Энола Холмс и секрет серой печати

Глава седьмая

— Доктор Рагостин тайно с вами свяжется и изложит свои догадки, — пообещала я леди Теодоре.

Мне повезло, что находить ответы должен был «доктор Рагостин», а не я, потому что у меня в голове все спуталось, как мотки ниток в корзинке для рукоделия. Из этого узла мне удалось выпутать одну серую нить, которая указывала на то, что достопочтенная Сесилия сбежала из дома не для того, чтобы тайно обручиться. Если бы их с сыном лавочника связывали романтические чувства, она ставила бы сургучные печати всех цветов радуги, но они лежали в ящичке почти нетронутые. Нет, чаще всего достопочтенная Сесилия использовала серый сургуч, а значит, все ее письма были дружескими.

Она сбежала не ради любви, а по иной причине.

Очевидно, как-то связанной с ее загадочными дневниками. Написанными зеркально.

И скорее всего — но как? — с поразительными картинами, написанными углем.

Таких картин не ожидаешь от девушки, и от них становится немного не по себе, как из-за смелых штрихов, так и из-за тематики. Поэтому я спрятала листы за шкаф и ничего не сказала о них леди Теодоре. Вероятно, никогда и не скажу. А вот записные книжки достопочтенной Сесилии мне захотелось забрать с собой.

— Это только для моих глаз, — заверила я леди Теодору, когда мы с ней остались наедине.

После осмотра комнат достопочтенной Сесилии я вернулась в будуар и застала ее там в окружении детей. Два мальчика и одна девочка бегали по комнате словно щенки, а сама леди Теодора осматривала девочку постарше, проверяя, чистые ли у нее волосы, уши и так далее. Внешне эта малышка сильно напомнила мне достопочтенную Сесилию — леди Теодора показывала мне фотографии за чаем. Точнее, все дети многим походили на мать: пухлыми губками, яркими, умными глазами.

Леди Теодора вывела их из будуара, передала в надежные руки гувернантки и подозвала меня к себе. Как раз тогда я и озвучила свою просьбу.

— Я сама прочту дневники и расскажу доктору Рагостину о наиболее важных деталях в самых скромных выражениях.

— Я уже их просматривала, — ответила леди Теодора, — и не нашла ничего подозрительного — но конечно, если это поможет... Вы же будете с ними осторожны?

Я заверила ее, что буду, и вовремя вспомнила попросить одну из недавних фотографий достопочтенной Сесилии для «доктора Рагостина», чтобы он посмотрел, как выглядит пропавшая девушка. Кроме того, я записала имя и адрес сына лавочника, с которым переписывалась достопочтенная Сесилия, — на случай, если «доктор Рагостин» захочет его допросить.

Когда мы прощались, леди Теодора крепко меня обняла и звонко поцеловала в щеку.

Поэтому, сидя в кебе, который вез меня обратно к бюро доктора Рагостина, я пребывала в растрепанных чувствах и ощущала себя позорной подделкой. Доктор Рагостин то, доктор Рагостин се — я была лгуньей! И что же, отыскать пропавшую леди предстоит мне? Четырнадцатилетней девчонке, сбежавшей из дома? Конечно, на фабриках и в домах Лондона работают дети и младше меня, и если ребенок совершит преступление, его посадят в тюрьму, осудят и повесят вместе с Джеком Потрошителем, если последнего вообще найдут... Но прав у нас не было, никаких, даже на средства, которые мы зарабатывали. Они появлялись только после того, как англичанину исполнялся двадцать один год. В свои четырнадцать лет меня в глазах закона даже не существовало. Так кем же я, Энола Лиана Холмс Месхол миссис Рагостин, себя возомнила, что решила провернуть эту невообразимую мистификацию на сцене собственной жизни?

Вот о чем я думала, проскальзывая в дверь тайной комнаты за книжным шкафом, где снова переоделась в Лиану Месхол. Меланхолия не отпускала меня до самого вечера. Фотографию и дневники достопочтенной Сесилии я пронесла к себе домой в бумажном свертке, перевязанном лентой, чтобы моя хозяйка подумала, будто я ходила за покупками.

