Единственный крест

— Когда человек оправдывается — гордыня его устами глаголет… Еще спросить хочу. С Асинкритом живете как муж и жена? Что молчишь?

— Не слышу…

— Да.

— Опять не слышу…

— Живем, батюшка. В гражданском браке.

— Как, как это называется?

— Брак. Гражданский. Мы же любим друг друга, батюшка. Когда все утрясется…

Лиза не договорила. Внезапно отец Николай приподнялся и легонько стукнул ее своим маленьким кулачком по голове.

— Эх ты, башка садовая. Утрясется! А ты не думаешь, что потому и не утрясается все?

— Почему? — переспросила заплаканная Толстикова.

— В церковь не ходишь, Бога не благодаришь. Ты думаешь, это твой Асинкрит умный такой — взял и разрешил все проблемы? Молчишь, и правильно делаешь, что молчишь. Живешь в блуду…

— Это неправда!

— Правда!

— Нет, не правда, батюшка. Мы любим…

— Не оправдывайся! Если по-настоящему любите друг друга, сначала под венец встаньте, Богу клятву дайте. И станете тогда одним целым. А то придумали — гражданский брак! Как-то ко мне приходит одна женщина. Мы, говорит, хотим лучше узнать друг друга. И моего благословения, дура, просит. Ну я и «благословил» ее — до ворот палкой гнал.

— А что потом, батюшка? — шмыгая носом спросила Лиза.

— А потом пришла опять. Ревела, как ты сейчас. Хахаль «узнал» ее, а потом ушел «узнавать» другую.

— Сидорин не такой, — начала было Лиза, но под грозным взглядом старика остановилась. — Простите…

— Так-то же. Повезло тебе — пост начинается. Самое главное время для души: когда каешься и постишься — свое сердце до донышка видишь.

— А можно у вас исповедаться?

— Нет, слаб я, да и отказываю всем, почему тебе должен делать исключение?

— Еще и обидься. Я другое имел в виду: кого больше любишь — с того больше и спрашиваешь. А вот после Рождества я соберусь силами, и Бог даст, обвенчаю вас.

— Поняла, — просияла Лиза. — Все сделаю, как вы сказали.

— Вот и хорошо. Когда Асинкрит вернется, пусть придет ко мне. Один. Без тебя. Поняла?

— Поняла, только не ругайте его сильно, батюшка. Он горячий, вспыльчивый.

— И я тоже горячий.

— Вот я и говорю…

— И зря говоришь. Другой у меня к нему будет разговор. Наш с тобой передашь ему сама. А что заступаешься за Асинкрита — это правильно, но, запомни: ответ за семью всегда мужчина держит.

— Вы же сказали — одно целое…

— Ишь ты, вспомнила! Сказал. Да и не я это сказал, а Другой, — и отец Николай торжественно перекрестился. — И вообще, девонька, мудрость — она не в умении правильные слова говорить, а в том, чтобы вера без дела не жила. Ко мне иной раз приходят — чаще совсем молодые, смотрят чуть ли не в рот, мол, научи, батюшка, как правильно жить. Говорят — «правильно», а думают — счастливо. Очень просто, отвечаю. Почитай отца и мать свою — и будешь долголетен. Не суди никого — и болеть не будешь. Если ты женщина — почитай мужа своего, если мужчина — береги и заботься о жене, Богом тебе данной. Детей воспитывай в любви и строгости. Всегда твори милостыню. И за все благодари Господа. Как, спрашивают, и это все?

— Они, видать, меня дурачка с каким-нибудь тибетским гуру перепутали. Думают, сяду сейчас в позу лотоса, подниму руки к небу, затем поднимусь к потолку и произнесу оттуда сверху что-нибудь вумное. — Он так и сказал — «вумное». И вновь засмеялся, искренне и открыто, как ребенок.

Лиза улыбнулась, а затем неожиданно даже для себя, спросила, пряча хитринку в глазах:

— А разве вы этого не умеете?

— Чего?

— Левитировать?

— Чего-чего?

— Ну, летать. В воздух подниматься.

— А чего тут уметь? Это все фокусы, девонька. Для тех простаков, кто вроде бы истину ищет, а на самом деле — приключений и чуда. Поэтому и прутся в эту Шамбалу, прости, Господи.

— А идти не надо?

— Почему же? Надо. Только не туда, а к Нему, — и одними глазами старец показал на икону Спасителя. И вновь перекрестился — медленно и торжественно. Перекрестилась и Лиза.

— А если человек хороший, добрый, но не верит в Бога, тогда что, батюшка?

— Все равно идти надо — навстречу своему сердцу.

— Что к нему идти, оно всегда с нами, — притворилась непонимающей Толстикова. Ей, как и любой женщине, хотелось больше конкретики, а старец выражался символами.

— Хорошо, скажу по-другому: живи сердцем и не стой на месте…

— А если захочется передохнуть?

— Нельзя.

— Но почему?

— Или — вперед, или — назад. Третьего не бывает.

— Батюшка, но ведь иной раз просто паузу требуется взять…

— Для чего?

— Чтобы жизнь обдумать свою…

— Иди вперед — и обдумывай.

— А если человек решится все начать с нуля?

— То есть по-новому?

— Да.

Старец замолчал, будто решая, сказать — или не сказать. Позже Лиза поняла: отец Николай очень не хотел предстать перед ней «фокусником», боялся той самой «прелести», которую имел в виду, говоря о восточных «мудрецах». Но в конце концов он решился, видимо, посчитав, что вера Толстиковой достаточно крепка, чтобы не соблазниться услышанным.

— Когда Асинкрит жил в Тамбове, он купил в магазине маленькую зеленую книжку — стихи местной поэтессы. Слыхала такую фамилию — Дорожкина?

— Нет, не слыхала. Это он вам рассказывал?

— Ничего он не рассказывал.

— Дорожкина, говорите?

— Заметила, какая «говорящая» фамилия? Ему стихи не понравились, и он отложил книгу в сторону. Но не выбросил ее. Так вот, когда он приедет, попроси его найти эту книгу, открыть наугад и прочитать одно стихотворение. Хорошо? И тогда ты поймешь, почему нельзя стоять на месте…

— Именно наугад?

— Все. А теперь иди с Богом. Устал я очень.

— Тебе же сказано было, Алиса: пусть Асинкрит возьмет, откроет и прочтет.

— Но ведь интересно же было узнать, почему…

— …нельзя останавливаться?

— Почему нельзя… Слушай, ты что, смеешься надо мной?!

— Не-а. Дивлюсь на тебя, душа моя. Ты же глубоко почитаешь отца Николая. И вот старец тебе говорит: сделай так-то и так-то. И что же мы видим? Едва придя домой, не дождавшись мужа…

— Пока мы не венчанные, ты мне не муж! — неожиданно выпалила Лиза.

— Хорошо. Не дождавшись чужого для нее человека, Асинкрита Васильевича Сидорина…

— Ты мне не чужой…

— Еще лучше. Не дождавшись не совсем чужого ей Асинкрита, нарушает просьбу старца. Интересно, когда я завтра пойду к нему, рассказать об этом или нет?

— Только посмей!

— Только попробуй скажи, что я глупая…

— Кто? Ты? Да умнее тебя на всей Среднеевропейской возвышенности нет женщины. Вот те крест! Только объясни мне, неужели ты думаешь, что если он знает о какой-то зеленой книжке, купленной в Тамбове неведомо когда, знает о каком-то стихотворении какой-то Дорожкиной, то почему не знает о том, как ты вчера…

— Позавчера…

— Господи, неужели важны детали?

— Очень важны.

— Соглашаюсь. Как ты позавчера наводила шмон в моих вещах?

— Фи, Сидорин: шмон. А еще борец за чистоту русского языка.

— Не уводи меня в сторону, не получится. Так ответь мне: как ты думаешь, он сейчас там, лежа в своей кровати, знает об этом…

— Знает.

— Ну?

— И все равно: попробуй скажи — убью! И еще. Если будет ругать тебя, вали все на меня.

— Что валить?

— Все! Ладно, хватит об этом. Скажи, где книга Дорожкиной?

