена комара.

Вечерняя вода несла муть и водоросли.

— Стадо переправлялось через реку, вот коровы и пообрывали, — объяснил Витя.

Ему приятно объяснять. У него слегка кружится голова. И все кажется, что это не он, а кто-то другой сидит в лодке с Таней. И к кому-то другому она обращается. И кто-то другой ей отвечает, кто-то другой смеется с ней, учит ее грести. И на кого-то другого посматривают синие глазищи.

Таня опускает руку за борт и вынимает из воды желтый цветок. Цветок обтрепанный, половины лепестков на нем нет.

— А пахнет, словно лилия, — говорит она.

По правую сторону в живой изгороди лозняка виднеется проем, там толпится тонконогий камыш, сквозь него пробивается узкая протока — она соединяет Старое озеро с рекой.

— Вон там, в озере, — говорит Витя как можно более безразличным голосом, — их полно. Белых лилий…

— Ой, поедем! А? Я так люблю лилии. — Таня оглядывается и сразу грустнеет. — Но ведь туча какая надвигается! Сейчас гроза будет.

И в самом деле, туча над лесом поднималась все выше и выше, небо, вода, заросли за рекой, хаты на далеких холмах — все зловеще окрашивалось; огненные сабли с громыханьем беспрерывно рассекали тучу.

Но что сейчас эта гроза!

— Хо! — говорит Витя. — Еще успеем.

И направляет лодку в протоку…

А в это время примерно в полукилометре от них на берегу сидели возле костра двое: Володя Перепис и маленький Толя Бородян, по прозвищу «Пупок».

Красноватые отблески мелькали на их лицах. От легкого ветра пламя клонилось к земле, потом с веселым потрескиванием набрасывалось на хворост.

Костер горел на неширокой террасе между хмурым омутом и отвесной песчаной стеной — Голопузой кручей. В берег веером были воткнуты удилища.

Володя поджаривал на палочке ерша. Рыбешка брызгала жиром, шипела, обугливалась. Рядом с Володей бормотал транзистор.

Пупок все время обеспокоенно посматривал то на тучу, обложившую небо, то на Володю. Он боялся грозы. Но одновременно боялся разгневать Володю. Потому что тогда Володя больше не возьмет его ловить сомов.

— Что, страшно? — улыбнулся Перепис, очищая обгоревшую рыбу. — Если страшно, можешь топать домой.

— И совсем не страшно, — сразу же возразил малыш. Он лег у огня.

— Это Георг Оц поет, да? — спросил Толя, кивнув на транзистор.

— Не Оц, а Отс, но это не Отс, а Ворвулев, — снисходительно объяснил Володя. — Принеси еще хвороста.

Пупок вскочил и побежал на луг. Володя посмотрел на удочки. Удилища неподвижно торчали над омутом. Сомы, наверно, почуяли близкую грозу и залегли на дно. Неужели больше не будет клева?

Правее, совсем близко, там, где обрыв выходил на луг, заскрипел коростель. Вот это песня!

Володя взял в руки транзистор, начал «путешествовать» в эфире, перескакивая со станции на станцию. Гнусавили иностранные голоса, гремел джаз, пищала морзянка, кто-то терзал душу скрипкой.

Коростель умолк, напуганный то ли этими звуками, то ли Пупком, который как раз возвращался с луга.

Малыш притащил сухой ивовый куст. Бросил в корягу. Огонь, придавленный ветками, съежился, спрятался между головнями, а потом вдруг выпрыгнул оттуда, схватил куст в красные объятья. Сладкий ивовый дым поплыл над водой.

Толя присел у костра.

— Кто же тебя Пупком прозвал? — лениво спросил Володя.

Малыш застеснялся и наклонился к самому огню.

— Василь Туз, — чуть слышно прошептал.

Володя хотел было еще что-то спросить, но в это время с луга донесся топот. Ближе, ближе…

Из кустов выбежало что-то темное, огромное, бешено помчалось на огонь.

Володя и Пупок вскочили на ноги…

Таня поеживалась от озерной прохлады.

В глухом кольце камыша и кустов разворачивалось перед глазами озеро — вечернее, потаенное. На воду, на берег, на деревья ложились грозовые тени. В оловянно-серой воде гасли молнии.

Витя сорвал лилию и протянул Тане.

— Спасибо. — Она с наслаждением понюхала цветок. Шелестели о днище лодки широкие листья кувшинок.

Над головой просвистели невидимые кряквы.

Таня наклонилась, коса соскользнула с ее плеча, и голубой бант закачался на воде. Но она не заметила этого, потому что тянулась за лилией. Бант плавал по воде, словно большая бабочка.

Витя выловил его и забросил девочке за спину.

— Ой! — вздрогнула Таня, а поняв, в чем дело, засмеялась.

А Витя направил лодку в новую протоку. За ней — новое озеро.

Здесь еще выше были камыши, еще гуще на берегах кусты, здесь еще больше было кувшинок и лилий, самых лучших лилий.

Таня счастливо говорила:

— Ой, я никогда еще столько не видела!

А Витя греб еще дальше, показывая ей все новые цветы. И только когда нестерпимо ослепительно блеснула над головой молния, а затем так громыхнуло, что девочка вскрикнула и судорожно схватилась за Витину руку, он опомнился.

Они были на озере одни, с берегов на них враждебными глазами смотрела темнота, и вот-вот должен был хлынуть ливень, уже зашумел в кустах его предвестник — ветер. Витя развернул лодку и изо всей силы погнал ее в реку.

Сверкнула молния — и это темное, большое превратилось во всадника.

Он остановился у самого обрыва и крикнул:

— Эй, молотки! Чего сидите? Сейчас вон хлынет.

Это был Валька, сын конюха.

— Где ваши сомы? Давайте сюда, сами небось не дотащите.

— Заткнись, ты! — огрызнулся Володя. — От твоего голоса вся рыба в реке передохнет.

— Хо! — Валька сплюнул. — Вот как-то удили двое…

Сверкнуло и, заглушая голос Вальки, бабахнуло над самой головой. Конь шарахнулся, и Валька исчез в сумерках.

— Слышишь? — Володя вдруг схватил Пупка за руку.

Посреди омута громко бултыхнуло, словно кто-то бросил камень.

Володя прыгнул к удочкам. Лицо напряженное, рот разинут.

И снова всплеск. Володина рука замерла на полпути к затылку.

— Сомы!

— Сомы! — как эхо повторил Пупок.

Поднялся резкий ветер, лозняк у берега встрепенулся, зашелестел, торопливо заплескались волны под кручей, закачались удилища. Стало свежо. Запахло дождем. В костре вспыхнула последняя ветка, и он начал гаснуть, красно оскаливаясь головнями.

— Братцы! — орал возле кустов Валька. — Какая ни рада, а удирать надо. Пуп, дуй ко мне, подвезу!

Пупок нерешительно взглянул на Володю.

— Беги! — подтолкнул его тот.

Пупковы ноги радостно зашлепали по тропинке. Володя начал выдергивать удочки. На лугу послышался топот копыт — ребята умчались.

Вдруг недалеко от берега, там, где во мраке терялся кончик удилища, ударил хвостом сом — наверное, большущий, потому что звук был такой, словно обрушился край обрыва. В сердце Володи ударила горячая волна.

…Снова и снова забрасывал он удочку туда, где вскинулся сом. «Последний раз», — говорил себе каждый раз, лихорадочно посматривая на черное небо, из которого уже почти беспрерывно летели слепящие сполохи. И снова забрасывал. Он не мог остановиться.

Лодка неожиданно вынырнула из темноты. Она беззвучно скользила вдоль противоположного берега, и Володя, наверное, и не заметил бы ее, если бы не молния. Жгучая вспышка вырвала из мрака омут, мелово-белый мыс на той стороне, веху на нем, куст, застывший на полпути к воде. И лодку, огибавшую в это время мыс. Длинную, темную. И две согнутые фигуры в ней — одну на носу, другую на корме.

Та, которая на носу, светлая, с косой: девочка.

И прежде чем потускнел в глазах слепящий зигзаг молнии, Володя узнал эту девочку.

А кто же этот парень, с которым она катается на лодке, тогда как с ним, Володей Переписом, даже не захотела разговаривать, с ним, который знает самбо и может побороть любого в классе, с ним, которого в районе назвали «королем ядра» (за первое место на райспартакиаде школьников), с ним, кому предлагала дружить самая красивая в школе девчонка — Валя Кононенко, с ним, который рисует лучше всех в селе!

Оглушенный громом, всматриваясь в ночь ослепшими глазами — после молнии темнота стала совсем непроглядной, — Володя какое-то мгновение недвижно стоял над обрывом с поднятым удилищем в руке, чувствуя, как закипает в нем злое любопытство. «Тьфу, шляпа!» — топнул он вдруг ногой. И, бросив удочку, выхватил из кармана фонарик.

Узкий конус света метнулся, затанцевал над рекой, ловя ускользающую лодку.

Сгоряча Володя хотел было броситься вдоль берега вдогонку. Но тут вновь сверкнуло, загремело, и в темноте да тишине, наступившей после, донесся мерный шум, который приближался из-за реки. Ливень!

Володя натянул на голову пиджак, подхватил удочки и транзистор и во всю прыть побежал к селу.

Лил дождь, и многим снились этой ночью неспокойные сны.

Пупку снился огромнейший сом, который разевал широкую, словно корыто, пасть, намереваясь его проглотить. Володе Перепису снилось, что он гонится вплавь за лодкой, а в ней уже не беленькая девочка с парнем, а два шпиона, стреляющие по нему из бесшумных пистолетов. Наташа видела курсанта Игоря. Он ушел в заграничное плаванье и даже не попрощался с ней. А Тане снилась тревога; нечто красное нависало над ней, девочка вскрикивала во сне, и тетя Клава Лемешиха обеспокоенно подходила к спящей и прикладывала к ее лбу ладонь.

Не спали в селе двое. Дед Крейда сидел под крышей зернохранилища и, держа между колен дробовик, вспоминал далекую юность и красавицу Марфу, не захотевшую пойти за него замуж.

И не спал, конечно, Витя. Он лежал на сене, запрокинув руки за голову. Над ним тонко звенел невидимый комар, за дощатой стенкой сарая стучал по листьям кукурузы дождь. И под его шум Витя вспоминал и вновь переживал все, что случилось сегодня. Как встретился на лугу с Таней, как плыли в лодке и рвали лилии на озере, как убегали от дождя и как дождь все же их догнал. Как Таня споткнулась и упала в грязь; потом они в темноте со смехом, дрожа от холодных струй, хлеставших по лицу, собирали рассыпанные цветы. А когда снова побежали, Таня вдруг попросила: «Дай руку, а то я снова брякнусь». И он осторожно держал ее узкую теплую ладонь, напуганный этим неожиданным счастьем, чувствовал себя сильным и смелым, способным защитить беловолосую девочку, хотя ему совсем не хотелось с кем-либо встречаться. Они добежали наконец до переулка, где жил дядько Лемеш, промокшие насквозь, и остановились под вязом, и тут Таня, не забирая своей руки из его руки, вдруг сказала со сладким ужасом: «И-и-и, а этюдник? Забыла на речке… Вот голова!»

«Я сейчас сбегаю, — решительно сказал он. — Скажи только, где он лежит?»

