Энола Холмс и секрет серой печати

Глава четвертая

Следующие два дня я провела в постели. Говорить мне было тяжело, и я жестами объяснила миссис Таппер, что у меня болит горло; подхватить простуду зимой проще простого, так что хозяйка с легкостью мне поверила. А высокий воротник моей ночной сорочки скрыл от нее отметины на шее.

Сама я пребывала в растрепанных чувствах, и уют домашней одежды и теплой комнаты меня не утешал. Конечно, в детстве я не раз падала с велосипеда, лошади, деревьев и привыкла к физической боли, но боль, столь грубо и бесцеремонно причиненная мне другим человеком, выбила меня из колеи. От супов и варенья, которые приносила миссис Таппер, я отказывалась не только из-за саднящего горла — меня не отпускала тошнота, вызванная отвращением к душителю, способному на столь коварное преступление.

Меня трясло от его подлости и наглости... Нет, не просто наглости. Я не могла подобрать нужного слова для этого злодейства.

Наверное, дело было в шнуре.

Каким же надо быть бездушным, чтобы душить несчастных девушек орудием из трости вроде тех, которыми колотят детей в школах, и детали корсета! Интимного предмета женского гардероба, с помощью которого их затягивают в нелепые платья, делают из них украшение общества, доводят до обмороков, серьезных травм и порой даже до смерти! Я сама ускользнула от братьев в первую очередь ради того, чтобы избежать жестких корсетов. Чтобы не оказаться в пансионе, где мне попытаются вдвое ужать талию. А теперь меня чуть не задушили шнуром от корсета?!

И зачем? Что у меня хотели украсть?

И почему использовали такое причудливое оружие?

В самом ли деле преступником был мужчина? Или на меня напала сумасшедшая?

У меня не было ответов на эти вопросы.

К третьему дню я немного оправилась и, хоть у меня и было неспокойно на душе, вернулась в бюро доктора Рагостина, где уютно устроилась в кресле со стопкой свежих газет, накопившихся за время моего отсутствия.

Мое послание для мамы уже появилось в газете — я отправила все экземпляры на Флит-стрит по почте, — а ее ответ пока не напечатали.

Впрочем, ожидать его было рано. Но я все равно ждала. Мне хотелось...

Нет, так не пойдет. Жалею себя как дите — хочу к мамочке. А что бы она мне сказала, будь она сейчас рядом? И гадать не надо: «Ты и одна прекрасно справишься, Энола».

Раньше я считала эти слова комплиментом.

Но теперь, когда у меня саднило горло и тревога обручем сжимала грудь, ко мне пришло болезненное осознание того, что мне чего-то не хватает. Или скорее кого-то.

Я не хотела оставаться одна.

Не хотела быть одинокой девочкой, которой некого взять за руку.

Не с кем поделиться своими тайнами.

Не с кем разделить печали.

Однако я понимала, что в ближайшие семь лет не смогу завести ни одного друга. Пока я не стала взрослой, самостоятельной девушкой, все окружающие таят в себе опасность. Вдруг Джодди меня раскроет? Или миссис Таппер? Зеленщики и пекари, у которых я брала еду для бедных, прачка, которая стирала мое разномастное белье, кузнец, который ковал для меня кинжалы, — все они представляли для меня угрозу. Я подумывала о домашнем любимце — но ведь и собака могла меня подвести: узнать и обрадоваться мне, когда не надо. Если бы старый колли Реджинальд из Фернделл-холла каким-то чудом перенесся в Лондон и увидел меня, он бы тут же радостно залаял и бросился ко мне — не важно, насколько хороша была бы моя маскировка. А если бы с ним оказались дворецкий Лэйн и миссис Лэйн — если бы они меня нашли, — миссис Лэйн расплакалась бы от счастья, потому что она была мне как мать, и к ней я была привязана даже больше, чем...

Хватит.

Энола Холмс, немедленно прекрати это нытье!

Надо собраться с духом, встать с кресла, сделать хоть что-нибудь.

Что ж. С мамой и тревогами Шерлока я ничего не могу поделать, пока не получу ответа на свое послание. И, как бы я ни жаждала восстановления справедливости, а точнее — отмщения, с неизвестным душителем мне тоже было никак не расквитаться.

И все же кое-что я могла сделать: отдаться своему призванию научного искателя. Я могла начать поиски пропавшей дочери сэра Юстаса Алистера. Я пообещала себе, что «доктор Рагостин» непременно раскроет свое первое дело и найдет бедную девушку.

Оставалось выведать обстоятельства этого дела.

Как следует все обдумав, я поднялась с кресла и прошла через несколько коридоров на кухню. Кухарка с экономкой пили полуденный чай. Они посмотрели на меня с удивлением и подозрением: почему я не позвонила в колокольчик? Неужели что-то случилось?

— Миссис Бэйли, — прохрипела я, обращаясь к кухарке, — по правде сказать, мне нехорошо. Горло ужасно саднит. Вы не могли бы...