— Знаешь, Алиса, здесь на самом деле все забавно получается…

И Асинкрит рассказал, что перед отъездом в Москву он собрал несколько книг, которые пылились у него и лежали мертвым грузом, решив подарить их местной библиотеке. Книг было немного, и Сидорин решил занести «ценный груз» по пути на вокзал. Но в тот день в библиотеке был выходной. Пришлось вести их сначала в Москву, а затем обратно домой. Асинкрит поднялся и принес из прихожей свою сумку. Минута-другая, и вот уже маленькая зеленая книжка лежит на столе. Он видит, как волнуется Лиза.

— Открывай!

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Алиса, я не знаю, что имел в виду отец Николай, но сейчас скажу честно: стихи мне не понравились: типично женские стихи.

— Слушай, что-то ты стал нашего брата критиковать…

— Хочешь сказать, вашу сестру?

— Вот именно. Тебе было сказано: открывай наугад.

— Как прикажете. Кстати, ужин был очень вкусный.

— На здоровье. Так ты откроешь?

— А я тебе все рассказала, — делала она очередную попытку, — а ты…

— Прости, душа моя, но мне велено молчать, аки рыбе.

— Но ко мне ведь это не относится?

— Относится в первую очередь. Придет время…

— И что?

— И ты все узнаешь.

Зато в качестве возмещения «морального ущерба», Асинкрит подробнейшим образом рассказал Лизе о своих планах. О том, что выбор его новой «штаб-квартиры» от него не зависит. Завтра-послезавтра он узнает будет ли это Смоленск, Брянск или Калуга. Рассказал о предстоящей через неделю показательной охоте на волков, где он должен быть обязательно.

— И ты не можешь отказаться? — спросила Лиза, зная нелюбовь Сидорина к подобным мероприятиям.

— Меня не поймут, душа моя. Охота будет проходить где-то на рубеже моей прежней территории…

— Хочешь сказать — нынешней?

— Ну да, и той, что скоро станет моим новым рабочим местом. С кем-то попрощаюсь, с кем-то познакомлюсь. Говорят, ожидается приезд всяческих знаменитостей, вроде политиков и артистов, но это можно пережить.

Лиза вздохнула и, пытаясь придать своему взгляду строгость, посмотрела на Сидорина:

— Только обещай мне на охоте не пить…

— Сколько раз я тебе говорил, что на охоте не пьют?

— А что же столько мужиков, собравшихся в одном месте, делают?

— Охотятся. Пьют после охоты. Но я постараюсь оттуда побыстрее смотаться. И вообще, мы сейчас с тобой не о том говорим.

— Да? А мне кажется, ты со мной вообще разговаривать не хочешь. Вхожу в привычку?

— Конечно же, нет, но если мне было сказано…

— Я все поняла, Сидорин, — перебила Асинкрита Лиза, — старец запретил тебе говорить. Но просто о батюшке ты мне можешь что-то сказать?

— Ты же недавно видела его?

— Все, я пошла. Посуду вымоешь сам, конспиратор.

— Прости. Сядь. Ты права. Просто старец очень…

— Огорчил тебя? — подсказала Толстикова.

— Точнее будет сказать — опечалил. Так опечалил, что о каких-то деталях вспомнить трудно. Но все-таки можно. Прихожу, а он читает. Знаешь, что?

— Судя по твоему загадочному виду, явно не жития святых.

— Точно. «Два капитана» Каверина.

— А может, он смотрел картинки?

— Нет, читал. Сказал мне, что хорошая книга — любви в ней много. Как же, отвечаю, помню. «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Старец, заметил мою улыбку, говорит: «Между прочим, очень мудрая мысль. Люди, действительно борются только тогда, когда что-то ищут, а находят — и сдаются». Как это сдаются, спрашиваю. Он отвечает: «Возьмем, к примеру, тебя. Когда искал любви Лизы, ведь боролся же? А теперь сдался». Кому, интересно, я сдался?

— Спрашиваешь ты, — было видно, что, слушая эти слова, Лиза торжествовала.

— Спрашиваю я, а кто же еще? И как он мне здорово ответил: «Сдался своей собственной победе». Вот так-то. Неужели это правда?

— Не знаю, старцу виднее, — Лиза была сама скромность.

— А потом я спрашиваю, а как, мол, сама Елизавета Михайловна?

— А он что?

— Давно, говорит, капитулировала, полностью и окончательно…

— Врешь!

— …позорно бежав с поля боя!

— Мерзкий ты тип, волчок!

— А мы, серые, все такие.

— Он же другое сказал…

— Другое, — вновь посерьезнел Сидорин. — «Такие, как она, не сдаются», сказал. И добавил: «Кто много терял, тот ценит даже малое». Чувствую, что старец на философский лад настроен, набираюсь наглости и задаю глупейший вопрос.

— Ты спросил, что такое любовь?

— Да. А как ты догадалась?

— Мы с тобой две половинки одного целого… Так что же ответил батюшка?

— А я то думал, что только мне дано удивлять других… Урок мне.

— Сколько у тебя их еще будет, зубастый.

— Вот и с эпитетами у тебя все нормально.

— А то! Но ты мне зубы не заговаривай, что же сказал старец в ответ на твой вопрос?

— Сказал, чтобы я не умничал: «Не определений взыскуй, а любви. Не голову грузи, а сердце». И только посоветовал перечитать тринадцатую главу из первого послания апостола коринфянам.

— Тринадцатую? — с этими словами Лиза встала и подошла к книжной полке. Через минуту она вернулась на кухню с книгой. Нашла нужную страницу и стала читать вслух: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

— О чем ты думаешь? — наконец, после долгого молчания, спросила Лиза.

— О Любови.

— О любви?

— О Любе Братищевой.

— Ты знаешь, я о ней очень часто думаю.

— Как она?

— Плохо. Если ты не видел ее неделю…

— Я не видел больше.

— …ты вряд ли узнаешь Любашу.

— О, Господи! А что говорят врачи?

— Обычные в таких случаях слова: делаем все возможное, но… И разводят руками. Метастазы у нее в позвоночнике. Боли нестерпимые.

— Наркотики колют?

— Колют, и про хоспис говорят. Он в нашем городе маленький. Вадим уже ищет место… Страшно ей, особенно ночи Любочке тяжело даются. За Олю очень переживает, плачет.

— Она знает, что…

— Знает, — сразу поняла Сидорина Лиза, — хотя ей про остеохондроз говорят. Впрочем, одна хорошая новость все-таки есть. Мы с Галиной разыскали непутевого отца Олечки.

— И что, не совсем безнадежен?

— Мне показалось, что совсем. Но у типа этого есть сестра, очень порядочная женщина. Одинокая. Сейчас она здесь, откуда-то из-за Урала приехала. Представляешь? Говорит, чтобы мы за Олю не переживали… О чем ты молчишь?

— Я вспоминаю, есть ли у тебя гитара.

— Есть. Миша не играл, но всю жизнь мечтал выучиться. А при чем здесь гитара?

— А при том, что сегодня воскресенье, в больнице вот-вот тихий час кончится, к больным придут родные и друзья…

— Ты хочешь…

— А какие люба песни любит? — похоже Сидорин не слышал Лизу.

— Традиционно — Окуджава и все песни, что мы в юности в походах у костра пели. Да, Визбора очень любит, Клячкина, Егорова.

— Отлично. Собирайся, душа моя, поехали.

— Ты уверен? Нас могут не пустить.

— Пусть только попробуют.

— Нельзя, — поняла все Лиза, — нам нельзя сдаваться.

— И мы поборемся с ней за Любу. Так легко мы друзей не отдаем.

— С ней? — удивилась Толстикова. — Ты о ком говоришь?

— О черной попутчице в белых одеждах.

— Сестренка, готовься к путешествию!

— Мы не поняли, акын, — так, разумеется, назвать Сидорина могла только Лиза, но глаза у нее тоже были заплаканы.

— Придет время, поймете.

— Когда придет, Асик? — тихо спросила Люба, но Сидорин услышал ее.

— Очень скоро, очень…

А вот та песня, которой он закончил свой концерт под окнами больничного корпуса:

— Очень тебя прошу, не спрашивай ни о чем. Когда я вернусь — все объясню.

— А когда ты вернешься? — неожиданно робко спросила Толстикова. Она уже поняла, что с этим человеком спорить бесполезно.