«Ты что, Витька, с ума сошел? Не смей! Его в темноте все равно не найдешь. Я завтра сама схожу. И ничего с ним не случится. Он закрыт».

…Вспыхнула молния, огнисто обозначив на мгновенье рисунок щелей.

Сон не шел. Полежав еще немного, Витя соскользнул с сена, вышел во двор.

Дождь уже прекратился; с глухим ворчанием гроза удалялась. В саду было тихо, только изредка падали с деревьев тяжелые капли.

В траве тускло белели сбитые яблоки. Витя подобрал несколько штук и бегом возвратился в сарай. Снова взобрался на сено и стал есть яблоки, пока не почувствовал, что глаза начинают слипаться.

Утром, отправляясь за водой, Наташа заглянула в сарай — постель на сене была пустой.

— Ого! — удивилась она. — Куда это наш мужчина так рано смылся?

А Витя в это время, изо всей силы нажимая на педали, подпрыгивая на кочках, мчался по росистому лугу.

Этюдник лежал возле куста чернотала. Рядом — два мокрых листа бумаги с расплывшимися разноцветными пятнами на них.

Витя завернул этюдник в мешок и привязал к багажнику. Листы сложил и спрятал за пазуху.

Он подъехал к двору Лемешов и, не сходя с велосипеда, заглянул сквозь щель во двор. Таня, поднявшись на цыпочки, доставала с жерди возле хаты полотенце. По двору бегал поросенок. Дядя Лемеш отбивал косу.

С полотенцем на плечах Таня пошла к умывальнику. Витя обрадовался, когда увидел, что Лемеш приставил косу к стене и направляется к хате. Теперь можно окликнуть Таню. Однако Вите вдруг не хватило смелости. «Сейчас, сейчас», — говорил он себе. Но в эту минуту появилась тетя Клава и начала загонять поросенка в сарай, а Таня ушла в хату. Ну вот! Витя выругал себя. Ну, ничего, пусть только она вернется, он сразу же позовет…

Минуты бежали, а Таня не выходила. На улице запестрели женские платки, заурчала машина, где-то недалеко кричали: «Мари-ина-а-а! Тебе сегодня на лен!» Люди шли на работу, и торчать под чужим двором было неловко, любой мог зайти в переулок и заметить его.

Выждав, когда тетя Клава повернулась к воротам спиной, Витя сунул этюдник под калитку, а потом развернул велосипед и выехал из переулка, жалея, что так и не посчастливилось увидеться с Таней.

Однако они повстречались под вечер того же дня.

Витя с Валькой возвращались домой из бригады. Они спешили: сегодня кино и надо было успеть на детский сеанс.

— …Пробрались мы к окну, послушали — в самом деле, храпит. Даже во дворе слышно, — рассказывал Валька. — Ну, мы тогда нарвали больших лопухов и залепили стекла. Пусть проснется, посмотрит в окно — еще темно, и дальше дрыхнет. Так и вышло: до самого вечера спал…

Витя посмеивался, как вдруг знакомый апельсиновый сарафан опалил ему глаза. Первым его желанием было спрятаться за Вальку и так пройти мимо. Но Таня уже спрыгнула с перил моста и двинулась навстречу.

— А я тебя жду. Здравствуй!

Валька громко кашлянул.

— Гм! — и деланным голосом: — Витя, вас ожидают. Тогда я побежал. Ты, конечно, в кино уже не идешь?

— Почему? Иду. Я тебя догоню, — буркнул Витя.

Немного отойдя, Валька загорланил:

Таня покраснела и нахмурила брови. Витя тоже смутился.

— Он что, немного того? — она повертела пальцем у виска.

— Ага, — мстительно подтвердил Витя.

— Оно и видно.

Таня резко сдула со лба разлохмаченную ветром челку. Потом посмотрела на Витю и улыбнулась:

— Это ты этюдник принес?

Витя кивнул головой.

— Я так и подумала. Спасибо.

Он столкнул ногой камушек в канаву. Камушек звонко булькнул.

— Ты в кино спешишь? Что показывают? «Над Тиссой»? Разве ты еще не видел? Я давно смотрела.

— А у нас не было.

— А я хотела тебе свои рисунки показать. Ну ладно, в другой раз. — Она помолчала и сказала живо: — А знаешь что? Приходи завтра утром на речку. На то же место. А я возьму их с собой. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Витя, унимая буйную радость. — Тогда я побегу. Валька будет ждать.

Клуб был переполнен, на экране неутомимый пограничник с собакой гнал сквозь дебри запыхавшегося шпиона. На скамье рядом с Витей уселся подвыпивший шофер-пожарник Соломаха. К концу фильма он громко захрапел. Сначала все засмеялись, потом начали шикать и его хотели вывести, но вспыхнул свет — фильм окончился.

На улице Валька толкнул Витю в бок:

— Так о чем вы с ней беседовали?

— С кем? — Витя сделал вид, что не понимает. Он ожидал этого вопроса.

— Знаешь с кем, не притворяйся.

— А-а… Беседовали. О том, что у тебя в голове мухи, беседовали.

— Во даешь! — захохотал Валька. — Вывернулся! Ноль один.

Прощаясь, он предложил:

— Пошли завтра утром удить.

— Я телевизор разбирать буду с отцом, — соврал Витя.

— Ну, как хочешь. Будь!

— Будь!

ВАКСА, ПОТАП, ДИК И ВАЛЕРА

Чуть брезжило. Земля была сырой. И серые листья на деревьях. А небо — стеклянно-зеленоватое. По селу хрипло пели молодые петушки. На улице ни души. Две стайки утят молчаливо и деловито ковыляли к болоту. Да захлебывались щебетаньем ласточки на проводах.

Чувствуя легкий озноб, который бывает, когда встанешь очень рано, Витя вприпрыжку, словно заяц, побежал улицей.

Услышав топот, злобно залаял пес во дворе Марии Доброскок. Этого пса ненавидели все хлопцы и при случае бросали в него палками и камнями. Но Витя миролюбиво свистнул собаке — у него было хорошее настроение. Одно, правда, немного беспокоило: нужно незаметно проскочить мимо Валькиного двора. Витя и поднялся поэтому так рано, чтобы случайно не встретиться с другом, если тот надумает встать тоже так рано.

Утреннюю тишину всполошил грохот мотора. Витя отскочил к забору, поднял вверх удилище.

Раскидывая в стороны увлажненный песок, протарахтел мотоцикл. На багажнике — большая кошелка, закрытая дерюжкой. Мотоцикл промчался, оставив светлую бороздку в песке и бензиновый чад в воздухе. Наверное, кто-то в Седнев поехал, на рынок. Сегодня же воскресенье.

Валькин двор Витя проскочил без приключений, и настроение от этого у него стало совсем хорошим.

Над неподвижной рекой дымился туман. И гуси на воде словно кусочки ваты. Птицы приглушенно гоготали. Иногда пронзительно вскрикивал гусак.

Миновав мост, Витя заколебался — идти берегом или напрямик, сквозь чертополох и кусты. Подался напрямик, и когда снова вышел к речке, понял, как хорошо он сделал. На излучине виднелась красная ковбойка. Такая рубашка была только у одного человека: следовательно, Валька поднялся еще раньше.

Валька был хорошим другом. Но сейчас Витя не желал с ним встречаться. И снова нырнул в кусты.

Горизонт на востоке замерцал горячим блеском. Туман испуганно засуетился и, колыхаясь, как белое привидение, поднялся вверх. Взошло солнце. В реке забултыхали окуни, распугивая рыбью мелочь.

Прошло стадо. Потом еще одно. Проплыл дядька в лодке. Витя поймал с десяток красноперок и плотвичек. И наконец увидел на лугу светлый одуванчик, который плыл над кустами, то исчезая, то появляясь.

И вот легкое хлопанье сандалий за спиной. Оглянуться или сделать вид, что не слышит?

— Привет!

— Здравствуй… — Он поднялся и первое, что увидел, — глаза. Синие, веселые. Синяя куртка, в которой была Таня, подчеркивала их синеву.

— Ой, как я торопилась! Ты давно ждешь? Ты знаешь, попросила я тетю разбудить меня в полшестого, а она не разбудила. Пожалела. Ты представляешь! — Она протянула это так горестно, что Витя засмеялся.

Таня держала в руке большую клетчатую папку и покачивалась на носках, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы.

— А где же твоя рыба? Это? — Таня выдернула из воды кукан. — Ого! На уху наберется. У тебя спички есть?

— Есть, — сказал Витя, — но для ухи нужен еще и котелок.

— Жаль. А то можно такую уху приготовить!

Таня облизнулась и снова опустила кукан в воду. Потом развязала папку и достала стопку листов.

— Сначала посмотри наших домашних зверей.

На первом рисунке была собачья голова — черная, с оскаленной пастью.

— Это Вакса. Сибирская лайка. Нам ее дядя привез. Правда, страшная? Я не могла выдержать ее взгляд. Но она только внешне такая свирепая, а на самом деле добрая-добрая. Ей было у нас тоскливо. Я с Виталькой — в школу, папа с мамой — на работу, а ее запирают в комнате, и она воет. А когда мы зимой выводили ее погулять, она с такой радостью барахталась в снегу. А потом воткнет нос в снег и бежит, вроде пашет носом… Отдали ее знакомому лесничему.

Таня протянула Вите второй лист и придвинулась ближе. Витя затаил дыхание.

— А это — Потап.

На Витю неприязненно смотрела лохматая и курчавая, словно хризантема, собачка с бородой.

— Вот он еще…

На этот раз Потап выглядел смешно: стоял на задних лапах, стриженный и в тельняшке.

— Вернее, Потапиха. Мы-то сначала думали, что это он, а Потап вдруг ощенился… Злюка, меня кусала. Жалко, ее машина во дворе задавила.

Потом Таня показала Дика, рыжую красавицу овчарку. Его держал за шею веселый парень, а Дик лукаво отворачивался.

— Это Виталя его держит. А это… — Таня на мгновение запнулась, — Валера. Виталькин товарищ. Они сейчас по Прибалтике путешествуют.

Валера высокомерно сидел на стуле, скрестив руки на груди.

— Это груша. У нас во дворе. Виталька ночью — днем дворник гонял — спускал меня на веревке с балкона на нее. А утром мы приносим матери завязь и требуем: «Свари варенье!» А вот натюрморт…

Таня случайно коснулась Вити локтем, и его словно обожгло. Он старался смотреть только на рисунки, но их держала тронутая легким загаром рука, тонкий пальчик водил по листам. И он даже обрадовался, когда просмотр рисунков закончился.

Таня прошлась вдоль берега и, вернувшись, сказала, что ей не хочется рисовать и хорошо бы пойти куда-нибудь в другое место, где глуше и интереснее. Витя сказал, что можно на Черторый.

— Черторый? — оживилась она. — А что, его сам черт рыл? Пойдем. Ради одного названия стоит сходить, даже если там нет ничего интересного.

— Неинтересно? — возмутилась у Вити вся его рыбацкая гордость, и он начал рассказывать, какие легенды ходят о Черторые, и у Тани сложился приблизительно такой образ этого места.

…Где-то далеко в луговой глуши, за старым торфяником, этот таинственный омут. Черный и такой глубокий, что вода в нем как лед. Берега обрывистые, а на них — столетние дубы. На дне омута, как оборотни, лежат сомы. Громаднейшие. Черные. Обросшие водорослями и рыбацкими легендами. Они прямо среди бела дня всплывают на поверхность и хватают все подряд — гуся так гуся, корову так корову…

И она нетерпеливо повторила:

— Пойдем!