Миссис Таппер покормила меня тушеной селедкой с пастернаком — совсем неподходящим блюдом для девушки, стремящейся набрать вес, и я, поужинав, поднялась к себе в комнату. Там я надела теплые носки и халат, уютно устроилась в кресле у огня, вооружилась карманным зеркальцем и принялась читать последний дневник достопочтенной Сесилии.

Казалось бы, от дочери баронета следовало ожидать совсем других записей. Там не было ни слова ни о воскресных поездках на фаэтонах по Гайд-парку, ни об отдыхе у моря, ни о покупках на Риджент-стрит, ни о модных шляпках, ни даже о новых платьях. И о шалостях с подругами я ничего не нашла. Достопочтенная Сесилия писала лишь о том, что ее тревожило:

...все только и говорят, что о «Законе о бедных», о том, кто заслуживает помощи, а кто нет. Папа сказал, что слепые, хромые и другие несчастные, искалеченные не по собственной вине, считаются «достойными» благотворительности, а тех, кто способен работать — умственно отсталыми лентяями, не заслуживающими сочувствия; попрошаек якобы следует и дальше выгонять из города или отводить в работные дома.

...А если работа благо — почему же тогда жителей этих домов нещадно выматывают суровым трудом и жестоко наказывают, подавая им на ужин пустую жидкую кашу?

...социальный дарвинизм и положение о том, что в обществе выживает сильнейший, не допускает такого понятия, как «достойные» бедные. Тex, кто не способен сам о себе позаботиться, предлагается оставлять на растерзание природе, чтобы избавить от них общество и расчистить путь для высшей человеческой расы. Насколько я понимаю, мы, высшее сословие, и есть представители этой расы. Но почему? Лишь потому, что знаем наизусть строчки из пьес Шекспира, играем на пианино Шопена и пьем чай в чистых перчатках?

...А как же дети? У большинства жертв естественного отбора Дарвина уже есть потомство. Выходит, малышей тоже надо бросить на произвол судьбы?

...по папиным словам, простому народу Уст-Энда не хватает ума устраивать союзы и марши недовольных, и во всех волнениях следует винить влияние извне, иностранное и вражеское, а полицию можно только похвалить за кровавые расправы, в корне пресекающие дальнейшие и более серьезные восстания. Папа не отрицает, что работники фабрик существуют в кошмарных условиях, в которых не содержат и свиней, рискуют здоровьем и трудятся до тех пор, пока их не перестают держать ноги, подобно рабам на галерах, подгоняемым плетями жестокосердных надсмотрщиков. Но он даже за людей их не считает. Как же сложно сидеть и выслушивать все это, скромно сложив руки и вежливо улыбаясь...

После того как я прочла эти и другие записи, ко мне вернулось неприятное чувство того, что я обманщица, подделка — ведь мой утомившийся разум, хоть и симпатизирующий достопочтенной Сесилии, не смог выудить из ее дневника ни одной полезной зацепки.

Я решила, что самое время пойти спать и окунуться в сон, распускающий клубок заботы — раз уж речь зашла о цитатах из Шекспира. Вот только я рассчитывала распутать клубок не забот, а мыслей.

Этим вечером я не стала переодеваться и выходить в ночь в черном балахоне, хотя мне не хотелось признаваться себе в том, что я напугана. Вместо этого я легла в постель.

Когда я открыла глаза, мне показалось, будто спала я не больше минуты, однако небо за окном уже посветлело.

Впрочем, несмотря на крепкий — редкость для меня — сон, мысли в голове все-таки упорядочились, и я вывела цепочку умозаключений.

Я приехала в Лондон — увидела нищих — захотела помочь.

Достопочтенная Сесилия, судя по написанным углем картинам, тоже их видела. Как сложилась эта невозможная встреча, мне было пока неизвестно, и в какой момент это произошло — до или после дневниковых записей о бедноте, — тоже, но у меня не оставалось сомнений, что юная леди рисовала портреты с натуры. Вот только как она попала в эти неблагополучные районы?

Видимо, ей тоже захотелось им помочь?

Неужели поэтому она сбежала из дома?