Появился Асинкрит через четыре дня, как раз накануне своего отъезда. Вернулся сияющий. И вновь умудрился удивить Лизу. Да что Лизу! В больнице, куда он направился первым делом, главный врач долго пытался образумить Сидорина. Рядом сидел Глазунов и молча смотрел в пол.

— Вы с ума сошли, молодой человек. Ей уход нужен, понимаете?

— Уход будет. Обещаю.

— Я имею в виду квалифицированный уход.

— Я тоже.

— Там в монастыре будет сиделка? Медсестра?

— И сиделка, и медсестра в одном флаконе, простите, в одном лице.

Впервые за все время разговора Глазунов улыбнулся и оторвал глаза от пола.

— Игорь Иванович, а может действительно, стоит попробовать? Вера, она же чудеса творит.

— Вадим Петрович, дорогой мой, о чем вы говорите? Вы, человек науки! Вам известно, в какой Тмутаракани находится этот Баклуковский монастырь?

— Нет.

— Вот видите!

— Не такая уж Тмутаракань, — прервал их диалог Сидорин, — город К., отсюда ровно сто сорок километров.

— Вы же сами сказали, в монастыре одна настоятельница и три послушницы.

— Две послушницы. Третья — просто пришла и живет, но вы не переживайте: повторяю, Люба Братищева ни в чем нуждаться не будет.

— Нет, если вы берете на себя такую ответственность…

— Беру, — негромко, но очень твердо сказал Асинкрит.

— Но почему?! — Игорь Иванович даже снял очки. — Вы хоть понимаете, что рискуете жизнью человека?

— Если вы сейчас мне скажете, что у Братищевой есть хоть один шанс из ста, я извинюсь, и уйду отсюда. Один.

— Но я же не Господь Бог…

— Игорь Иванович, — подал голос Глазунов, — вы же мне сами говорили, что нет шансов.

— А в монастыре им откуда взяться? Но в нашей больнице или в хосписе она хоть уйдет по-человечески, а что там?

— Там матушка Анна — практически в одиночку обитель восстанавливает.

— Такая волевая? — спросил главный врач.

— Такая молитвенница. А еще там святой источник есть, который некогда одна старица выкопала.

— Что еще там есть?

— Там есть шанс.

— Один из ста? Вы уверены?

— Богу возможно все.

— Чувствую, мы говорим с вами на разных языках, Асинкрит Васильевич. Что ж, я умываю руки, но в конце нашей беседы все-таки еще раз прошу ответить на мой вопрос: почему? Почему вы берете на себя такую ответственность?

— А зачем вам это, Игорь Иванович? Вы же повторили слова Понтия Пилата. Мойте руки, а мы с Любой будем собираться. Вадим, поможешь оформить бумаги?

— Кирилл Андреич, — спросил Федулаев своего помощника, — ну-ка, скажи, где я мог вон того мужика видеть?

— Это какого? Смазливого, на кота похожего?

— Во-во! Хорошо сказал. Его самого. Артист, небось?

— Бери выше: депутат Государственной Думы. Фамилию не знаю, зовут Павлом Валерьевичем.

— А вон тот, русый, с бородкой?

— Имя у него какое-то… Сикрит… Одним словом, фонд какой-то представляет.

— Фонд?

— Ага! Говорят, мужик этот будет наше зверье пересчитывать. Вспомнил: Сидорин — его фамилия. Тем, кто хорошо будет зверье охранять, через него будут деньги платить.

— Не худо. А что же мы перед ним совсем обратным заниматься будем?

— Так волки же, Петрович! Если эту зверюгу еще охранять…

— Не кажи гоп, Кирилл Андреич. Сам же про фонд говорил…

— Ну?

— Гну! Кто эти фонды учреждает? Чудаки всякие, миллионеры забугорные. У них там волка днем с огнем не сыщешь. Кумекаешь?

— Нет, — честно признался Большаков.

— Неужели, они зайцев и косуль охранять будут? Кумекаешь?

— Нет, — Андреич был по-прежнему честен.

— Своих волков они перевели, вот и взялись наших охранять.

— Думаешь?

— Знаю. Так что ты, если хочешь хорошие деньги получать, не шибко старайся. Депутаты уедут, а тебе жить.

Большаков внял совету Петровича — но только на полчаса. А вскоре вновь был слышен его сипловатый голос: «Обычно выводок волков выходит на номер след в след. Впереди — старая волчица. Если же они очень встревожены, то выходят врозь. А уж если поймут опасность — спасаются врозь. Но все равно, первой будет волчица. Дальше, запомните, господа-товарищи: при выходе на номер волки пользуются разными аллюрами, в зависимости от переживаний. Один идет своим ходом скитальца, трусцой. Унылый, держа голову несколько опущенной. Второй махает на прыжках с испуганной мордой, в сознании, что в быстром удалении от человека — спасение. Третий уже при первом звуке человеческого голоса понимает — пришла погибель. Такой несется карьером, с высунутым языком и прижатыми ушами»…

Накануне дня охоты и гости, и хозяева собрались в большом зале лесной гостиницы с неоригинальным, но в данном случае знаковым названием: «У Петровича». Правда, к Федулаеву это не имело никакого отношения. Сидорин оказался не прав: пусть хорошего коньячку, пусть немного, но гости перед охотой выпили — за знакомство, за удачу. Душой компании, как это не удивительно, стали не артисты, а Исаев. Вы, наверное, догадались, что Павлом Валерьевичем был именно он. С нашей стороны стало бы лукавством утверждать, что их с Сидориным пути пересеклись случайно. После показаний Закряжской и Плошкина-Озерского, и безуспешных попыток следствия выйти на след Львовского, у Исаева все пошло наперекосяк. Он не был большим любителем охоты, но, узнав, что там будет Сидорин, решил с ним объясниться. Кто знает, хотел ли Павел Валерьевич успокоить встревоженную совесть, которой, похоже, он еще не лишился, или желал сохранить реноме порядочного человека, но расставить все точки над «i» Исаев желал. Тем огорчительнее для Павла Валерьевича стало подчеркнутое игнорирование его персоны Сидориным. Но сдаваться было не в правилах Павла Валерьевича. Он сыпал охотничьими байками, анекдотами, и вскоре стал центром всеобщего внимания. Только два человека никак не реагировали на его шутки — Сидорин и старый лесник Николай Петрович. Впрочем, после одного анекдота едва заметная улыбка тронула губы Асинкрита, что не осталось не замеченным Исаевым и придало ему новую энергию. И он рассказал свой любимый анекдот:

— Крокодил Гена с Чебурашкой решили покурить травки. Гена говорит:

— Чебурашка, я вот сейчас душ приму, ты не кури, меня подожди, а потом мы раскуримся, все дела…

— Хорошо, Гена, — отвечает Чебурашка.

Гена в душ, а Чебурашка думает: «А чего это я его ждать буду? Сейчас покурю, а когда он выйдет, у меня уже проходить будет, все дела!»

— Чебурашка! Принеси мне полотенце, пожалуйста! Я в комнате забыл.

Чебурашка — бац! — на измену: бли-ин, сейчас он заметит все, сейчас он меня запалит, что я без него курил, бли-ин!

— Кто он? Гена… Геннадий… душ… полотенце.

— Нет: «Геннадий! Вот ваше полотенце!..»

— Асинкрит Васильевич, вы не считаете, что будучи интеллигентными людьми, мы должны спокойно объясниться.

Оторвав взгляд от камина, Сидорин посмотрев на подошедшего и выдержав паузу в несколько секунд, ответил:

— Неудачное начало, Павел Валерьевич. Про Чебурашку было лучше.

— Вот как?

— Я не люблю интеллигенцию. Более того, само ее существование считаю мифом.

— Интересно. То есть, интеллигенции нет? — Павел Валерьевич догадался, что наступил Сидорину на любимую мозоль, и, радуясь завязавшемуся разговору, сел рядом с этим странным человеком.

— Все что существует, имеет определение. Так? — спросил Асинкрит.

— Конечно.

— Вот камин. От греческого каминос — очаг. Пристенная открытая печь с прямым дымоходом. А что такое интеллигенция, Павел Валерьевич?

— Ну, интеллигент, это культурный человек, занимающийся умственным трудом. Такое определение подходит?