ЧЕРТОРЫЙ

И они пошли. Сначала вдоль реки. Потом мимо Петровского озера. Вдоль ручья. Через ольшаник.

Шли и разговаривали о разном. О школьных учителях. О том, кто лучше — хлопцы или девчата (к согласию не пришли). О том, какой кому нравится цвет (ей — голубой, а ему — цвет освещенных заходящим солнцем облаков). О рыбе пирании, которая нападает на людей и животных. О японских стихах хокку (Витя краснел, потому что никогда не слыхал о таких).

И еще он узнал от Тани, что самым первым на земле художником была женщина, которая, провожая своего мужа на войну, вырезала ножом его контур на стене пещеры. И что он, Витя, добрый, потому что у него широко расставленные глаза, но не очень волевой, потому что подбородок слабо выдается вперед. И что он похож на… собаку.

Тут Витя хотел обидеться, но Таня сказала, что все люди похожи на кошек или на собак. Вот она, например, похожа на кошку. Это, собственно, не внешнее сходство, а по характеру. И они начали перебирать своих знакомых. И верно, оказалось, почти всех легко можно было классифицировать так.

А вокруг все было таким прекрасным! И слепящее солнце над зеленым миром. И марево над лугами, катившее прозрачные волны по горизонту. И две белые изогнутые шеи аистов, опустивших клювы в озерца. И серебристая камышевка, словно бабочка, трепетавшая над кустом. И даже бледно-желтая лягушка, которая перепрыгнула тропинку.

Крякали утки, трещали в траве кузнечики, зудели над ухом комары, смех звенел флейтой…

А ольшаник чем дальше, тем становился выше и гуще. Стоял стеной, обрызганный красными волчьими ягодами. Кое-где в траве мелькал синий колокольчик. Рядом за кустами струился Снов с его лозняками и кувшинками, с его мелями, плесами, обрывами.

Иногда стена кустов раздвигалась — и в глаза било слепящим плеском воды.

И снова дебри. Комариные метели. Тревожное цоканье дроздов. Неистовствовали оводы, прочерчивая вокруг Вити и Тани воинственные орбиты, с басовитым жужжанием ударяли в лоб. Среди кустов желтели солнечные лужи.

Начались кочки. Запахи прелого аира, багульника, болиголова дурманили голову. Булькала, вздыхала теплая жижа, оставляя на ногах черные чулки.

— Черные чулки с белой пяткой, — шутила Таня, вытирая ступню о кочку. — Последний крик моды.

Уж, мягко упавший с ветки, заставил ее с визгом отпрянуть назад. Уж резво шмыгнул в траву, но Витя удилищем успел придавить ему хвост и схватить пальцами возле головы.

— Смотри! — сказал он Тане, отбежавшей метров на пять, и пустил ужа за пазуху.

Таня взвизгнула.

— Выбрось немедленно! Слышишь, иначе я возвращаюсь обратно.

Витя выпустил ужа в кусты.

— Ненормальный, — ворчала Таня, обходя подальше это место. — Почему вы, мальчишки, такие ненормальные?

Однако в ее голосе было скорее одобрение, чем осуждение. И Витя тайком улыбнулся.

Потом они перешли юркий ручей, пробрались сквозь жгучую двухметровую крапиву на старом торфянике, сквозь тальник, поднялись на крутой песчаный бугор — и сразу же ветер, прилетевший с приволья, взлохматил им волосы.

Они стояли на макушке горы, под одинокой криволапой сосной, над ними плакал кулик-турухтан, а внизу по лугам, искрясь колючим серебром, извивалась река, там жалобно кричали чайки, то падая к воде, то взмывая ввысь. Возле горы река раздалась, словно большущий удав, это и был Черторый.

Омут с первого взгляда понравился Тане, но еще больше понравился, когда ребята, утопая по колено в горячем песке, спустились к самому берегу и очутились с глазу на глаз с ним. Когда увидели в толще воды темные дубовые колоды. И полосатых красноперых окуней, которые, уткнувшись в обрыв, неподвижно стояли, словно кинжалы, воткнутые в стену по самую рукоятку. И трех огромных, как подносы, лещей, которые разгуливали у берега, лениво ковыряясь тупыми рылами в иле. И полуметровый скелет какой-то рыбы на суше. Потом одна из темных колод качнулась, зашевелилась и медленно ушла вглубь…

ТРИ ПИСЬМА

Прошло полдня. За это время ловкая рыба сдернула с Витиных крючков не одного червяка и кузнечика постаскивала, но и многим рыбешкам пришлось навсегда распрощаться с родной стихией — среди них и головастому, с мраморно-серым брюхом сомику, который сейчас лежал на берегу в лужице и сердито шлепал хвостом, разбрызгивая последнюю воду. Многим клешневатым ракам пришлось, несмотря на отчаянное сопротивление, оставить подводные норки и явить белому свету свою неуклюжесть. За это время Таня успела сделать набросок пейзажа, успела нарисовать Витю (ему пришлось узнать, что такое позирование: сначала было приятно, а потом тело задеревенело, а поднятая рука с удилищем нестерпимо заболела), успела искупаться и облазить весь берег, успела потерять и найти свои сандалии.

— Ах вы нехорошие! — корила она их, вытряхивая песок.

Из сандалий выпал неуклюжий жук. Понаблюдав, как он, смешно пятясь, зарывался в песок, Таня встала. И тут увидела вдали острую верхушку какого-то ажурного сооружения, возвышавшегося над зубчатой стеной сосен.

— Витя… — начала она вкрадчиво и умоляюще.

Съедены вареники с вишнями, закопана рыба в мокрый песок (чтобы не испортилась и чтобы коршуны да вороны не разворовали), брошен последний взгляд с песчаного бугра на Черторый, где в это время чайка, спикировав на воду, демонстрировала, как следует хватать разиню верховодку, и вот они уже бредут через луг, по пояс в траве, держа курс на вышку.

На зеленом пригорке стоят суровые аисты в черно-белых жилетках. Двенадцать птиц. Один чистит перья. Сунув пальцы в рот, Витя свистит. Аисты поворачивают к нему клювастые головы. Потом не спеша отлетают метров на тридцать и опускаются на болотистую низину.

— Смотри, как садятся, — говорит Таня. — Они выставляют вперед ноги. Словно самолеты выпускают шасси.

Приземлившись, аисты сразу же деловито бьют клювами между кочек — охотятся на лягушек.

Кусты обступают луг и наконец вовсе поглощают его.

Непроходимо. Хлюпает под ногами жижа. Кивает рогоза коричневыми головами, окруженная зелеными мечами листьев.

Пур-рр! — взлетела утка. Где-то поблизости ее гнездо.

Витя сунулся было поискать — провалился по пояс в скрытую травой трясину.

Они давно уже потеряли из виду вышку, шли наугад, а заросли никак не хотели кончаться, казалось, из них не выбраться.

Но вдруг земля круто пошла вверх, болото кончилось, ольшаник сменили сосны. Витю и Таню окутал запах сухой хвои и муравейников; над головами лениво заворковали горлинки. Прямо перед ними была узкая просека — щель в стене сосен, — и в конце ее, на горе, маячила вышка.

И они начали подниматься, скользя на опавшей хвое, раздвигая веер папоротников, обходя удивительные цветы: фиолетовая кисточка, отороченная понизу желтыми лепестками, — ломая сухой валежник.

И вот на крохотной полянке, усеянной желтым песком, — бревенчатая острая пирамида, вонзившаяся в небо.

— Будто космическая ракета, да, Витя?

Внутри пирамиды — двойная лестница.

— Сними сандалии, — сказал Витя. — И не смотри вниз.

— А ты не командуй!

Напряженные руки цепко хватаются за перекладины. На мгновение останавливаясь, Витя поглядывает вниз. Таня подымается следом. «Не боится», — тепло думает он. И хватается за следующую перекладину.

Голова уперлась в круглый дощатый потолок. В нем — люк. Крепко вцепившись в лестницу левой рукой и обхватив ее обеими ногами, Витя правой рукой, поднатужась, поднял крышку — и он уже на крохотной круглой площадке, огражденной перилами. Он наклоняется над люком и встречается с огромными от страха и восторга глазами. Витя подает руку Тане.

Неуверенно, чувствуя легкое головокружение, они распрямляются — прямо перед ними неожиданно открывается громадная ширь присновской поймы, коричневатой от обожженных солнцем трав. С голубыми полосами реки, которые причудливым пунктиром определяли ее извивающееся русло. С окнами озер. С ярко-зелеными островками болот. А на юг, на север и на восток необозримо — лес. Только кое-где разбросаны белые кубики — хатки лесных деревень.

Здесь не гудели комары и оводы, не шуршали змеи, здесь не было затхлого болотного духа, хмурые дебри не заслоняли горизонт — все это осталось далеко внизу, здесь был только ветер. И огромное небо, в голубой бездне которого крошечный самолет тянул снежно-белую ленту. И солнце. И рядом с Витей стояла девочка, и ветер раздувал ее волосы, и глаза ее нестерпимо синели.

— Ой, — сказала Таня и схватилась за Витину руку, — как раскачивается эта вышка… Или это голова кружится? Лучше я сяду.

Она села. Закрыла глаза.

— Словно в самолете летишь. Даже слышу, как моторы гудят.

Витя тоже слышал. Звук приближался. Из-за леса вынырнула «пчелка». Она с грохотом пронеслась над головой.

Таня помахала ей рукой.

— Такая малютка… Папа называет ее «карманным самолетом». Ты как считаешь, нас заметили?

— Наверное.

— Вот, думают, два чудака сидят. А ты на самолете летал?

— Нет…

— А я летала. Много раз. К папе в Москву, когда он там в академии учился. — Таня обхватила колени руками. — Ему без нас там было скучно. Я целый год жила у него в общежитии. Зайцем. Папины друзья называли меня «маленькой хозяйкой большого дома». Это еще в пятом классе было.

— А сейчас вы где живете? В Чернигове?

— Нет, в Киеве. Смотри, какая бабочка!

Огромный махаон, покружив вокруг вышки, полетел прочь. Витя проводил его взглядом.

— Ты почему молчишь?

— А что мне говорить? — Витя пожал плечами.

— «Что, что»! Сказал бы по крайней мере: «Какая хорошая бабочка».

— Еще чего! — ему стало смешно.

— Фу! Грубые все же вы, мальчишки.

Таня сокрушенно вздохнула и поднялась. Погладила круглую колоду, насаженную на столб посреди площадки, — подобие миниатюрного столбика. Прищурившись, взглянула на Витю.

— Хочешь, я тебе что-то расскажу? — Голос ее стал загадочным и торжественным. — Но ты об этом никому… Обещаешь? Нет, ты дай честное слово. В прошлом году мы с папой плыли в Днепропетровск. На пароходе был один летчик. Такой высокий и красивый. Со шрамом на подбородке. Волосы седые. Он поседел, когда сажал во время аварии самолет. Он часто играл с папой в шахматы. Когда приходил к нам в каюту, всегда приносил мне цветы. Представляешь: на корабле — и цветы. И где он их брал? Однажды он захотел и со мной сыграть. И проиграл. Нарочно. Я разозлилась. Страшно не люблю, когда мне подыгрывают. А когда мы сходили с папой в Днепропетровске, он на прощанье подарил мне букет тюльпанов. Больших-больших… И хотел поцеловать мне руку. Но я не разрешила. Я записала себе в дневник: «Я не разрешила, чтобы он не подумал обо мне плохо…» Тебе неинтересно? — вдруг спросила Таня, заметив, что Витя высматривает что-то внизу.

