Единственный выход

VI.

В квартире надзирателя Кукина чувствовалась претензия на комфорт, но было очень много безвкусицы. Рядом с хорошей картиной, чуть ли не подлинником Рембрандта, -- висели олеографии. А на старинном, с инкрустациями, должно быть купленном на аукционе, столе, -- красовались две вазочки с бумажными цветами. Над большим диваном висело много ружей, и солдатских, и охотничьих, а под ними в большой раме -- портрет Бетховена. Но рояля нигде не было видно.

Перед иконами теплились лампадки.

Жена Кукина была окончившая гимназистка и такая хорошенькая, что Матусевич даже растерялся. Он поцеловал ей руку и сказал несколько приветственных слов.

Околоточному это понравилось.

-- Вот, Маша, -- сказал он, -- Петр Алексеевич был в нашей батарее поручиком, а я вольноопределяющимся, -- тогда еще можно было по второму разряду... И легко мне было служить. Когда они ушли в академию, весь наш дивизион очень даже сожалел. И вдруг встречаю их сегодня в нашем городишке уже в отставке. У них тут земелька есть, вот я и упросил их к нам обедать.

-- Очень приятно, -- ответила Маша и сложила губка бантиком.

-- А нам еще приятнее будет, когда ты поведешь нас в столовую, -- добавил муж.

-- Ах, я сейчас.

Она покраснела и ушла.

-- Между вами и супругой большая разница в летах? -- спросил Матусевич.

-- Да, большая -- четырнадцать лет. Это ничего. Я еще мужчина здоровый, и любим мы друг друга очень. Я ее, так сказать, с бою взял. Теперь привыкла. Вот только третий год живем, а детей нет. Обидно, ну, да воля Божия.

Обед у Кукиных был чудесный. Матусевичу особенно понравилась водка, настоянная на листьях черной смородины. От нее холодило во рту. Великолепной оказалась и наливка кизиловка.

-- Это все Маша, -- хвастался хозяин -- а раньше и слышать не хотела ни о каком хозяйстве. На курсы собиралась, филологию слушать... Знаем мы эту филологию.

Кукин обладал каким-то особенным умением угощать и, когда городовой в синих брюках и белом фартуке принес в кабинет кофе и ликеры трех сортов, Матусевич с ужасом почувствовал, что опьянел, чего с ним не случалось очень давно.

Голова все понимала, а ноги слушались плохо. Язык говорил чересчур развязно.

Когда Маша вышла, Матусевич, неожиданно для самого себя, вдруг спросил Кукина:

-- А что, если она вам изменит?

-- Убью, -- спокойно ответил околоточный.

-- А я бы не мог, к сожалению, не мог бы!..

-- Почему же к сожалению?.. Знаете что, бросим мы эту мораль и давайте, выпьем бенедиктинцу...

Матусевич пригубил рюмку, поднял голову и увидел, что стенные часы уже показывают три. Он сделал усилие, поднялся и, стараясь произносить слова как можно отчетливее, сказал:

-- Нет, довольно. Я сейчас в гостиницу, затем за женой, затем вместе с ней смотреть квартиру.

Кукин попробовал было возражать. Но Матусевич решительными шагами (в это время ему казалось, что на каблуках у него звенят шпоры) пошел в переднюю и, чуть покачнувшись, снял с вешалки свое пальто.

Кукин бросился помогать одеваться.

Вышла Маша, раскрасневшаяся и еще более хорошенькая, только глаза ее глядели беспомощно и неумно. Матусевич снова поцеловал ей руку и вышел на улицу. Извозчик-еврей за двугривенный довез его до гостиницы.

-- Барыня не приходила? -- спросил Матусевич отворившую ему Феню.

-- Никак нет-с, а только они просили, чтобы вы по телефону позвонили им к земскому начальнику Чернявскому.

-- Хорошо, сейчас, -- ответил он и сел на диван.

Горничная ушла.

Мысли бежали отчетливо. Напряженно думалось о Шуре и не хотелось двигаться с места. Матусевич поднял голову и вдруг ясно увидел, за умывальником, возле шкафа две фигуры: Шуры и своей жены Лизы. Они стояли обнявшись и обе глядели грустно, грустно. Вокруг тела каждой из них трепетала золотая каемочка.

Видение исчезло.

Матусевич почувствовал, как по его спине закололи тысячи острых иголочек. Он сделал огромное усилие и встал с дивана.

-- Неужели от выпитого? -- мелькнуло в голове. -- Однако как страшно. Не нужно никому об этом говорить.

Матусевич подошел к графину, налил в стакан воды и сделал несколько глотков. Сразу стало легче. У телефона он уже совсем овладел собой.

Голос Лизы зазвенел из каучуковой трубки раздраженно и резко, точно крик цесарки

-- Послушай, ведь это черт знает что, ты обещал зайти в половине третьего, а теперь уже скоро четыре...

-- Я квартиру искал, нашел, затем обедал у одного знакомого. Сейчас приеду...

-- А мы тебя ждем к обеду. Сергей Николаевич говорит, что без тебя не сядет за стол...

-- Значит, ты покупок не сделала?

-- Ну, конечно, нет... Слушай, привези сейчас же мой ридикюль, там у меня деньги, и записка. Я его положила в верхний ящик комода и забыла.

-- Хорошо, сейчас приеду и привезу -- ответил Матусевич и, чтобы не слышать этого неприятного, вдруг напомнившего Петербург и тяжелые дни, голоса повесил трубку.

Аппарат легонько звякнул.