— А если культурного человека выгонят с умственной работы и ему придется идти в грузчики, он останется интеллигентом?

— Да. Культура же с ним останется.

— Следовательно, вон тот лесник, на мой взгляд, очень культурный человек — интеллигент?

— Что вы меня запутываете. Нет, у него же нет образования.

— Я не запутываю, а пытаюсь понять. По-вашему, получил образование — и стал интеллигентом?

— Нет, нужно что-то еще…

— Уметь подавать даме пальто?

— Это трудно выразить словами… Впрочем, нет. Нашел! — воскликнул Исаев, — слово нашел: поступок. Вот какая триада получается: образование, культура плюс готовность на поступок.

— Что ж, это любопытно. — Теперь Сидорин смотрел на собеседника с неподдельным интересом. — Вы готовы на поступок, Павел Валерьевич?

— Вы что-то хотите мне предложить, Асинкрит Васильевич?

— Да. Совершить поступок, достойный интеллигента, если уж вы настаиваете на принадлежности к этому классу. Откажитесь от депутатской неприкосновенности. Если ваша совесть чиста, чего вам бояться?

Едва Сидорин успел договорить последнюю фразу, как Исаев молча встал и вышел из комнаты.

— Смотрю на вас — не пьете…

— Так вы тоже…

— Перед охотой не стоит этого делать.

— Согласен.

— Скажите…

— Асинкрит.

— Асинкрит. Мы с вами не могли где-нибудь раньше встречаться?

— А как ваша фамилия, Николай Петрович? — позже Сидорин не раз вспоминал эту встречу, хорошо осознавая всю парадоксальность момента и своего поведения: несколько месяцев он истово искал человека, у которого в лесу мог жить до аварии, а когда этот человек сам подошел к нему, Асинкрит, может быть находясь под впечатлением от разговора с Исаевым, не обратил на него в сущности никакого внимания.

— Федулаев, — ответил лесник.

— Федулаев? Вы брат Григория Петровича? — радости Сидорина не было предела.

— Вы Гришку знаете?

— Я у него дома ночевал, он мне ваш адрес дал. Видимо, брат ваш писал обо мне?

— Наверное, так это и было, — сказал уклончиво Федулаев, окончательно поняв, что Сидорин не узнает его. Как же так, может с ним случмлась какая-то беда?

— Григорий Петрович говорил, что вы знатный охотник, особенно волкам от вас достается.

— Доставалось, пока одного человека не повстречал…

— Случаем не Пажетнова…

— Нет, не знаю такого. Другой. Молодой совсем, навроде вас. Уж больно он живность всякую любил, а вот людей сторонился. Век бы их не видеть, говорил. Будь моя воля, родился бы зверем…

— Надо же. — И опять не екнуло сердце у Сидорина. А лесник недоговорил: вошедший в начальственный вкус Большаков скомандовал:

— Господа-товарищи, завтра рано вставать. Расходимся. После охоты наговоримся вволю.

— И то верно, — сказал Сидорин, — мы еще побеседуем с вами, Николай Петрович.

— Не возражаю, Асинкрит… как вас по-батюшке?

— Просто Асинкрит.

— Нет, нельзя. Говорят, вы начальник.

— На охоте нет начальников, Николай Петрович.

— Что ж, тогда и я для вас просто Петрович.

— Убойные места у волка невелики по площади, и считайте, что они — точки. Поднимайте плавно ружье, осязайте ложу плечом, а шейку ружья пальцами, чувствуйте цевье, вонзайте взгляд ваш в эту нужную точку, глядите, как мушка завернулась в волчью шерсть, спускайте курок!

— Да ты поэт, Андреич, — сказал кто-то.

— И, правда, откуда он таких слов набрался, Петрович? — спросил Сидорин Федулаева.

— Так он же всю жизнь в лесу живет, поневоле поэтом сделаешься.

Говорят, жребий слеп, но, видимо, только на один глаз. Иначе бы не оказались на номере рядом Исаев и Асинкрит, который не скрывал, что собирается не охотиться, а отбывать номер. А вот Павел Валерьевич был настроен решительно. Он старательно изображал из себя бывалого охотника. Хмурил брови, ласково гладил свое ружье, и бормотал тихо, но так, чтобы это слышали другие: «Не подведи, родная. Сегодня наша коллекция увеличится».

Ну, а дальше началось то, что, в сущности продолжается с тех пор, когда пути волка и человека пересеклись впервые…

Охота велась по всем правилам. Сначала загонщики стучали по деревьям, затем стали перекликаться: волков поднимали с лежки мирными звуками так, чтобы они встали, потянулись, послушали и, подосадовав на случайно пришедших к окладу лесорубов, пошли трусцой к лазу… Все дальнейшее было делом техники. Наверное, только Сидорин не поддался охотничьему азарту. Более того, у него вдруг сильно заболела голова, перед глазами полетели золотистые мушки. Он умыл лицо снегом. Не помогло. Со всех сторон раздавались крики, стрельба, только на их с Исаевым участке ничего не происходило. И вдруг… Нет, Большаков был прав, рассказывая начинающим охотникам, как волки выходят на номера. Но эта крупная, молодая волчица вышла по-другому: гордо, высоко подняв голову. Она остановилась перед опушкой, повернув туловище по направлению к крику, полная самообладания. Было заметно, что волчица вся превратилась в слух и зрение, пытаясь решить, что делать дальше.

Исаев поднял ружье. Глаза его горели, руки тряслись. Опустил и сказал, обращаясь к себе:

— Успокойся. Осязаю ложе плечом, шейку ружья…

— Послушайте, интеллигент, — прошептал Асинкрит, — вам не жаль такую красоту?

— Вы сдурели?

— Ничуть. Молодая волчица — жалко…

— Американские деньги отрабатываете? — и Исаев в третий раз поднял ружье и прицелился.

Сидорин закрыл глаза… Много позже он пытался объяснить себе, какая сила бросила его к Исаеву, но так и не смог этого сделать. Прозвучал выстрел, но за доли секунды до него Асинкрит толкнул депутата. Оба упали в снег. Волчица вздрогнула и… Удивительно, но все дальнейшее Сидорин видел, словно смотря фильм, показываемый в замедленной съемке.

— Ах ты сволочь! — кричит Исаев и бьет его прикладом по голове. Волчица срывается с места и мчит прямо на флажки. Павел Валерьевич пытается подняться и прицелиться в убегающего зверя. Сидорин еще раз толкнул охотника, и тот вновь уткнулся лицом в снег.

Головная боль стала нестерпимой, и вдруг в глазах что-то вспыхнуло, будто все эти мушки, соединившись на мгновенье, затем взорвались, превратясь в яркий сноп света.

— Алиса, беги!!! — заорал что есть мочи Асинкрит. Волчица, услышав крик, встала как копанная.

— Беги, я сказал, беги! — продолжал кричать Асинкрит. И волчица нехотя, но послушалась.

— Ах ты, сукин сын, — бормотал, выплевывая снег, копошившийся внизу Исаев.

— Спасибо тебе, интеллигент. Хотя, признаюсь, сволочь ты тоже порядочная.

Тяжело дыша, они стояли друг против друга. Асинкрит улыбался во весь рот, Павел Валерьевич продолжал хмуриться, явно ничего не понимая.

Выстрел прозвучал неожиданно. Стреляли откуда-то из осинника. Исаев резко качнулся и медленно осел на снег.

— Что, что с вами? — улыбка погасла на лице Сидорина.

— Убойные места у волка невелики… А у человека?

— Неужели кто-то промазал?

— Или наоборот, был точен, — прохрипел депутат. — Больно очень…

Под ключицей, чуть выше сердца на белом маскхалате с каждой секундой увеличиваясь, росло красное пятно.

— Эй, люди, кто-нибудь, на помощь! — растерянный Сидорин успел перехватить падающего Исаева.

Его никто не слышал. Тогда он стащил с себя халат и полушубок, стараясь не причинить боль, осторожно положил на него Исаева и потащил того по снегу.

— Что… вы делаете? Оставьте, это бесполезно…

— Неправда ваша. Лучше молчите, вам нужны силы.

— Как вы… думаете… это — Львовский?