— Почему… интересно.

Он смотрел на зубцы сосен и чувствовал, как в нем зарождается глухая неприязнь к тому незнакомому летчику, который поддавался Тане в шахматы и дарил ей цветы.

— Витя, а ты… конечно, ты можешь не отвечать, если не хочешь… скажи…

— Что?

— Ты дружишь с кем-нибудь… ну, с девочкой?

Витя ожидал любого вопроса, только не такого неприятного. Ему не хотелось отвечать.

Неровно, как будто подпрыгивая на невидимых воздушных рытвинах, мимо вышки пролетела птица. В лесу закуковала кукушка.

Таня лукаво поглядывала на Витю. Он начал краснеть. Наверное, она подумала, что он с кем-то дружит, но не хочет об этом сказать. Витя заставил себя энергично покачать головой. Нет!

Кукушка умолкла, зато удод начал жаловаться: «Худо тут, худо тут».

Перед тем как спускаться, Таня предложила оставить записку.

— Или нет. Лучше напишем друг другу письма. И спрячем в эту щель. Здесь даже дождь не достанет. А на следующее лето я снова приеду в ваше село. И мы поднимемся сюда и прочтем: ты — мое письмо, а я — твое. Правда, здорово?

Взяв карандаш, Витя задумался. То, что ему хотелось бы написать, он не осмеливался даже мысленно сказать, потому что ему казалось, что тогда Таня сразу догадается. Есть же там всякая телепатия… Что же тогда написать? Может, какую-либо «хохму»? Он вдруг вспомнил глупое присловье Кузьменковой Сони «Привет тебе в шляпу». И написал: «Привет тебе в шляпу от старого летчика».

Когда они оказались внизу, Таня, откинув со лба прядь волос, подозрительно взглянула на Витю.

— Э, а ты не поднимешься раньше? Не смей! — Она погрозила пальцем. — Поклянись, что не сделаешь этого. А теперь пойдем. Что, снова через болото? — Она поежилась: — Бр-р-р!

— Нет, пойдем лесом.

— А рыба?

— Я вечером съезжу на велосипеде и заберу.

На лесном хуторе они выпили воды. Родниковая вода была кристально-чистая и на вкус жесткая.

Хутор — несколько хат. Безлюдно, только в одном дворе на лавочке, скрестив руки, неподвижно сидела коричневолицая бабка в широкой юбке, в вышитой белой рубахе, в чепце. На огороде бродили гуси, увидев людей, настороженно подняли головы.

А вокруг такая вековечная тишина — даже не верилось, что где-то на земле сейчас грохочут машины, кричат люди, играет музыка. Даже соловьи, которые пели в лесу, не нарушали этой тишины.

Из-под ворот выкатился лопоухий неуклюжий щенок, и, радостно вертя хвостом, бросился к Вите и Тане — наверное, скучно ему было на этом безлюдном хуторе. Таня приласкала его, и он заковылял за ними вслед. За хатами легонько волновался клочок ржи, перевитой цветущей викой, васильками, какими-то фиолетовыми лесными цветами; у обочины дороги — несколько крестов. Кладбище.

Когда вышли на гать — четыре жерди через ручей, — черные короткие тени с плеском бросились к берегу. Закатав штаны, Витя ступил в воду и начал руками ловить рыбу. Таня со щенком бегали на берегу, буйно радуясь, когда он выбрасывал им трепещущих серебристых рыб.

Вдруг Витя почувствовал острую боль в пятке. Он поднял ногу. Из ранки текла кровь. Витя выбрался на берег и сел на траву.

Таня подбежала к нему.

— Что такое? Ой, ужас какой! — вскрикнула она.

Пятку остро пекло. Витя вяло улыбнулся:

— На стекло, наверное, напоролся.

Таня присела и начала носовым платком вытирать кровь, но она не останавливалась. Витя придвинулся к воде и ополоснул ногу. Таня выдернула из кармана куртки цветной платок, быстро перетянула ногу.

— Держи вот так, — и метнулась по дороге к хатам.

Щенок весело помчался вслед, хватая ее за ноги: решил, что с ним играют.

Вернулась Таня без щенка, но с куском чистого белого полотна и бутылочкой спирта. Промыла рану. Витя затаил дыхание, чтобы не закряхтеть.

— Очень болит?

Чудачка, неужели она не знает, что мальчишки никогда утвердительно не отвечают на такой вопрос?

Конечно, нет. А сейчас улыбнемся. По возможности небрежнее…

О, эта дорога, когда у тебя распорота пятка, а домой идти несколько километров, — какой длинной, какой надоедливой она бы показалась, если бы рядом не шел кто-то, если бы этот кто-то не смотрел на твое ковылянье как на героические усилия, если бы в синих глазах не светилось сочувствие, если бы тебя время от времени не спрашивали заботливо: «Больно?» А так даже приятно было чувствовать себя пострадавшим. Витя иногда нарочно хмурил брови, чтобы снова перехватить Танин сочувствующий взгляд.

Наконец лес начал редеть, и Витя заволновался: здесь их могли увидеть, а ему этого не хотелось.

— Пойдем сюда, так ближе, — он показал Тане на тропинку, через песчаный карьер, хотя так на самом деле было дальше, но там вряд ли встретишь кого-нибудь.

Однако возле карьера, как будто нарочно, стоял грузовик; двое мужчин бросали песок в кузов. Опершись на лопаты, они смотрели на Витю и Таню, и идти под их взглядами было неприятно. Хорошо, что машина стояла далеко, и Витю вряд ли узнали. Возле моста было пустынно, только мальчуган сидел на перилах и дергал куцым удилищем. Когда они перешли мост, мальчишка что-то крикнул, но тут плотвичка, которую он выбросил через голову на мост, заставила его забыть обо всем на свете.

Солнце уже пряталось за крайние хаты, над дорогой висела туча пыли — брело с лугов стадо, впереди шел бородатый парень с кнутом. Это был чудаковатый пастух Грицко по прозвищу «Атытамбыл?». Когда кто-нибудь начинал что-либо рассказывать, он всегда останавливал: «А ты там был?» Грицко на ходу разучивал танец «летка-енка» и по этой причине выделывал ногами смешные кренделя, а пастух Кузьма немилосердно его ругал, потому что коровы шарахались во все стороны.

Таня смотрела на пастуха-танцовщика и хихикала; Витя тоже оглядывался, но у него была своя забота: они уже подходили к крайним хатам и он лихорадочно соображал, что бы такое придумать, чтобы не идти с Таней через все село.

Тем временем они миновали первую хату, возле второй Витя оглянулся назад и заметил, что сквозь стадо пробираются два велосипедиста, а когда поравнялись с третьей, Витю словно стегнули: впереди возле колодца виднелась гурьба ребят, и тогда Витя решился.

— Чуть не забыл! — И хлопнул себя по лбу: — Мне же обязательно надо к дедушке сейчас забежать.

Витя махнул рукой на улочку, которая вела в сторону Теремцовки, и поспешно, чтобы Таня не надумала идти с ним, стал прощаться.

Протянув ему руку, Таня велела промыть ранку марганцовкой, смазать зеленкой, а завтра обязательно сходить в медпункт.

— А когда заживет, мы еще попутешествуем, правда же? Ты только заранее предупреди меня.

Они договорились, что Витя положит записку под камень, который лежит в проулке Лемешевых, и он торопливо заковылял в улочку, где взаправду жил его дед, но к которому он вовсе не собирался заходить.

Витя отворил калитку и увидел отца, старательно подметавшего двор. Должно быть, с матерью поссорился. Когда они ссорятся, отец берет метлу и подметает двор. Чтобы успокоиться.

— Где ты шляешься?

— Удил, а что?

— А то, что полагалось бы по крайней мере предупредить, если пропадаешь целый день!

На это лучше промолчать.

— Хотя бы рыбу принес…

И на это лучше промолчать. И вообще, папа, довольно сердиться. Неужели вы забыли, как когда-то в детстве убегали из дому, на Донбасс, сами же вы рассказывали? Разгладьте морщинку между бровей. Вам больше к лицу обычное беззаботно-веселое выражение. А рыба сейчас будет, успокойтесь. Сейчас вскочим на велосипед, и вы не успеете глазом моргнуть, как она будет здесь. И не только рыба, но и ваши любимые раки. А вы тем временем лучше помиритесь с мамой — вот она как раз вышла на крыльцо, такая же хмурая, как и вы. Видите, как сердито толкает с порога кошек?

И вообще, отчего вы все на меня так искоса смотрите? Неужели и вы, мама, будете меня ругать? Лучше приготовьте чугунок, да перца, да лаврового листа — через час мы такую уху состряпаем! А кошки, кстати, не виноваты: зачем было так беспечно оставлять мясо! И не смотрите на мою ногу с такой жалостью, как будто ее, по крайней мере, по колено отрезали… А ты, Наташа, не улыбайся иронически. «Снова тебе, дитятко, попадет», — говорит твой взгляд. Как бы полезли на лоб твои лохматые бровищи, если бы ты узнала, что твой братец целый день ходил с девочкой, в которую он, кажется… Не будем, как ты говоришь, уточнять…

Витя вывел велосипед на улицу. Сначала ехал медленно, оберегая раненую ногу, но постепенно забыл о ней, колени подымались и опускались все быстрее, и все быстрее крутились педали, и уже он летел во всю прыть, по песку, по рытвинам, камням. Огненно-красный мохнатый голландский петух, спасая свою петушиную жизнь, отчаянно убегал из-под самых колес. А выскочив на луг, Витя отпустил руль, заложил руки в карманы.

Пахло прохладой и аиром, сороки раскачивались на верхушках кустов, мелькали за кустами звездочки рыбацких костров, ветер свистел в ушах, и дорога, как пьяная, падала под колеса, и сладко было мчаться вечерним лугом, а еще слаще потому, что сегодня был такой необыкновенный день, что по этой дороге они с Таней только что прошли, и сейчас он как бы повторял прекрасное путешествие.

Витя не знал, что тогда, когда он прощался с Таней, в гурьбе ребят у колодца произошел такой разговор:

— О! Смотри, что там за парочка на углу?

— Сейчас узнаем. Ах ты черт! Кавалер смылся.

Девочка шла по улице одна.

— А-а-а… это, кажется, та, с которой Перепис познакомился.

— Так, может, он с ней и стоял?

— Не-е, он дома сидит, я видел.

Таню обогнали два велосипедиста. Это были Бобер Петро и Пупок.

Девочка прошла мимо ребят молча, настороженно и немного горделиво. И почему-то никто не бросил ей вдогонку въедливого слова.

— Кто с ней был, не заметили? — спросили Бобра и Пупка, когда девчонка отошла.

— Не-е.

— Жаль. А ну, Пуп, катани на Теремцовку. Посмотри, кто свернул в проулок.

— Дед Почепня, — сообщил Пупок, вернувшись.

— Тьфу, дурная дыня!

— Хлопцы! Знаете что, надо все же узнать, кто с ней ходит?