— Ну разумеется! — с облегчением воскликнула миссис Бэйли, не дожидаясь, пока я договорю. Видите ли, простуда объясняла мое присутствие на кухне — ведь благодаря камину, плите и водогрейке эта комната была самой теплой во всем доме. — Чаю? — предложила кухарка, подскочив со стула.

— То что надо. Благодарю.

— Присаживайтесь, мисс Месхол, — сказала экономка, миссис Фицсиммонс, и отодвинула стул у камина.

Я села вместе с ними за стол, взяла предложенную мне чашку с чаем и стала неспешно его потягивать, коротко отвечая на вопросы о моем здоровье.

Вскоре они вернулись к тому разговору, который я прервала своим неожиданным появлением. Позавчера вечером миссис Бэйли ходила в театр на представление гипнотизера, или, как их еще называют, магнетизера — «такого смуглого, тучного француза с глазами как у волка и косматыми бровями». Ему помогала «девчонка в таком облегающем французском платье». Она лежала на кушетке, и он заставлял ее смотреть на что-нибудь мерцающее, вроде пламени свечи, махал руками у нее перед лицом, словно посыпая «жизненной пыльцой», и делал завораживающие пассы прямо над телом ассистентки.

— Возмутительно близко руки подносил, но ни разу не коснулся. А она лежала как мертвая, с открытыми глазами. Он ей дал кусок мыла, и она его стала жевать, будто ириску. Сказал, что она пони — а девчонка и заржала. Сказал, что она мост, поднял и положил меж двумя стульями — и она там так и лежала и не шевелилась, будто каменная. Выстрелил из пистолета прям у нее над ухом...

Я старательно скрывала свое нетерпение, поскольку мне было не особенно интересно слушать об этом шарлатане; мифы о гипнозе развенчали еще много лет назад, как и об оживлении трупов с помощью электричества, столоверчении, спиритических досках и прочей небывальщине, прикрывающейся маской науки и прогресса.

— ...предложил нам подойти и самим убедиться, что девчонка в трансе. Один джентльмен ее ущипнул, а его жена поводила нюхательной солью у нее под носом. А я ее булавкой уколола, и она даже не вздрогнула! Потом гипнотизер опять начал делать пассы, и девчонка подпрыгнула, в улыбке расплылась, а мы им дружно захлопали. Ну, они и ушли. А после них вышел френолог...

О нет. Очередной псевдонаучный призрак прошлого.

— А правда, — перебила я кухарку, — что королева однажды побрилась наголо, чтобы ее осмотрел френолог?

В это им верилось с трудом (что неудивительно, ведь я сама придумала эту нелепицу и, видимо, тем самым запустила цепочку слухов) — но как знать? Леди такая-то и леди сякая-то проводили сеансы, некий герцог бродил во сне, многие юные достойные лорды экспериментировали с веселящим газом и так далее. Я успешно перевела тему с псевдонаук на глупые прихоти высшего общества, а об этом кухарки и экономки Лондона знали немало. Хотя скандал «замяли» в газетах, он не ускользнул от внимания слуг, горничных и лакеев, которые перешептывались друг с другом. Я согласилась на вторую чашку чая и стала дожидаться подходящего момента. Он наступил, когда мои собеседницы упомянули одного из пэров.

Я покашляла, чтобы привлечь к себе внимание и вызвать сочувствие, и спросила:

— Интересно, знаком ли он с сэром Юстасом Алистером?

— Он-то? Вот уж сомневаюсь! — отмахнулась миссис Фицсиммонс.

— Вы разве не знаете, что сэр Юстас всего лишь баронет? — сказала миссис Бэйли.

— Еще и опозоренный, ко всему прочему, — тихо добавила экономка, сверкнув глазами.

Я изобразила искреннее удивление и любопытство:

— Опозоренный? Из-за чего?

— Да из-за дочки его, леди Сесилии! Ужасный случай.

— Бедные ее родители! — добавила кухарка. — Говорят, леди Алистер ходит как в воду опущенная, да-да.

Экономка ей ответила, миссис Бэйли добавила еще что-то от себя, и за следующие несколько минут они, постоянно перебивая друг друга, поведали мне всю историю целиком.

Достопочтенная леди Сесилия Алистер, второй по старшинству ребенок сэра Алистера, шестнадцати лет от роду, еще не представленная ко двору, пропала во вторник на прошлой неделе, и утром того же дня обнаружилась лестница, приставленная к окну ее комнаты. Подруги леди Сесилии рассказали полиции, что прошлым летом, когда они гуляли все вместе («теперь же с компаньонками никто не ходит, и девушки одни на лошадях катаются, на велосипедах, за покупками одни ходят»), к ней подошел юный «джентльмен» — точнее, щеголь сомнительного происхождения. После очередных расспросов и обыска письменного стола пропавшей выяснилось, что леди Сесилия переписывалась с этим молодым человеком, хотя их друг другу не представляли и родители ничего об этом не знали. Располагая одним лишь именем, даже без фамилии, полиция за четыре дня отыскала нахального юношу. Он оказался сыном простого лавочника, и притом довольно заносчивым, поскольку не понимал своего низкого положения и метил слишком высоко. Конечно, к тому времени Было Уже Поздно («и если б вышла за него, была бы беда, а не вышла бы — так вовсе катастрофа»). Выяснилось, что с ним девушки не было. И молодой человек горячо уверял полицию, что невиновен и никак не замешан в этом деле. («Чушь. Им только одного и надо»). За юношей установили слежку, но леди Сесилию пока так и не нашли.