— Потом, все потом, Павел Валерьевич. Вон там, на пригорке… вижу. Эй, люди! Помогите! Они от выстрелов оглохли что ли? — пыхтел Сидорин.

— Асинкрит… вы, когда в передрягу попадаете, что делаете? — у Исаева еще хватало сил помогать Сидорину, отталкиваясь от земли ногами.

— В смысле, если мне плохо?

— Да.

— Если просто плохо, вспоминаю тех, кому было хуже, чем мне. Например, при голоде — тех, кто блокаду в Ленинграде пережил. Когда очень плохо — читаю стихи, которые, как говорится по случаю. Но вот сейчас просто думаю о тех, кого очень люблю. Представляю, как они ждут меня, как встретят, когда я…

— А я вот никого, кроме себя не любил. Хочу… хочу зарок дать… Нет, это называется обет. Если… если буду жить — к черту… неприкосновенность… и депутатство… к черту.

— Куда ж вы денетесь — будете жить, а вот рогатого с копытами не стоит поминать.

— Тогда я стихи… по случаю.

— Очень плохо, Павел?

— Вам тоже несладко.

— К тому же вижу, — остановился отдышаться Сидорин, — кто-то бежит сюда. Вот мне и помощь.

А Исаев вдруг стал читать стихи, если можно назвать чтением прерывистое, с большими паузами бормотание.

— Вы, вы видите ее? — вдруг оборвав стихотворение не последнем слове, спросил Исаев.

— Кого? — удивился Асинкрит, оглядываясь по сторонам.

— Женщина… высокая, в белом. Она, наверное, врач. Она поможет.

Сидорин вздрогнул, все поняв. Собрался сказать: «Пожалуйста, только не окликайте ее». И не успел. Его опередил Исаев:

— Она проходит… Почему вы проходите? Помогите мне…

Это были последние в жизни слова Павла Валерьевича. Он попытался набрать воздуха, приподнялся — и затих.

Сидорин медленно опустился на колени, ощущая трепет перед моментом, когда душа покидает человека. И какой же контраст — насмешливый незнакомый голос над ухом:

— Какого прекрасного человека вы замочили, Асинкрит Васильевич.

— Вы?!

— Да, Григорий Александрович Львовский собственной персоной, прошу любить и жаловать. Я же говорил вашей пассии, Асинкрит Васильевич, что последнее слово всегда будет за мной.

— Ублюдок!

— А за ублюдка, Буратино, ответишь. Впрочем, за все остальное тоже. И, поверь мне, очень скоро. У меня ведь еще более интересная концовка нарисована. Или написана? Неважно, времени мало, не до словесных изысков. Мне вот пришлось ружья ваши тащить. Три ружья, да еще бегом по снегу — это я вам скажу…

— Зачем?

— Не догадываешься?

— Догадываюсь. Наверное, в концовке своей пьески Дуремар и место для своего монолога оставил?

— Умница! Но как вы там славно поцапались на номере! Ведь разве можно придумать лучше?

— И все равно, Дуремар, ничегошеньки ты не понял.

— Неужели? И что же я не понял, убивец депутатов?

— Подумай, если успеешь?

— Чудесно! Ему осталось жизни с гулькин нос, а он вякает.

— Это ты решил — сколько мне осталось? Я же говорю, что ничего ты не понял, Дуремар.

— Не называй меня так…

— Хорошо, не буду. Озабоченный у телефона — лучше? так тебя Лиза называла.

— Ах ты… — и Львовский схватился за ружье.

— Не запутался из какого стрелять, скунс?

Все это Сидорин произносил с холодной презрительной улыбкой, словно специально провоцируя Львовского на решительные действия. Но тот растерялся. Может, он ожидал, что Асинкрит будет вести себя по-другому? Но кто теперь узнает об этом? Из-за кустов ирги серой молнией бросилась на спину Григорию Александровичу Алиса. Право слово, это трудно описать, поскольку, произошло все в одну секунду: вот Львовский поднимает ружье, вот с глухим рыком невесть откуда взявшаяся волчица прыгает ему на спину. Сидорин не слышал ни хруста костей, ни зубного скрежета, только голова убийцы родителей Лизоньки и Исаева как-то неестественно дернулась на бок.

— Ну, ты даешь, Алиса. Вернулась? Теперь тебе отсюда трудно будет выбраться. Впрочем, где наша не пропадала?

— Все, Григорий Александрович, занавес! Спектакль закончился. Обошлись без прощального монолога.

Сзади кто-то громко кашлянул. Алиса бросилась к подошедшему человеку в ноги, радостно, словно собака, виляя хвостом.

— Кто бы спрашивал! Я-то ничего не забыл.

— Извини, но так вот случилось. Потерпи, скоро обо всем расскажу.

— Бедняга.

— Я все видел, — откликнулся Федулаев.

— А помешать не мог?

— Нет. Потом стал вот за этим следить…

— Алиса… Кто бы мог подумать?

— Я сам не ожидал. Надо же, не забыла она тебя.

— Поверишь, Петрович, — Сидорин вдруг грустно улыбнулся, — вот этот человек, Исаев, мне перед смертью стихи читал.

— Пушкина?

— Нет, Георгия Иванова.

— Тоже хороший поэт? Ты мне его не читал.

— Хочешь, сейчас прочту.

Старик кивнул — с тех пор, как они расстались с Асинкритом, никто не читал ему стихов.

…От этой картины веяло каким-то сюром. Два бездыханных тела на снегу, волчица, переводящая преданные глаза с одного говорящего на другого. Потом молодой стал читать стихи, а пожилой внимательно слушал его. Нет, они не были циниками. Просто тот, кого звали Петрович, слишком много повидал в жизни, чтобы удивляться чему-нибудь, а молодой знал, что две души сейчас предстают перед другим Судией, справедливым и беспристрастным, милосердным и суровым, каким бывает любящий отец. И нет ничего зазорного в том, чтобы проводить их стихами.

— Теперь я понимаю, Асинкрит, почему ты мне вчера про Пушкина стихи читал, — сказал Петрович. В зимнем домике остались всего три человека — они с Сидориным, да Большаков, который сшибал стресс чудовищной долей алкоголя. Разъехались гости, уехали сотрудники милиции, взявшие показания у свидетелей, главным из которых был Федулаев. Его изрядно помучили вопросами, но картина в общем-то с самого начала выглядела ясной, тем более, что Львовский находился в розыске. А волчица… зверь он и в Африке зверь…

— А я понимаю, почему со мной все это случилось… Надо же, пожалел, что человеком на свет родился.

Сидорин замолчал. Молчал и старик. Где-то в другой комнате пьяно бормотал Кирюха:

— Помните, крепость волка удивительна. Ни медведь, ни лось не отличаются такой жизнеспособностью…

— О чем молчишь, Васильич? — спросил наконец Федулаев.

— О многом. О двух Лизах — я тебе о них рассказывал, об Исаеве, Львовском. О тебе. О своих снах. Помнишь, почему я от тебя уехал?

— Ты особо не объяснял. Собрался — и уехал.

— Сон мне приснился. На огромном поле идет концерт. Я среди слушателей. Какие-то ансамбли, певцы. И мне так хорошо. Слева, справа, спереди — незнакомые люди, но они мне все — братья и сестры. И мы все поем, вслед за каким-то человеком на сцене.

— Сон сбылся?

— Не пойму. По крайней мере, не до конца.

— Опять уедешь? Сон догадывать?

— Нет, просто жить.

— Человеком?

— Слава Богу, да. Но ты, отец, не думай, мы ведь не прощаемся, — будешь еще детей моих уму разуму учить.

— Так я и не отказываюсь. А тебе совет хочу дать.

— Слушаю.

— Помнишь, как ты Алису к себе приручил?

— В смысле, девушку?

— В смысле, волчицу. Бестолочь! Когда она щенком бегала — проблем не было. А когда подросла, помнишь?

— Ты что имеешь в виду?

— А то! Посоветовал я тебе: избей ее за малейшую провинность, за непослушание. Как ты со мной спорил.

— Вспомнил. Уломал ты меня…

— А ты ее!

— Она даже обмочилась.

— И стала твоя!

— Ты хочешь, чтобы я Лизу ремнем выдрал?