— Давайте. И устроим им представление.

— Она у Лемеша живет, — сообщил Пупок, лишь бы как-то оправдаться перед ребятами.

— Знаем без тебя. А ну мотай отсюда, мелкота!

— Обожди, не гони его. Мы ему сейчас дадим задание. Слушай…

Не знал Витя того, что дома Таню ожидало письмо, которое очень насмешило ее и в котором брат Виталя сообщал о своем приезде.

В ПОЛДЕНЬ НА ПЛЯЖЕ

Солнце жгло со всей июльской силой. Солнце било в речку, дробясь о ее ребристую синюю спину, разлетаясь на миллионы ослепительных осколков, белым огнем пламенело на никеле велосипедов, лежавших на траве, шоколадило кожу ребятам, которые валялись на песке, изнеможенно раскинув руки.

Хлопцам наскучило загорать. Им хотелось поразвлечься. А тут очень кстати подъехал Петя Масло: во-первых, шуток не понимает, во-вторых, «заводится» легко. Вчера он ловил карасей на болоте, а там вода гнилая, и через несколько часов его тело начало немилосердно чесаться и покрылось волдырями. Петя пробовал мазаться и вазелином, и керосином, и гусиным салом, и одеколоном — ничто не помогало.

И вот сейчас, как только он разделся, сразу же посыпались сочувственные советы:

— Надо козлиной слюной смазать.

— Или лягушачьим молоком.

— Нет, нет! Залезь голым в улей.

— Не слушай, Петя. Смажь лучше маслом.

— Ха-ха-ха! Га-га-га-га!

От злости Петины глаза краснели, словно у кролика, веснушки вокруг носа становились ярче. А хлопцы смеялись еще сильнее.

Витя смеялся вместе со всеми. И вместе со всеми подзадоривал Петю, когда тот бросался то на одного, то на другого:

— А ну, масло дай ему! Э-э, где ему: мало масла съел!

Вместе со всеми топил лодку Толи Жоголка, который выплыл из-за моста. А потом, когда из этой лодки сделали «подводную», нырял под нее. Вместе со всеми прыгал с моста и плавал до посинения, а потом, блаженно расслабив мышцы, лежал навзничь на песке и смотрел в небо, где высоко, в дрожащем мареве, коршун бросался то вверх, то вниз, преследуя мелкую пичугу.

И никто и не догадывался, какое у него скверное настроение, какие невеселые мысли лихорадят его голову.

Вчера он положил под камень записку, а сегодня утром, подхватив удочку и вытащив из отцовского портсигара две сигареты, ушел на знакомый мыс. Он долго ждал, но Таня почему-то не появлялась. Витя выкурил одну папиросу, хотя курить совсем не любил и сигареты взял только для того, чтобы пофорсить перед Таней. Он ловил пескарей и красноперок и все нетерпеливее поглядывал на тропинку, на которой прыгали две черные вороны. Тени становились короче: приближался полдень. И тогда Витя выкурил вторую сигарету, от которой до сих пор кружилась голова, смотал удочку, выкинул в воду пойманных рыб и поплелся на пляж.

Почему же она не пришла? Заболела? А может, не нашла записку? Может, ее взял кто-то?

Солнце слепило глаза, склеивало веки. Резко оттолкнувшись руками от земли, Витя встал.

На песке недалеко стояли и лежали коровы. Некоторые, спасаясь от оводов, забрели по брюхо в воду. Голый мальчонка ходил между коров, хлопал ладонями по бокам — ловил оводов для красноперок. На мосту удил дачник в белом костюме; у него было чудесное бамбуковое удилище, чудесное ведерко, украшенное украинским орнаментом, возле ведерка пиликал транзистор (говорят, музыка привлекает рыбу), но в ведерке не было ни единого рыбьего глаза. А из-за моста доносился звонкий визг. Там на мели вода цвела белыми, розовыми, желтыми панамками: то купался под надзором двух девушек-воспитательниц детский садик из далекого Мурманска, что уже второе лето кряду приезжает отдыхать на сновские берега.

Разбежавшись, Витя плюхнулся в воду. Он немного проплыл и вдруг остановился, пораженный неожиданной мыслью: «А может, Таня не захотела прийти?» Но сразу же отогнал ее, потому что ему не хотелось этому верить.

Купаясь, он услышал отдаленное урчанье моторов. А когда шел на берег, то увидел, как со стороны леса быстро ползли два серых трактора ЛМС[15], которые выкорчевывали кустарник.

— Ого, как прут! — воскликнул кто-то из ребят.

— Как танки.

— Смотри, мчится прямо в болото. Или он дороги не знает?

— Сейчас засядет.

— Дудки! Ты видел, какие у них гусеницы широченные?

В самом деле, тракторы, завывая, выползли на пригорок, и один двинулся напрямик через топкую низину. Второй повернул в обход. Вдруг первый взревел — он напоролся на воду. Попятился и повернул на черную полосу, оставленную в луговой траве вторым трактором.

И вот, подминая землю, сотрясая воздух железным ревом, тракторы выползли к реке, и трактористы, черные от солнца, вспотевшие, с разлохмаченными густыми чубами, начали раздеваться прямо в кабинах. Потом один, с короткими толстыми ногами, спрыгнул с трактора, разогнался и тяжело, перевернувшись на спину, бултыхнулся в воду. Второй, поглаживая волосатую грудь, смотрел вслед товарищу, который поплыл на другой берег.

— Эй, дядя! — крикнул ему Василь Туз. — А вы с трактором прыгайте!

— Что-то я плохо слышу, — отозвался дядька, — подойди ближе.

— Хе! — сказал Туз. Оглянулся на ребят, состроил рожу. — А может, вы подойдете ко мне?

— А что же, — согласился дядька. И проворно спрыгнул с трактора. Мясистый, в длинных, до колен, и широких, как юбка, трусах.

Где уж было ему догнать Василя, худощавого, длинноногого Василя, лучшего бегуна седьмого «Б»!

Уморив тракториста, Василь красиво прыгнул с обрыва. Плавал он быстро. Быстрее всех ребят. А особенно сейчас, когда надо было удирать.

Однако дядька за ним в воду не полез, а как-то смущенно повернул к трактору. И второй тоже возвращался к берегу.

Возле тракторов лихорадочно вздрагивал, пофыркивал резко затормозивший мотоцикл. За рулем сидел мужчина в кожанке и темных очках, бригадир ЛМС; из-за его спины гордо выглядывал Пупок, у которого бригадир квартировал.

— Что это вы вздумали? — кричал мужчина, и его красное округлое лицо багровело. Только оставь вас на час, обязательно что-нибудь выкинут. На пляж машины пригнали — надо же додуматься глупой башкой! Дубенко, — обратился он к трактористу в длинных трусах. — Ты же позавчера обещал, что больше не будет фокусов. А ты, Лебедь…

— Лебедь, — фыркнул Василь Туз, вылезая из воды. — Лебедь-бегемот.

Хлопцы рассмеялись; трактористы не услышали, лениво огрызаясь, они одевались. Но когда Василь, поощряемый смехом друзей, кинул новую шутку: «Подобралась пара: дуб да лебедь», — один из трактористов тяжело посмотрел на него и молча показал гаечный ключ. И Василь решил, что лучше спрятаться за спины ребят.

— Нет, — бригадир решительно рубанул воздух рукой, — отправлю я вас все-таки на станцию, пусть там разбираются.

Он вскочил на мотоцикл и помчался через луг, тракторы загромыхали к лесу, а ребята вернулись на песок, где Володя Перепис — он только что приехал на машине с рыжим мурманским шофером Генкой — начал показывать приемы самбо, которым научил его тот же Генка; а Витя лег навзничь и снова весь ушел в свои невеселые думы.

Сначала он не прислушивался, о чем Бобер и Туз в сторонке допрашивают Пупка. Но одна фраза, которую он отчетливо услышал, насторожила его.

— Да они же к Самошедшему приехали!

Витя навострил уши. Визг за мостом на «мурманском» пляже взметнулся до самых верхних нот — вот-вот перейдет звуковой барьер. Облепленный малышами, Генка гарцевал на песке.

— А из наших никто к ней не заходил? — спросил Туз.

Осторожно повернувшись к ним, Витя увидел, как Пупок отрицательно покачал головой. Потом Туз хлопнул Пупка по плечу, и они вместе со всеми стали смотреть, как Перепис перебрасывал через голову Колю Петренко.

А Витя все никак не мог опомниться. Кто-то, значит, к Тане приехал. И ребята затевают что-то против нее… А может, они знают, что он с ней встречается? Ведь мог же кто-нибудь увидеть их возле речки или в лесу. А может, и его записка попала к ним в руки?

Затаив тревогу, Витя подошел к ребятам.

— Ты не напрягайся, — говорил Перепис Бобру. — Будто ты не ждешь нападения. Стой спокойно.

— Кто же будет спокойно ждать, пока его за загривок схватят? — улыбался Бобер, пригнувшись и выставив перед собой руки.

Однако через мгновение он лежал уже под Переписом, который заламывал ему руку за спину.

— Да пусти же ты, дурак… Больно! — орал Бобер.

Витя напряженно перехватывал каждый взгляд, прислушивался к каждому слову. Однако ничего интересного для себя не услышал.

ДВОЕ ХЛОПЦЕВ, НЕ ПОНРАВИВШИХСЯ ВИТЕ

Если подняться по левому берегу ручья, то, не доходя метров десять до моста, увидишь две вербы и тополь. Деревья стоят рядом, их верхние ветки тесно переплетаются. Если взобраться на самую высокую вербу, то увидишь реку, церковный купол без креста, зеленую крышу школы, телеантенну на хате председателя колхоза. С дерева хорошо видно переулок, в котором живет дядька Лемеш, и его двор.

Вот на эту вербу и взобрался Витя. Он сидел, прижавшись к стволу, и ни с моста, ни с земли его почти не было видно. Он сидел уже больше часа, внимательно наблюдая за переулком и двором, и его время от времени пронизывала нервная дрожь.

И наконец дождался.

Описав гремящий полукруг, в переулок резво влетел мотоцикл. С него сошли трое. Двое из них — незнакомые ребята в одинаковых грязно-желтых куртках, третья — Таня.

Витя впился ногтями в ладони. Ему очень не понравилось, что один из хлопцев, спрыгнув с мотоцикла, шутя присел, и Таня сошла на землю по его спине, как по мостку. Ему не понравилось, что этот хлопец старше его, Вити, выше и ловчее. Ему очень не понравилось, что хлопец походя толкнул ногой камень, под который они с Таней договорились класть записки. Ему также очень-очень не понравилось, что во дворе хлопцы разделись под умывальником до пояса, а Таня неожиданно вылила тому, который повыше, кружку воды на спину и убежала в сад, а хлопец погнался за ней.

Обдирая кожу на ладонях, Витя слетел с вербы и, задыхаясь от обиды, пошел куда глаза глядят.

Он даже не заметил, откуда вдруг перед ним затормозил велосипед.

— А я у тебя был. Где это ты пропадал? — спросил Валька, перегибаясь через раму и, не дождавшись, возбужденно заговорил: — А я в Яремчу завтра уезжаю. В Карпаты.

— Ну и езжай! И отвяжись.

— Ты что, малахольный? — бросил Валька ему вдогонку.

Витя шел прочь подальше от этого ненавистного переулка.