— Еще чаю, мисс Месхол?

Я улыбнулась и покачала головой:

— Нет, миссис Бэйли, спасибо вам большое. Я... Боюсь, мне пора возвращаться к работе.

Я прошла через свой кабинет в кабинет доктора Рагостина и попросила Джодди, чтобы меня никто не беспокоил ни при каких обстоятельствах. Я частенько дремала в кабинете доктора Рагостина после бессонных ночей в роли немой сестры милосердия. Судя по хитрой ухмылке Джодди, на которую я, к слову, не обратила внимания, он подумал, что я хочу полежать пару часов на уютном ситцевом диване, завернувшись в вязаный шерстяной плед.

Как раз на такие выводы я и рассчитывала.

На самом деле помимо дивана, расположенного прямо у камина, в святая святых бюро доктора Рагостина находились великолепный письменный стол, кожаные кресла, предназначенные для посетителей, и роскошный турецкий ковер. Между окнами стоял высокий книжный шкаф, а оставшиеся три стены были полностью закрыты книжными полками, разделенными вытянутыми зеркалами, над которыми висели газовые бра (чтобы отражать свет). Обилие книжных шкафов осталось от предыдущего жильца, так называемого спиритического медиума. В этой комнате проводились сеансы.

Я закрылась изнутри, задернула тяжелые шторы из саржи, подкрутила яркость газового канделябра, чтобы прогнать опустившийся на комнату полумрак, и подошла к ближайшему книжному шкафу у несущей стены. Нащупав за увесистым томом эссе римского папы щеколду, я отодвинула ее и потянула на себя левую часть шкафа. Он поддался с легкостью и бесшумно, поскольку петли были хорошо повешены и щедро смазаны, и отворился как дверь, обнаружив за собой потайную комнатку.

Там, скорее всего, раньше прятались подельники медиума.

Я же нашла ей другое применение.

И сейчас подошло время ею воспользоваться. Лиану Месхол не примут в доме баронета. А значит, нужно преобразиться.

Я зажгла свечу. Потайная комната не обогревалась, и я невольно поежилась от холода, когда стянула с себя дешевое платье из поплина с оборками. Увесистую брошь, которую Лиана Месхол никогда не снимала, я от платья отцепила. Со стороны она выглядела, как обычное украшение, а на самом деле была приварена к рукояти кинжала, спрятанного у меня на груди. Одним резким движением я вытащила оружие из корсета и залюбовалась блестящим тонким лезвием, острым как бритва, прежде чем отложить его в сторону.

За платьем и кинжалом последовали накладные волосы, невидимки и другие предметы гардероба Лианы Месхол, и в конце концов я осталась в одном нижнем белье, самой ценной деталью которого был, как ни странно, корсет.

Да, несмотря на свою неприязнь к корсетам, я почти никогда его не снимала, но благодаря не слишком туго затянутым лентам для меня он был не мучителем, а защитником. Он не сковывал меня, а дарил свободу, защиту, прикрытие. Он служил тайником для кинжала и поддерживал подкладки на грудь, в которых я держала много всяких полезных мелочей и целый ворох английских банкнот и которые вместе с подкладками на бедра создавали пышный силуэт, совсем не похожий на скучную худую фигурку Энолы Холмс.

Оставив на себе только подкладки, корсет и нижние юбки, я склонилась над раковиной, смыла румяна, морщась от покалывающей кожу ледяной воды, и посмотрела в зеркало. Там я увидела свое вытянутое, непримечательное, болезненно-бледное лицо, обрамленное родными каштановыми волосами длиной ниже лопаток и такими же непримечательными.

Они-то меня и беспокоили. Видите ли, чтобы сойти за зрелую даму, их надо было убрать. Юные леди ходили в коротких платьях и с длинными волосами, а взрослые — в длинных платьях и с волосами, убранными наверх. Днем у благородной дамы все должно было быть прикрыто, кроме ушей.

Я хотела притвориться благородной дамой. Вот только тем прислуживали горничные, а у меня горничной не было.

Пожалуй, избавлю любезного читателя от нудного рассказа о том, как я делала себе прическу, и скажу только, что час спустя из- за книжного шкафа вышла леди с убранными наверх волосами, почти полностью скрытыми под огромными полями шляпы, в сером шерстяном платье, дорогом и сделанном на заказ, но в то же время довольно скромном на вид и не слишком элегантном. На груди блестел аккуратный перламутровый овал броши. Как видите, я располагала не одним кинжалом.

Накинув на плечи очаровательное меховое манто, я взяла с собой муфточку того же цвета и заперла свою «гардеробную». Затем подошла к другому шкафу, у наружной стены, отодвинула щеколду за увесистым томом «Путешествия Пилигрима» и выскользнула из бюро доктора Рагостина через потайную дверь.