— Тьфу на тебя! Другого хочу: мира в вашей семье. Думаешь, почему в нынешних семьях мира нет?

— Почему?

— А потому, что семьи вроде герба российского стали — о двух головах.

— Это плохо?

— Это неправильно! С двумя сердцами жить можно, а с двумя головами — нет.

— Вам кого?

— Лизу Иванову.

— А ее уже забрали.

— Вот как? Отлично!

Нисколько не сомневаясь, что за девочкой пришла Лиза, Сидорин повернулся — и услышал в спину:

— Ее навсегда забрали. Больше Лизоньки у нас не будет.

— Молодая женщина забрала? — он даже нашел силы улыбнуться, — глаза в пол-лица…

— Что вы, совсем наоборот, — взмахнув руками, засмеялась девушка, — это старая женщина была — лет сорок, сорок пять. А с ней дядечка, лысоватый такой.

— Маленький?

— Я бы не сказала…

— А женщина в очках?

— Точно.

Что-то внутри Сидорина оборвалось. Судя по описанию, Лизу забрали супруги Брэдфорд из штата Висконсин, которым девочка приглянулась во время их первого визита в Россию. Тогда не обошлось без Рыбкина и Львовского, но что сейчас об этом говорить. Выходит, американские аргументы оказались сильнее доводов коренных русаков Асинкрита и Лизы…

Когда к нам приходит беда, первая наша реакция — неверие: это просто недоразумение. С нами такого случиться не может. Сидорин не являлся исключением. Он брел, опустошенный, по городу, и не верил, что больше не увидит своей маленькой Лизоньки. Разве это справедливо, честно, правильно? А как все это переживет Алиса?

…Весь день Сидорин ходил по грязно-белом улицам. Под ногами хлюпала сероватая жижа, хлопья снега падали сверху. Белое моментально становилось сначала серым, затем грязным. В голове дятлом стучало: «Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо». Он зашел в магазин, взял шоколадку и небольшую бутылку коньяка. Вышел на набережную, долго, до слез в глазах смотрел на церквушку на противоположном берегу реки, затем открыл бутылку и выпил залпом ее содержимое. Горячая волна пролилась по желудку. А еще через пять минут Асинкрит согласился с Блоком, который когда-то написал:

— В коньяке, — поправил поэта разом захмелевший Сидорин. Он вернулся в магазин — и все повторил сначала: купил шоколадку, коньяк, вышел на набережную, долго смотрел на церквушку, выпил все залпом, медленно закусив выпитое шоколадкой.

Ему стало еще лучше. Боль не прошла, но зато пришла спасительная мысль: если Господь попустил Лизе уехать в далекую Америку, может, это потому, что девочке там будет лучше? Ей сделают операцию. Она еще слишком мала, а потому легко впишется в американскую жизнь. А здесь, в России, что ее ждет?

Но после третьей бутылки Асинкрит решил выкрасть Лизоньку у проклятых янки… После четвертой понял, что если сейчас не увидит ту Лизу, которая Алиса, то умрет от тоски. Сидорин потерял счет времени — часов у него не было, а декабрьский день, как говорят в народе, короче воробьиного клюва.

А вот и знакомая лестница. Третий этаж. Сначала хотел позвонить, но передумав, открыл дверь своим ключом. Тихо вошел, думая о том, что скажет сейчас Алисе. И вздрогнул, услышав… Голосок, который он узнал бы из тысячи, старательно выводил:

— Иди, мой руки, а то ребенок кушать хочет — и столько в этих словах было любви и заботы, радости и тревоги, что Сидорин только и смог, что опуститься на стул и произнести всего два слова:

— Я вернулся.

…За веселым ужином он узнал, что вчера, когда на комиссии ГОРОНО решалась судьба Лизоньки, девочка, на вопрос, почему она не хочет ехать в Америку, где у нее будет все, что ее душенька захочет, спела эту песню Георгия Струве. А забрать малышку из детского дома Толстикова попросила свою новую подругу — Римму Львовну Лебедеву, с которой увязался и Слонимский…

— ….Блажени вси боящиися Господа. Ходящи в путех Его. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе… Блажен еси, и добро тебе будет. Жена твоя яко лоза плодовита, во странах дому твоего. Сынове твои яко насаждения масличная окрест трапезы твоея. Слава Тебе Боже наш, слава Тебе…

Перед отцом Николаем, держа в руках свечи стояли Асинкрит Сидорин, наверное, впервые надевший галстук, и Лиза, пока еще Толстикова, удивительно красивая в нежно-голубом платье. Короны над ними держали Вадим Глазунов и Римма Лебедева, специально крестившаяся по этому поводу. Позади брачующихся стояло около двадцати человек родственников, друзей и просто случайных зевак. Асинкрит пытался вслушиваться в каждое слово, не отводя взгляда от пламени свечи, которую держал.

— Отец, Сын, и Святый Дух, Всесвятая, и Единосущная, и Живоначальная Троица, едино Божество и царство, да благословит вас, и да подаст вам долгожитие, благочадие, преспеяние живота и веры, и да исполнит вас весех сущих на земли благих: да сподобит вас и обещанных благ восприятие, молитвами Святыя Богородицы, и всех святых, аминь.

А после того, как их повенчали и молодые причастились из одной чаши, отец Николай поцеловал Лизу и Асинкрита, откашлялся и обратился к ним, как обращается к детям заботливый любящий отец. Обращается, прощаясь навеки.

— Поздравляю вас — начал старец, — теперь вы муж и жена перед Богом и людьми. Только что, любезный мой Асинкрит, я обращался к тебе: «жених». «Возвеличися женише якоже Авраам, и благословися якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходят в мире, и делай в правде заповеди Божия». А сейчас и до скончания своего века ты — муж. «И ты, невеста» — только что говорил тебе, Елизавета. «Возвеличися якоже Сарра, и умножися якоже Рахиль, веселящаяся о своем муже, хранящи пределы закона: зане тако благоволи Бог». А теперь и навечно — ты жена.

Вам понятны эти слова? Муж — храни правду заповедей, живи по истине. Жена — гордись своим мужем и — «хранящи пределы закона» — будь для мужа мерилом нравственности, чистоты и верности…

— Один мой хороший знакомый, по имени Игорь, а по фамилии… очень такая русская фамилия… пьют его еще…

— Расстегаев? — подсказала Лиза.

— Глупая, — махнул рукой отец Николай, — расстегаи едят.

— Сбитнев? — обрадовано спросил Сидорин, не сомневаясь, что попал в точку.

— Нет, проще. Летом, когда жарко.

— Квасов! — на одно дыхании выдохнула вся церковь.

— Точно! Игорь Квасов. Несколько строчек он написал, а стоят они дорогого, ибо о характере и душе русского человека очень хорошо поясняют.

— Славная речка Кермиська. Не правда ли?

— Правда.

Нескольких мгновений было достаточно, чтобы он поразился тому, насколько молодые у старика глаза. Глядят так, словно видят тебя насквозь. Сидорину даже стало не по себе.

Слово за слово — завязался разговор, неспешный, как летние облака. Через какое-то время Асинкрит с удивлением обнаружил, что успел рассказать незнакомцу и об уходе в назначенный час отца Николая, и о смерти после трех дней жизни маленького Федора, ребенка Галины и Вадима, о тяжелой болезни Любы. В глазах старика было нечто по-отечески родное, и, пусть говорил он мало, но Сидорин нисколько не сомневался в том, что его понимают. И тогда Асинкрит стал рассказывать от увиденном на российских дорогах — о вымирающих деревнях, их жителях, никому не нужных и спивающихся. О больших городах, где позорная нищета соседствует с не менее позорной роскошью. И, самое главное, о том, что из его души, как-то тихо ушла радость. Вроде бы и грех жаловаться, но отчего-то все, даже хорошее, принимается, как должное. а все плохое, как страшная несправедливость. К примеру, почему так судьба несправедлива к Глазуновым, его друзьям? Почему как только он, Асинкрит, нашел себе учителя, тот покинул его?

— А зачем вам учитель? — вдруг спросил незнакомец.

— Как это зачем? — искренне удивился Сидорин, — чтобы… чтобы… учить меня, дурака, уму-разуму.

— Это заблуждение: дурака нельзя научить.