Но через час, когда уже стемнело, очутился возле него.

Вечер был беззвездный, купы деревьев, кустов в саду, подсолнухи на огороде растворились в темноте. И только в коридоре света, падающего из окна, было так ясно, что даже можно было увидеть нежно-зеленые султанчики на еще тощих кукурузных початках и тонкие спирали вьюнка на подпорках. Можно было увидеть и еще кое-что. И это «кое-что» сильно удивило дядьку Лемеша, возвращавшегося через огороды с поля.

Некто по-кошачьи ловко перелез через забор и крался вдоль кукурузы. Крадущийся пересек цветник, и стало видно, что это парень. «За малиной, оглоед, лезет». Дядька Лемеш осторожно положил на землю охапку травы, пошарил вокруг, ища палку.

Хлопец, однако, прошел мимо малины и начал красться вдоль стены к окну.

Из хаты доносился звонкий хохот. На улице кто-то басил:

Так и не найдя ничего сподручного, дядька решил взять сорвиголову голыми руками. Он начал на цыпочках приближаться к хате. Под ногами хрустнул черепок. Хлопец мгновенно прыгнул в огород — лишь кукуруза зашумела.

— Держи его! — рявкнул дядька Лемеш. — Забегай, забегай со стороны! — затопал он ногами на месте.

Затрещала доска на заборе, мягко ухнуло и — топ-топ-топ! — по переулку.

донеслось издалека.

НА ПОЖАРЕ

В воскресенье, когда Витя с Таней ходили на Черторый, вечером сгорела пожарная машина. Шофер Соломаха и сторож дед Крейда хорошенько выпили. Им захотелось редиски. Они поехали за деревню и врезались в самосвал, стоявший на дороге. Машина загорелась, а Соломаха и дед спрятались в лесополосе. Они выбрались оттуда только тогда, когда примчалась пожарная машина из соседнего села — спасать свою потерпевшую «сестру». Правда, спасать уже было нечего.

Над неудачниками потешалась вся деревня: «Вот это пожарники! Сами себя не смогли потушить. А что, если, упаси бог, пожар?»

А через несколько дней случился и пожар.

…Витя только что разделся и хотел лезть на сено, как вдруг раздались лихорадочные удары колокола. В одних трусах он выбежал во двор и взлетел по лестнице на крышу.

Совсем недалеко, за мостом, пульсировало, призрачно подсвечивая полнеба, апельсиновое зарево. С улицы доносились голоса, истерически взвизгнул мотоцикл. Холодок возбуждения пронизал Витино тело.

Когда он, уже одетый, выскочил на улицу, в темноте был слышен глухой топот, сопенье.

— На Грицаевке! Я вам говорю!

— Нет, дальше. Это всегда так кажется, вроде близко.

— Хху! Не могу больше. А ты беги, беги. Возле моста их догнала машина.

— Быстрее садитесь! — громовым голосом крикнул из кузова тракторист Скойбеда.

В машине было уже полно. Перемахнув через борт, Витя еле втиснулся. А в кузов забирались новые люди.

Вдруг Витя услышал голос, от которого внутри у него все затрепетало.

— Ну, Бьяша! Не толкайся.

На борту появилась Таня. Ее бант белел в каком-нибудь метре от Вити. Подле нее вынырнули две головы, и сразу же легко, словно пантеры, в кузов вскочили двое хлопцев в белых рубашках. Витя догадался: это те, с которыми Таня ездила на мотоцикле. Он попытался пробраться к кабине, чтобы Таня его заметила.

— Ты извини, Танюшик. Разве моя голова умышленно тебя бы толкнула? Ну, стукни по ней! — пошутил парень.

Склоненная голова была совсем близко, и Вите нестерпимо хотелось треснуть по ней кулаком.

— Ну, стукни разок.

— Разве колокольного звона недостаточно? — засмеялась Таня.

Хлопцы немного потеснили людей. Второй сказал Тане:

— Держись за меня.

Подпрыгивая на ухабах и почти беспрерывно сигналя, машина мчалась по улице. Кто-то горячо дышал чесноком Вите в лицо.

— А, черт! — выругался Скойбеда: нависшая над дорогой ветка сбила с его головы фуражку. Витю тоже хлестнуло по лицу.

Машина взлетела на пригорок, и сразу стало видно, где пожар.

— На окраине горит! — крикнул кто-то.

Машина свернула налево, запетляла по переулкам. На лицах задрожали тревожные отблески.

И вот из-за деревьев, из-за хат взметнулось в потоке искр огромное полотнище пламени.

Машина остановилась: все высыпали на землю. Витя подождал, пока слезли Таня с хлопцами, и тогда прыгнул через противоположный борт и по картофельной ботве побежал к горящей хате.

Пока бежал к пожарищу, успел узнать, что горит хата Орины Стволовой, что вначале загорелся хлев, а потом огонь переметнулся на хату, что в хлеву заживо сгорел кабан, а корову успели вывести.

Хлев уже догорал, мужики и хлопцы крюками пытались растянуть остатки стен, сыпали на них песок, лили воду, а над хатой мощно ревело пламя, и к ней нельзя было подступиться.

Недалеко от хлева на сложенных штабелем чемоданах стояла большая бутыль с красной наливкой.

— Главное спасли, — кивнув на нее, пошутил какой-то дядька, но никто не засмеялся.

Витя ухватился за багор, за который держалось уже несколько человек. Они вытащили из раскаленного месива две или три колоды, но тут крюк сломался. И Витя бросился к ведрам с водой — их подносили женщины от колодца. Время от времени он поглядывал на соседнюю хату, где краснел Танин свитер и белели две рубашки. Потом рубашки исчезли, и Витя увидел ребят уже на другой стороне догорающего сарая: хлопцы что-то швыряли в огонь.

Над пожарищем, заглушая шум огня и человеческие крики, гремел голос тракториста Скойбеды — он подавал команды и проклинал пожарников. Неожиданно его фигура, темная и громадная на фоне огня, появилась с ломом возле хаты.

Витя схватил в руки ведро с водой и, топча кусты смородины, бросился к хате, где Скойбеда ломом вышибал дверь.

Нестерпимый жар обжег лицо. Из дверного проема вырвался трескучий язык огня, и Витя, закрыв глаза, плеснул на него воду.

Сверху упало раскаленное стропило, ударило по ведру, взметнулся вихрь искр, иголками впиваясь в Витины руки и шею. Кто-то сильный дернул мальчика в сторону, потянул за собой.

— Наказания на вас нет… Марш отсюда! — прорычал Скойбеда и дал ему пинка коленом.

С оглушительным визгом примчалась районная пожарная машина, а через несколько минут — вторая. Из соседнего села.

— О, приехали наконец! — насмешливо встретили их.

— Они всегда последние!

Пожарники, не обращая внимания на смешки, молча и деловито раскатили среди картофеля и кустов шланги, которые тут же встрепенулись, наполняясь водой. И вот сильные струи с шипением стеганули по огню. В небо рванулись клубы пара, вокруг сразу потемнело.

Сбив огонь со стен и с края крыши, пожарник, молодой парень в серой форме и каске, взобрался наверх и исчез среди дыма и пара.

— Эй, лезьте сюда с ломом и лопатой! — донесся спустя несколько минут его голос с крыши.

Полез Дмитрий Мишак. Ему подали лом и лопату. Витя тоже хотел полезть, но сначала его оттолкнули, но он все-таки забрался на крышу.

Там было дымно, удушливо, то в одном, то в другом месте выхватывались языки пламени, а меж ними носился с брандспойтом пожарник.

— Туда нельзя! — крикнул он Вите, направляя струю на восточный угол. — Там прогорело.

И сразу же повернул струю, стеганув по дереву, на котором вспыхнула листва.

На чердаке хранилась мякина, огонь крепко засел в ней и время от времени пытался прорваться.

Витя с Мишаком разгребали эти укрытия огня, а пожарник подавлял его водой. Верхние раскаленные стропила сбрасывали вниз, сопровождая грозным окриком: «Берегись!»

Витя чувствовал себя как в кратере вулкана. Весь в саже, мокрый, брюки начинали тлеть. А тут еще пожарник, не видя за дымом и теменью, хлещет по тебе водяной плетью. Эх, жаль, что снизу его не видно! Вот если бы сейчас прожектор осветил их. Чтобы Таня посмотрела и те два хлыща, которые боятся запачкать свои белые рубашки. Ну, ничего, вот он пройдет перед ними такой, как есть: обгоревший, замызганный. Пройдет и даже не взглянет на них…

Когда с огнем было покончено, он прямо с крыши прыгнул в картофель и обошел пожарище, всматриваясь в поредевших зрителей. Ни Тани, ни ее дружков нигде не было. Наверное, ушли домой.

Он сразу почувствовал, как ужасно устал, как печет ободранная кожа на руках и каким неприятным запахом гари пропитана его одежда, лицо, весь он.

Витя выбрался на улицу, но пошел не туда, со всеми, а в противоположную сторону — вниз. К реке. Раздевшись, умылся и немного поплавал у берега. Домой двинулся по лугу. Из-под ног взлетали какие-то птички и с писком бросались в темноту.

— Ну, хорошо, еще посмотрим, — шептал он.

Разве он сегодня не храбро себя вел? И что же? Таня ничего не видела и не знает. Он мог бы даже погибнуть, стоило стропилу упасть чуть ближе.

Он представил, как лежит с разбитой головой, как к его волосам свирепо подкрадывается огонь, а Таня в это время идет домой с теми двумя и хохочет над их шутками. И ему стало жаль себя.

А потом он рассердился. Ну и пусть! Отныне он и не посмотрит на нее! Десятой дорогой будет обходить! Даже думать о ней перестанет.

Но когда спустя день, возвращаясь с работы, он остановился перед двором деда Крейды (сорвать вишен с нависшей над дорогой ветки), и чьи-то руки закрыли ему глаза, и он понял, что это Таня, — сердце его зашлось такой радостью, что он чуть не задохнулся.

— Кто? — спросила Таня, изменив голос.

— Ты.

— А вот и не я, — засмеялась она и опустила руки.

Витя предложил ей вишни.

— Ворованные?

— Те, что на улице, — ничьи.

— Ворованные, говорят, слаще. А ты что, обо мне забыл?

— Я же положил тебе записку.

— А-а, тогда… — Таня немного смутилась. — Ты знаешь, я не смогла. Приехали Виталя и Валера. Ну, брат с товарищем… помнишь, я тебе показывала?

«Валера…» У Вити неприятно заныло в груди.

А еще сильнее заныло, когда на следующий день они шли к лесу, и Таня восхищенно рассказывала:

— Ребята наделали столько шума. Подлетают на мотоцикле. И к тете Клаве — она как раз во дворе была: «Здесь Таня Ружановская?» А я в это время из хаты выхожу. «Ага! Поймалась, птичка. Думала от нас сбежать?» — закричал Валера. И со свирепым лицом ко мне. А тетя Клава перепугалась: «Помогите!» Решила — бандиты. Посмеялись потом. А на следующий день Валера сделал ей сюрприз. Он услыхал, как тетя ругает дядю за то, что тот никак не привезет доски с пилорамы. Он взял машину у того рыжего мурманца — Валера сразу с ним сдружился — и приволок доски. Но когда въезжал в переулок, зацепился за сарай бабы Бугримихи и потянул его. Баба как выскочит! Воображаешь, какой стоял крик. А Валера говорит ей: «Успокойтесь! Сколько стоит этот ваш караван-сарай? Я вам деньги вышлю». Ой, если бы ты знал, что это за Валера-Бьяша… Это его так Виталя прозвал. Чего он только не вытворяет! Однажды загримировался под директора, надел отцовское, такое же, как у директора, пальто и пришел в класс. А тут входит сам директор. Валеру тогда чуть не выгнали из школы…

Лес звенел от мошкары, птиц и ветра. Пахло хвоей и муравейниками. Потом дорога нырнула в веселый березняк, в море бело-зеленого лепета.