— Но я же про дурака — образно…

— Вот как? А мне показалось, что вы отвечаете за свои слова.

Асинкрит был сбит с толку. Самое интересное, ни спорить, ни гневаться не хотелось. А старик продолжал, глядя Сидорину прямо в глаза:

— Вам же было сказано: благодари Бога и неси с благодарностью свой крест. И поверьте, человек от которого вы это услышали, меньше всего хотел, чтобы его называли учителем. Учитель у нас всех один — и у него, и у меня, и у вас. Ваш друг ушел тогда, когда должен был уйти…

— Я это понимаю… умом.

— Поймите и сердцем.

Сидорин опустил голову. Он не пытался понять, кто этот человек, откуда, почему он так с ним разговаривает. Старик был прав, во всем прав. Если разобраться, с чего он, Асинкрит взял, что отныне, после встречи с обеими Лизами, после возвращения памяти, вся его жизнь будет сплошным праздником? Вот за него он был готов благодарить Бога. А когда пришло время утрат, скорбей и болезней — вспомнил ли ты завет отца Николая?

Неожиданно старик улыбнулся и, протянув руку, потрепал Сидорина по голове.

— Не горюй. А у отца Николая и Феденьки все хорошо. Кланяться тебе велели.

Нет, это уж слишком. Асинкрит с удивлением посмотрел на старика, но тот не отвел взгляда.

— А откуда…

— Думаешь, вот возьму, и все тебе скажу. Хочешь верь, хочешь нет — твое дело.

— Почему-то верю… А вас случайно не Николаем Угодником зовут? Простите, — последнее слово Асинкрит произнес неожиданно для себя самого.

— По-разному меня называют, — уклончиво ответил старик, — стоит ли об этом говорить. Ты, знаю, стихи очень любишь. Хочешь, я тебе кое-что почитаю?

— Хочу, — Сидорин был совсем сбит с толку.

Старик стал читать. Это были стихи Виктора Гаврилина, поэта из Солнечногорска, с которым Асинкрит познакомился совсем недавно. С восемнадцати лет, после несчастного случая, Виктор был прикован к постели. Не то, что двигаться, даже есть без посторонней помощи, он не мог. А стихи его, глубокие, пронзительные сразу запали в душу Асинкрита. Среди них было Ито, что читал сейчас незнакомец:

— Выходит, я не случайно познакомился с Гаврилиным?

— О, люди! — выдохнул старик, — когда ты будешь отвечать за свои слова? Ты спрашиваешь о том, о чем знаешь сам. Ты же другое хотел спросить, правда?

— Правда, — тихо признался Сидорин. — Его крест… намного тяжелее моего?

— Так нельзя говорить, — ответил старик, — и сравнивать нельзя. Главное, что каждому из вас он дан по силам, по его силам. То, что несет Виктор — ты не смог бы понести. И наоборот. Что так смотришь на меня? Вот сегодня твой путь в Богословку лежит, так?

— Так.

— Название тебе очень понравилось. А завтра в Шацк. Верно?

— Да, там у меня друг живет. Чудесная женщина, мы с ней…

— Я все знаю. Ты сейчас, наверное, в предвкушении встречи?

— Конечно. Нам есть, что вспомнить. Слава Богу, я теперь умею это делать — вспоминать…

— Мы предполагаем, — перебил Сидорина старик.

— Что вы хотите этим сказать?

— Надоел ты мне! — вдруг сверкнул глазами незнакомец, — что за удивительная манера выражаться. Почему «хотел»? Говорю! Сегодня ты придешь под вечер в Богословку, будешь стучаться в каждый дом, но никто тебя не пустит переночевать.

— В целой деревне — и никто? Быть такого не может!

— А в Шацке тебе скажут, что твоя знакомая умерла несколько месяцев назад.

— Шутите? Ей и пятидесяти нет. На здоровье никогда не жаловалась…

— Ладно, пора мне дальше идти, — старик поднялся.

— Постойте, пожалуйста, — Асинкрит тоже встал с земли, — зачем вы все это мне сказали?

Старик вновь посмотрел Сидорину прямо в глаза. Улыбнулся, на этот раз грустно:

— Опять столько лишних слов. Ты же все понял?

— А если я не пойду в Богословку? Вот здесь, на карте, — Асинкрит полез в рюкзак, — есть еще одна деревня. Вот она — Парсаты. Я туда пойду.

— Попробуй. Но Богословки тебе не миновать.

— Ну почему?!

— А это твой крест — почувствовать себя бездомным псом среди людей, которых ты любишь. А в Шацке будет еще горше.

— И за это тоже… благодарить?

— Обязательно. Если ты, конечно, наш.

И с этими словами старик, взмахнув на прощание рукой, шагнул в сторону лесной тропинки, удаляясь с каждой секундой все дальше и дальше.

— Отче! — вскрикнул Асинкрит, — постойте! Пожалуйста…

— А мне можно… с вами? Я не буду обузой…

— Прости, нельзя, — старик был очень серьезен, — у каждого из нас свой путь.

— Но мы еще увидимся?

Человек ничего не ответил, перекрестил Сидорина — и исчез в лесных зарослях.

— Если тебе в Парсаты, братан, садись — подвезу. — Судя по всему, тракторист был уже изрядно навеселе.

Вот она, удача, которая любит смелых и решительных, тотчас подумалось Асинкриту.

— Именно туда, — ответил он и бодро забрался в кабину трактора. Правда, вскоре, его энтузиазм немного поугас. Дороги, мягко говоря, были не очень, зато тракторист…

— Вы не боитесь в таком виде выходить на работу? — спросил Сидорин своего нового знакомого, который назвался Александром.

— Так я не выхожу, а выезжаю — мой савраска всегда возле дома. И чего бояться? Чай, не по городу езжу.

— А как же начальство?

— А что мне начальство? Пусть спасибо скажут, что я за такую зарплату работаю. Ну, уволят меня, кто на эту рухлядь сядет? Давай, браток, иди ко мне в напарники. Молчишь? То-то и оно.

— Но ведь если каждый день пить, долго не протянешь? — не сдавался Асинкрит.

— Не скажи, браток. Тут все от сердца зависит. И от меры. Вот я свою меру знаю.

— И какая же она?

— Вот, смотри: я трактор веду?

— Ведешь.

— Нормально веду? Только без лести.

— Не знаю.

— А что тут знать. Если усну за рулем, тогда норму превышу.

— И часто такое случается?

— Редко. Раз-два в месяц, не чаще.

— Вы меня успокоили. И что, другие тоже пьют…

— «Другие тоже»… У нас тут девка одна — к врачу пошла. Двенадцать лет. Смехота — во-первых, оказалась беременной, во-вторых, хронической алкоголичкой, а в-третьих, сифилис у нее нашли.

— Смехота…

— Во-во, я и говорю. Мы вообще юмористы. У меня друган в автоколонне работает. Вкалывает, вкалывает, а потом, как водится, в запой уходит. Однажды, когда из него вышел, начальник на ковер позвал. Поорал, знамо дело, но выгнать не может — умные люди давно в Москву подались, где он еще найдет дурака за две тысячи работать? Пиши, приказывает, объяснительную. Ну, тот и пишет, причем, заметь, чистосердечно: «2 июля я ходил на рыбалку, там выпил и не смог остановиться, и это продолжалось до 11 июля. Постараюсь, чтобы больше такого не повторилось. Ежели такое повторится, то прошу уволить меня по 33 статье».

— Забавно.

— Вот и я говорю: юмористы мы.

— Вы сами-то писали такие объяснительные?

— Мы-то? Писали. Одну наш главный до сих пор хранит, говорит, где у них пьянка какая, он обязательно ее читает. Мол, лучше всякого анекдота проходит. А я правду написал.

— Расскажите.

— Да пожалуйста! На память никогда не жаловался. Написал, что в понедельник вечером 17 июля 1996 года выпил с соседом на двоих бутылку водки, через два часа мне стало плохо. Я пошел, взял еще бутылку, чтобы было получше, а утром и меня и его рвало. Сильно. Я выпил две таблетки от рвоты и пошел 18 числа на работу. До обеда как-то продержался, а в обед опять зашел к нему…

— К соседу?

— К кому же еще? Выпили по 150 и опять на начало тошнить, и так тошнило почти трое суток. Решил написать административный и ничего лучше не придумал, как написать, что теща померла, прости меня, Господи! И так, как меня продолжало рвать, я прогулял до 25 июля.

В конце рассказа тракториста паузы между словами становились все длиннее и длиннее. Впереди показался бревенчатый мостик, съезд с которого не добавил Сидорину оптимизма.

— Вы бы осторожней, Александр…

— Да я по сто раз на дню здесь езжу. Так что не дрейфь, браток.

— Каскадерам за это хоть деньги платят, — пробормотал Сидорин, вцепившись в какую-то железку.

— А мы здесь по жизни каска…

Он не успел договорить. Взревев на прощанье, трактор упал на бок и заглох, а Александр упал на Асинкрита, благо, весил тракторист не много. Чертыхаясь, Сидорин стал выбираться из западни, но несостоявшийся каскадер вместо того, чтобы помочь, безжизненно повис, обхватив руками шею Асинкрита.

— Александр, что с вами? Вы слышите меня?

— А у нас очень много таких названий, — ответили ему. — Завидное, Богословка…

— Как же, как же, — с улыбкой кивал Сидорин, — знаем…

— Шарик, Выша, Желанное…

— Вот, оно! — обрадовался Асинкрит. — Желанное. Люда говорила, что там даже краеведческий музей есть.

— И какой музей! — И женщины стали с гордостью рассказывать о создателях музея Николае Ивановиче Панине и Николае Терентьевиче Кошелеве, которые…

— Простите, — перебил своих собеседниц Сидорин, — их обоих Николаями зовут?

— Ну да. Первый — директор музея, второй — учитель биологии.

— Сейчас посевная, наверное, в поле все, — предположила Лиза. Ей хотелось поддержать Асинкрита, хмуро оглядывавшего бревенчатое здание музея.

— Смотрите, идет кто-то, — воскликнула маленькая Лиза.

И действительно, из соседнего дома, опираясь на палку, медленно ступая, вышла пожилая женщина.

— Здравствуйте, бабушка! — хором поздоровались Сидорины.

— Здравствуйте, милые. Видать, туристы?

— Что-то вроде этого, — ответил за всех Асинкрит. — Как-то пусто у вас.

— Так ведь в лесу все.

— Где?

— В лесу, милые. К Прощальному дубу пошли. Школьники с учителями, музейные, старушки — все пошли. Мне вот не дойти с ногами моими… Вы что, ничего не слышали о Прощальном дубе?

И Матрена Степановна, так звали женщину, рассказала о том, что с незапамятных времен рос в окрестностях Желанного дуб. Сколько было ему лет — не знал никто. Как не знали, когда появился этот обычай — провожая молодых парней в армию или мужчин на войну, люди шли со своими близкими за пять километров от села к дубу. Сколько бабьих слез слышал дуб, от которого уходили желанновские и завидновские мужчины на крымскую, первую германскую, гражданскую, финскую, Отечественную… Только до дуба доходили провожающие, а потом долго стояли, глядя вслед уходящим, многим из которых так и не судил Господь вернуться обратно. Так и стал дуб Прощальным.

И кто знает, сколько бы простоял дуб, не приди сюда чужие люди. Они проводили через лес новую электролинию и Прощальный дуб оказался на их пути. никто не узнает, о чем думал лесной великан, когда впились в него железные зубы. Но упал навзничь, как солдат, сраженный в бою…

Как человека оплакивали в Желанном и Завидном Прощальный дуб. Словно частичку души отняли у каждого. Старый учитель и солдат Николай Терентьевич Кошелев сказал тогда:

— Не случайно все это. Вот так и Россию нашу…

— Что же делать? — спросили его.

— Мне — помирать. Вам — не знаю. Не вернешь дуб.

— Постой, тезка, — неожиданно возразил Николай Иванович Панин, — рано ты на покой собрался. Мне помощь твоя будет нужна.

— Или задумал что?

Леса в этих местах богаты березой, ольхой, а вот дубов мало. Долго искали нужный саженец, чтоб и крепким был, но еще не очень большим, чтобы…

— Постойте, Матрена Степановна, — перебил старушку Асинкрит, — так они сегодня у Прощального дуба новое деревце сажают?

— Я и говорю — два села там.

— Подскажите, как туда добраться?

— Трудно, милые. Лес ведь, а вы не местные… Постойте, а может, и меня возьмете? — вот я и покажу.

— Ты погляди, — говорила Матрена Степановна, усаживаясь на первое сиденье, — как меня Господь утешил — святому месту поклонюсь.

Многое повидал на своем веку Сидорин, но такого не видел. Почти в мертвой тишине несколько ветеранов войны, когда-то юношами ушедшие отсюда на войну, сажают маленькое деревце — новый Прощальный дуб. Вот в ямку льется вода из ведер. Ветераны водрузили дубочек на место, поправили его и слегка присыпали землей. Затем передали лопаты двум другим людям. Сидорины догадались, что это были Панин и Кошелев. Еще немного земли летит в яму. Погрустнели глаза у школьников, стоявших рядом. Николай Иванович все понял. Они переглянулись с Николаем Терентьевичем, и передали свои лопаты ребятам. Очереди никто не устанавливал, Панин тихо ронял имена ребят, и лопаты без вопросов и слов возражения переходили в другие руки.

— Подождите, — изредка говорил кто-нибудь. Лопаты останавливались, и детские ладошки обнимали у ствола дубочка рыхлую землю. Одни раз работу остановил Николай Терентьевич.

— Нужно поставить столбик, — пояснил он.

— Может потом? — возразил кто-то.

— Нет, потом придется забивать, а этим можно повредить корни.

Ну вот и все. Дубочек стоял ровно, прямо, как на родном своем месте. А потом девочки стали поливать деревце из кружки, которая тоже переходила их рук в руки. На глазах Сидориных происходило почти ритуальное действие, только священника не хватало.

— Папа, — Лиза посмотрела на Асинкрита, — а мне… можно?

— Подойди, попробуй.

— Откуда такая красавица? Поучаствовать хочешь? Бери кружку.

— Ты думаешь, она все поняла? — спросила Лиза-старшая мужа.

— Может быть даже больше, чем мы с тобой.

А потом деревенские женщины понесли цветы к огромному пню, стоявшему в нескольких шагах от новосела. На них были праздничные одежды и черные платки. Вдовы. Простые русские бабы, не дождавшиеся мужей с войны. Не было ни крика, ни стона. Женщины обложили цветами пень и преклонили колени, уткнувшись седыми головами в оставшуюся твердь Прощального дуба.

— Ты плачешь, Лиза? — тихо спросил Сидорин жену.

— Скажи мне, мы ведь не случайно приехали сегодня сюда? Извини, глупость спросила.

-. Ты просто опередила меня: я хотел спросить тоже самое…

— Лиза, посмотри, ты видишь его?

— Кого?

— Старика с белой бородой. Он там за пнем стоит… стоял.

— Нет, не вижу. Может быть, показалось?

Асинкрит вздохнул, и нечего не ответил. Потом улыбнулся, показывая глазами на малышей:

— Дрыхнут, разбойники. Хоть бы поплакали за компанию.

— Да ну тебя, молчи! Успеют еще.

— Это точно: и поплакать успеют, и посмеяться, и свое дерево успеют посадить.

— А я им помогу, — это неслышно подошла Лиза, — опыт у меня теперь есть.

— Мы видели, дочка, — без тени иронии похвалил девочку Асинкрит. — А что у тебя в руке?

— Ой, совсем забыла. Когда бабушки понесли цветы к Прощальному дубу, я в сторону отошла, а ко мне дедушка подошел…

— Волосы седые, редкие, борода тоже седая, — заволновался Сидорин.

— Точно. Сказал, что я умница и попросил тебе передать вот этот камушек.

— Ты что-нибудь понимаешь, Асинкрит? — спросила мужа Лиза.

— А еще он просил передать тебе… сейчас… Дедушка сказал: «Передай папе, пусть не забывает… Кермись». А потом сказал: «До встречи!»

— Спасибо, дочка. Так и сказал: «До встречи»?

— Да. А кто такая Кермись?

— Это речка, Лизок. Маленькая быстрая речка. Завтра ты увидишь ее.