— Ты почему молчишь? — Таня искоса взглянула на Витю. — Сердишься?

— Чего бы это я сердился? — Витя пожал плечами.

— Сердишься, сердишься, я же вижу. — Она дернула его за рукав. — Не смей сердиться! — И, заглядывая в глаза: — А ну улыбнись! Ну! — Она требовательно нахмурила брови. — Не так, а вот так. Ну вот, теперь хорошо.

Посреди поляны стоял толстый дуб, он могуче возвышался над окружающим молодняком, и этот дуб Таня решила нарисовать. Но оказалось, что она забыла воду для полосканья кисточки. Витя сел на велосипед и помчался с пузырьком к реке.

Если бы он был повнимательнее, он мог бы заметить, что в кустах на краю поляны мелькнула чья-то тень.

И ТОГДА ОН РЕШИТЕЛЬНО ГОВОРИТ…

Возвращаясь лесной дорогой, Витя проехал мимо жестяного плаката «Жечь костры и курить — преступление. Берегите лес от пожара» и заметил на обочине под кустами несколько запоздалых ландышей. Ему вдруг захотелось сорвать их и отвезти Тане. Он спрыгнул с велосипеда. Смотрит: по тропинке бежит нечто серое и вислоухое. То ли поросенок, то ли пес. Здесь, в этих дебрях?

Витя тихонько положил велосипед и присел. Звереныш, наверно, его не заметил, потому что спокойно бежал к дороге, опустив морду вниз.

Витя не выдержал и бросился ему навстречу.

Зверек ошеломленно поднял морду и вдруг круто повернул обратно, побежал неуклюжим галопом, мелькая серой шубкой с двумя серыми полосками на спине.

«Енот», — догадался Витя.

Енот бежал по прямой, и это была его ошибка. Витя на ходу сбросил сандалии и рванул, как на стометровке. И почти догнал енота, когда тот наконец сообразил свернуть в густую чащу. Пробежав немного, зверек остановился, оглядываясь. Затаился. Наверно, решил, что уже в безопасности. Витя хорошо видел коротенькое рыльце, нюхающее воздух.

И снова погоня. Енот делал круги. Наверное, у него где-то поблизости была нора, и он не хотел от нее отдаляться. Он быстро катился, петляя между деревьев, нырял в папоротник, а Вите было тяжело ветки и стволы преграждали ему путь. Треснула, зацепившись за сучок, рубашка. Замелькали перед глазами солнечные пятна.

Босыми ногами Витя напоролся на колючий валежник и присел от боли. А когда поднялся, енот исчез. Кажется, вон туда побежал. Там ли ты притаился? Быстрее туда! Пенек. Витя бросился в другую сторону — тоже пенек. Закружился среди деревьев. Енота не было. Жаль! А он уже представлял, как приносит зверька Тане…

С дороги донесся рокот мотора. Витя сразу вспомнил, что бросил велосипед. Как бы машина не проехалась!

С расстегнутым воротом, вспотевший, в разодранной рубашке, он выдрался из дебрей.

Перед велосипедом стоял мотоцикл. Опираясь одной ногой на землю, на нем сидел дядька в черном картузе с кокардой.

— Ты что здесь делаешь? — грозно заорал он.

— Ничего, — буркнул Витя, бегом направляясь мимо дядьки к оставленным сандалиям.

— А ну стой!

Сунув ноги в сандалии, Витя вернулся на дорогу.

— Это твой велосипед? — спросил дядька.

Лицо в седой щетине, красный нос-картошка, глаза выпученные — прямо тебе карикатура из «Перца». Витя чуть не рассмеялся.

— Мой, — сказал он и поднял велосипед.

— Почему он среди дороги лежит?

— Не среди дороги, а с правой стороны, — уточнил Витя.

— Я объездчик этого квартала Петруня. И ты мне тут не того… Арестую и отправлю куда надо. Я здесь хозяин.

— Не имеете права, — развеселился Витя. — Если бы я курил или жег костер — тогда хватайте.

— Ага. Вот если бы я поймал тебя с папиросой, тогда бы все. Копец. — И тихим голосом, словно сам с собой: — А где же это я? Мне нужно в Бегач.

— Кажется, это туда, — Витя показал вдоль дороги. Дядька завел мотоцикл и вскоре исчез за поворотом. Витя вскочил на велосипед.

«Вот это история! Расскажу Тане — не поверит…»

…На краю поляны стоит несколько прислоненных к сосне велосипедов.

Это удивляет Витю и настораживает. Чьи? А, вот чьи… Возле дуба Таню окружили ребята. Человек пять. По светлому чубу он сразу же узнает Переписа, а по маленькому росту — Пупка. Первое желание Вити — спрятаться в лесу. Но тут он слышит хохот, видит, как Таня резко встает. И что-то толкает его вперед.

Его встречают взгляды: умоляющий — Танин, насмешливый — Переписа, веселые — Туза и Петренко, боязливый — Пупка и выжидательный — незнакомого длиннолицего мальчика.

— А, Кутя! Здорово! — восклицает Перепис.

Это — Витино прозвище. Как удар в подбородок.

— Здорово, Тыртун, — по возможности спокойно отвечает Витя.

Туз прыскает. Один — один! Глаза у Переписа сужаются, и Витя с замершим сердцем понимает, что это ему так не пройдет. Перепис не прощает оскорблений.

Перепис оборачивается к Тане, которая, стиснув зубы, пытается закрыть этюдник.

— Так не желаете нас рисовать? Жаль. А может, вы Кутю нарисуете! Посмотрите, какой у него римский нос.

Ребята смеются. У Вити кровь бросилась к лицу.

— Можно посмотреть? — Перепис тянет к себе этюдник.

Таня не пускает. А ребята смеются. Окрыленный этим, Перепис берет Таню за локоть. Таня выдергивает руку…

И тогда Витя решительно говорит: «А ну оставь!» И подходит к Перепису. Короткий удар левой под дых, правой в скулу — и Тыртун летит кубарем. Не успевает подняться, как снова падает. Хлопцы безжалостно хохочут над поверженным кумиром. Таня восторженно смотрит на Витю.

На самом деле все не так. На самом деле Витя стоит на месте, чувствуя, как его начинает бить дрожь, Таня, прикусив дрожащую губу, пытается уйти, а Перепис не пускает ее.

В эту минуту Витя ненавидит себя. Но не может двинуться с места. Сердце не помещается в груди, подымается к горлу…

— Отстань! — вскрикивает Таня и, ударив Переписа по руке, убегает в лес.

— А ты, Кутя, почему стоишь? Беги за ней, а то еще заблудится. Да не дрожи ты, не бойся — бить тебя никто не собирается.

Перепис легонько подталкивает Витю. И тут у Вити будто что-то обрывается внутри.

Кулак изо всей силы шмякает Переписа, и не успевает тот опомниться, как Витя бодает его головой в живот. Перепис на земле. А через минуту на земле уже Витя. Мельком видит над собой распухший нос Переписа, видит кулак. Удар по голове. Во рту становится солоно. Новая волна бешенства подбрасывает Витю, он на ощупь хватает противника за шею и оказывается сверху. Но Перепис сбрасывает его с себя.

— Еще хошь, или достаточно? — хрипит Перепис. Он уже наверху. Но Витя не чувствует себя побежденным: руками, ногами, всем телом он обвил, связал врага, и тот ничего не может ему сделать.

Ребята с трудом растаскивают их. Сплевывая распухшими губами соленую слюну, Витя направляется к велосипеду. По дороге он перехватывает сочувствующий взгляд незнакомого хлопца. Витя никак не может отдышаться, хоть и хватает воздух раскрытым ртом.

НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ДЕД…

Деду Чигиринцу не дашь шестидесяти: легкий, худощавый, волосы густые и еще черные. Только морщины на лице выдают возраст. Но и их скрадывает живой блеск черных глаз. Если и называть его дедом, то разве что молодым дедом. А многие называют его дядей.

Крепкий дед Чигиринец. А жизнь прожил нелегкую. И на шахте работал. И тайгу рубил. Всю войну сапером был. И ни единой, даже самой маленькой раны не имел. И сейчас никакая болезнь его не берет. Зимой в проруби купается.

— Доброе утро! — приветствует Витя деда Чигиринца.

— Здравствуй, здравствуй, — протягивает он руку мальчику. — Почему жмешь так слабо? Вот как нужно.

Витя еле удерживается, чтобы не вырвать ладонь из дедовых тисков.

— Ну что, начнем?

И начинается их трудовой день. Пятый день с тех пор, как Витя работает с дедом Чигиринцем. И шестой с тех пор, как он подрался в лесу с Переписом.

Они с дедом закладывают силосные ямы. За день вершат аккуратные стога над ямами, а за ночь люпин оседает, и вот теперь, утром, нужно обрубать, выравнивать края. А когда это сделано, можно немного отдохнуть. Потому что через полчаса приедут возы с люпином, и тогда начнется жаркая работа. Один воз отъезжает, другие подъезжают. А когда приедет машина — тогда вообще света белого не видишь. Вертишься, как очумелый, ни минуты покоя. Откуда силы берутся! Хорошая это штука — работа: помогает забыть обо всем.

Но сейчас, когда еще не подъехали первые возы, Витя садится на тепловатый, с крепким хмельным духом (уже начал закисать) люпин, подпирает ладонью подбородок, и мысли сразу же возвращаются к Тане.

— Отчего ты, парень, такой, словно в ступе тебя толкли? — спрашивает дед Чигиринец.

— Да… голова побаливает.

— Это ты еще не очухался ото сна. Зарядку надо делать.

…Ничего ты не понимаешь, дед Чигиринец. И никакая зарядка тут не поможет. И никакая голова не болит…

К яме подходит молодой конь, начинает жевать люпин. В четвертой, еще пустой яме на дне копошится лягушка. Витя наблюдает, как она упрямо прыгает на стенку, пытается вылезть из ямы. Вот глупая!

Лягушка на какое-то время отвлекает его внимание, но потом в его памяти всплывает песенка, которую напевала Таня, когда они пробирались в лесу сквозь колючий сосняк»: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!..»

Эта песенка преследует его потом весь день — вьется над ним, звенит в ушах, мучает… И к вечеру Витя отчаянно решает: он должен сегодня увидеть Таню. Он во что бы то ни стало должен ее увидеть. Даже если ради этого придется пойти прямо в хату Лемешев. Увидеть, поговорить, попытаться объяснить ей все…

Но ему повезло: он встретился с Таней на улице. Когда возвращался с работы. Они встретились недалеко от магазина, Таня несла продолговатый сверток.

— Здравствуй, — серьезно сказала она.

— Я хотел… ты знаешь… — От волнения у Вити так стиснуло горло, что он запнулся. — Хотел с тобой поговорить. Сегодня…

— Я сейчас не могу. — Таня не смотрела на него. Отчаяние придало ему храбрости.

— Но мне очень, очень нужно. Понимаешь?

Таня поправила шпагат на свертке, потом сказала, не подымая глаз:

— У тети Клавы сегодня день рождения, и я не смогу.

— А завтра?

— Завтра мы уедем в соседнее село, к родственникам. — Она помедлила и добавила: — А послезавтра я возвращаюсь домой.

Что-то оборвалось у Вити в груди. Таня подняла наконец на него глаза. Наверное, растерянное у него было лицо, потому что она сказала прямо:

— Знаешь что… — Провела носком туфли линию на песке. — Если хочешь, приходи в понедельник меня провожать. За село, на трассу. Я выйду из дому в двенадцать. Чтобы успеть на автобус, который в час проходит…

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ВЕЧЕРОМ

Витя лежал в малиннике, по ногам ползали муравьи, воробьи чирикали, в саду бродили цыплята-подростки и, подпрыгивая, склевывали с былин жуков. Кошка Мурка, дочь Серяка, играла со своим котенком, сам Серяк следил за воробьями на груше; в дупло старой антоновки заинтересованно заглядывал удод. А на пожелтевших истрепанных страницах разворачивалась грозная морская трагедия. И удивительное чувство какой-то нереальности, двойственности охватило Витю: он вроде одновременно находился здесь в саду, и в далеком заливе у мыса Доброй Надежды, где два века назад потерпел крушение английский корабль. Эту книжку он нашел в шкафу, у Наташи на полочке. Библиотека сегодня была закрыта, читать было нечего. Витя начал шарить в шкафу, и тут попалась ему эта книжка. Наташа засунула ее в самый угол. Туда, где хранила какую-то «гигиену».

Витя вытащил книгу и сразу, не раскрывая, почувствовал, что она — необыкновенная. Обложка коричневая, потертая, как старая подошва. И пахла книга таинственной стариной. Витя взволнованно раскрыл ее.

Откуда она у Наташи? Наверно, морячок подарил. Ага, вот и надпись: «Милой Наташеньке…» Еще и стишок какой-то. Вот балбес! Нашел кому дарить такую книгу! Наташа ее не будет читать. Ей бы «Трудную любовь» или «Чужую любимую»…

Он лихорадочно листал страницы. Крушение английского фрегата «Прозерпина»… Северное море, остров Нюарк… Гибель 74-пушечного корабля «Сентавра» в Атлантическом океане… Витя засунул книгу под рубашку, вышел из хаты, забрался в самый глухой угол сада, в малинник. И углубился в чтение.

Так углубился, что не слышал, как в сад забежал чей-то худой пес и загнал всех котов на деревья, не слышал, как приходила курьерша из сельсовета, стучала в окно: «Есть ли кто дома?» — и ушла, не заметил, как вернулась с речки Наташа, как подошла к нему.

— Разрешите пригласить вас принять участие в съедении ужина… — начала она церемонно.

Но вдруг ее лицо передернулось: она увидела книгу, которую Витя пытался спрятать за спину. Наташа выхватила книжку и, возмущенная, побежала в хату.

Во время ужина она была насупленной, от печи к столу металось ее презрительное молчание. Ужинали вдвоем: отец с матерью еще на рассвете уехали в другое село на именины к отцовому фронтовому другу.

К вечеру собиралась гроза, и в хате совсем потемнело. Витя щелкнул выключателем, но свет не вспыхнул: на ГЭС отключили линию. Пришлось зажечь керосиновую лампу. Только зажгли, как в открытое окно сиганули один за другим все три кошки: сначала Серяк, потом Мурка, а потом ее сын. И сразу же начали тереться об ноги, мурлыкать. А еще через минутку в оконной раме появилась голова Алены-курьерши в белой косынке.

— Добрый вечер, — сказала Алена. — Идите кто-нибудь в сельсовет, вам из района второй раз звонят. Я днем к вам приходила, но дома никого не было.

— А где же ты был? — взглянула Наташа на Витю и, не дожидаясь ответа, сказала в окно: — Я сейчас иду.

Она переоделась, «намарафетилась» перед зеркалом, чтобы уже не возвращаться домой, а из сельсовета прямо в клуб, и ушла.

На улице загремел гром. Витя посмотрел на часы. Половина десятого. Остается пятнадцать часов до встречи с Таней. Из них восемь часов на сон. Итак, ждать останется всего семь часов.

Он достал из сундука новенькую синюю тенниску. Он наденет ее завтра. И еще надо будет завтра забраться к тетке Усте, у нее чудесные розы, и нарвать букет.

Витя примеряет тенниску, становится перед зеркалом. В ней он очень стройный. Витя поворачивается другим боком и вздрагивает.

На пороге — Наташа. Он вздрогнул не потому, что его застукали за таким недостойным занятием. Сестра прислоняется к косяку и вдруг начинает всхлипывать, как маленькая.

— Мама звонила. Папе очень плохо. Он в больнице…

Судорожно вцепившись в руль, он мчался по ночному шоссе. Шуршали шины по мокрому асфальту. В лицо бил дождь. Мокрая тенниска прилипла к телу. В струящейся мгле время от времени ярко вспыхивали звезды встречных машин, больно били в глаза, с грохотом проносясь мимо, стеганув снопом брызг, и тогда он, ослепленный, невидящий, еще крепче прикипал к рулю, чтобы не слететь в канаву. Попадались только встречные машины. Правда, где-то на шестом километре его подсветила сзади какая-то машина. Витя проголосовал, но она, даже не замедляя ход, пронеслась мимо. Это был бензовоз.

Словно во сне промелькнуло село Смичин — с несколькими фигурами в плащах, с созвездиями фонарей в радужных от дождя нимбах. Миновав село, Витя грохнулся об асфальт: в цепь попала штанина, которую он второпях забыл зашпилить. Лежа высвободил ногу. Неужели сломал велосипед? Нет, велосипед цел, разбиты только колени. И он быстро вскочил в седло. Снова зашипел под колесами мокрый асфальт. Раскрытый рот со свистом втягивал воздух вместе с дождевыми каплями. Велосипед жестко подпрыгивал на камешках и щербинках в асфальте. Только бы не проколоть камеры! Он должен доехать!

Отец…

Что с ним? Может, открылась старая фронтовая рана? Может, лежит и стонет от нестерпимой боли? Нет, отец стонать не будет. Он, как всегда, будет шутить. Витя никогда не слышал, чтобы он хоть раз пожаловался на боль. Может, матери наедине жаловался, но Витя никогда не слышал. А может, он лежит без сознания, а может, в эту минуту он умирает? У Вити сжимается горло, из него вырывается короткий стон.

…Однажды он обманул отца. Разбил в физкабинете дорогой прибор, а отцу сказал, что не виноват. «Я тебе верю», — сказал отец. И протянул деньги — возместить школе убытки. Этот случай с тех пор стал Витиной мукой, но сейчас вспоминать о нем особенно мучительно.

…А вот они на рыбалке. Отец рассказывает о себе. О войне. Как он полз ночью с раздробленным плечом к своим окопам, теряя сознание от потери крови… Почему он так мало расспрашивал отца? А что он знает про отцову юность? Какие у него были друзья? И кто была девушка, в которую папа впервые влюбился? И как они познакомились с мамой?

Как мало он знает об отце…

Спазма снова сжимает горло… Быстрей… Скорее вперед…

Дежурная санитарка, которую вызвал на улицу настойчивый стук в дверь, хотела было рассердиться, увидев перед собой хлопца. Но, присмотревшись, какой он мокрый, забрызганный грязью, как тяжело дышит и какое у него умоляющее лицо, подобрела. А узнав, в чем дело, взяла его за плечо.

— Успокойся. Отцу уже лучше. Ему сделали операцию…

Витя несколько раз глубоко вздохнул.

— А мама тут?

— Для чего ей тут быть? Ушла, кажется, к знакомым ночевать. Я же говорю тебе: отцу лучше. Ты же замерз, бедненький. Иди переночуй у моих родителей. Это здесь рядом. Скажешь, Оля прислала.

Но Витя не пошел к родителям санитарки — постеснялся. Он влез в больничном саду в лачугу, в которой хранились грабли и лопаты, и подремал там на каком-то лохмотье до рассвета.

— Ну, как дела? — подмигнуло лицо из-под простыни. Бледное, в синюшных пятнах, какое-то чужое, не отцово лицо. И только улыбка его.

— Как вам, тато? Уже легче?

— Ну, конечно! Килограммов на пять полегчало.

Глаза отца снова улыбнулись.

— Горюшко мое, он еще и шутит. Лежи уж… — проворчала мать, поправляя простыню.

КАК ОН МЧАЛСЯ…

Витя с матерью сходили на рынок, купили отцу ягод. Потом он посадил мать в автобус. Было одиннадцать часов.

Через час Таня выйдет из дому. За час на велосипеде ему не доехать. Можно только на грузовике…

Окраина райцентра. Машины… Одна за другой. Не останавливаются! Проходит несколько минут, Вите кажется — вечность. Наконец! Зеленый «МАЗ». Но шоферу нужно по дороге заскочить в одно село. На «айн момент». Что же, выбирать нечего. Витя забрасывает велосипед в кузов. Со стремительным ревом, подпрыгивая на рытвинах, мчится машина, а Вите кажется медленно. «Скорее, скорее», — подгоняет он.

Село. Шофер бежит в хату. Пять минут. Десять. Время накручивает пружину нетерпенья. И вдруг она лопается. Витя сбрасывает с машины велосипед. До их села десять километров. Если выжать из велосипеда все, еще можно успеть. И он выжимает. И захлебывается воздухом. И глаза заливает потом. И мелькают придорожные кусты. И вот уже с бугра купол церкви без креста.

И тут — ш-ш-ш! Скорость гаснет, заднее колесо стучит жестко ободом.

Лопнула камера…

Спустя полчаса Витя дотянулся до двора деда. Витя понимал, что уже опоздал, однако надежда не оставляла его: а может, еще догонит?

И вот снова — бешеная гонка через село, а потом проселком на дедовом потрепанном, дребезжащем велосипеде.

До шоссе оставалось метров триста, когда он увидел отходящий автобус. И, уже ни на что не надеясь, просто по инерции, погнал к шоссе.

А спустя десять минут он возвращался в село. Пустынная дорога в струящемся мареве. Витя едет все медленнее, наконец сходит с велосипеда, ведет его за руль…

Он еще не знает, что не пройдет и двух недель, как он не выдержит и взберется на вышку. И, презирая себя, достанет Танино письмо. И когда прочтет, сердце его зайдется таким нестерпимым счастьем, что он стремглав слетит по перекладинам вниз, вскочит на велосипед и помчится домой, подгоняемый мыслью: он должен, он обязательно поедет в Киев!

В тот же вечер, придумав какую-то причину, он выпросит у Лемешихи адрес Тани, а на следующий день уговорит шофера Кулагу, едущего в Киев за мебельным гарнитуром для агронома, взять и его с собой, и в полдень уже будет стоять на втором этаже нового дома на Московской улице и робея нажимать на зеленую пуговку звонка. И наградой за эти две недели разлуки будет ему изумление, а потом радость в синих глазищах и возглас:

— Ой, Витька! Страус полосатый! Откуда ты свалился?

Перевел Н. Шевченко.