В образе Лианы Месхол я села «работать» в своем кабинете и открыла утреннюю газету. Объявления от мамы там не оказалось, поэтому я бросила газету в камин и позвонила в колокольчик, чтобы мне принесли чаю.

Дожидаясь, пока его приготовят, я достала из ящика фотографию достопочтенной Сесилии и пачку бумаги и задумчиво на них посмотрела. Потом взяла карандаш и набросала приблизительный портрет девушки. Отложив фотографию в сторону, я перевернула лист и нарисовала ее в профиль, вспоминая другие фотографии, которые показывала мне леди Теодора, лица остальных детей, удивительно похожих друг на друга, и самой матери. Я так увлеченно рисовала достопочтенную Сесилию, точнее — только ее голову, с разных сторон, без каких-либо аристократических украшений, что мне уже начало казаться, будто мы с ней когда-то встречались.

Меня настолько затянул этот процесс, что я даже не заметила, как в кабинет зашел Джодди, и аж подпрыгнула на стуле, когда услышала у себя за плечом его бодрый возглас:

— А я и не знал, что вы так хорошо рисуете!

Это его не касалось, и я уже собиралась сделать ему замечание, но, к счастью, не успела перевести дыхание от испуга, как он, поставив поднос с чаем, ткнул пальцем в один из портретов и воскликнул:

— А я ее знаю!

Глупости. Быть такого не...

Подождите-ка.

— Вот как? — уточнила я небрежным тоном. Любой слуга замкнется в себе, подобно моллюску, если проявить чрезмерную заинтересованность. Поэтому лучше на него не давить. — И как же ее зовут?

— Ну, не в таком смысле знаю. Просто видел где-то.

— И где же?

— Не помню.

Я повернулась к Джодди. Он смотрел в стену с отрешенным видом, словно силился вспомнить далекий сон.

— Она ехала в экипаже?

Он растерянно покачал головой, не сразу вспомнив о манерах.

— Нет, миле... Нет, мисс Месхол. Она вроде как стояла на углу.

— Где? Пикадилли, Трафальгарская площадь, Севен-Дайлс?

— Не помню.

— И что же она там делала? Ходила за покупками?

— Нет, вряд ли...

Я начала терять терпение и проворчала полушутя:

— Продавала спички?

Глупый вопрос, конечно. Спички продают только нищие оборванцы.

Но Джодди удивленно пробормотал:

— Спички... Точно!

Глупый мальчишка — разве могла достопочтенная Сесилия продавать спички на углу?! Я еле удержалась, чтобы не закатить глаза, и как можно терпеливее задала следующий вопрос:

— Во что она была одета?

Разумеется, ответил он совсем другое:

— У нее что-то лежало в корзинке.

Как и у половины населения Лондона. Вторая половина ходила с тележками. Простой народ тратил деньги сразу, как появлялась возможность набить пустой желудок, причем на ящики со льдом для хранения продуктов и плиты для приготовления еды у несчастных не хватало, и они покупали несъедобное варево у уличных торговцев, так что бедные наживались на бедных.

— В корзинке? И что же? — с сарказмом уточнила я, не сомневаясь, что Джодди все перепутал. — Фруктовые рулеты?

— Нет, мисс Месхол, ничего подобного. Бумаги какие-то.

— То есть она продавала газеты?!

Лучше бы я промолчала или хотя бы умерила свое изумление.

— Нет, миле... э-э... нет, мисс Месхол.

Джодди так перепугался, что расспрашивать его дальше не было смысла.

Я задала еще несколько вопросов, но ничего полезного из него не вытянула.

— Ладно, Джодди. Спасибо, можешь идти.

Когда он ушел, я тихонько выругалась и решила выбросить этот разговор из головы. Скорее всего, глупышка Джодди перепутал леди Сесилию с другой хорошенькой девочкой.

Потягивая чай и, признаюсь, любуясь своими рисунками, пока они еще не сгорели в камине, я размышляла над делом о пропаже достопочтенной Сесилии.

Тайно обручиться она не могла — по уже известным причинам, и идти в церковь в ночной сорочке было бы довольно странно. Для такой важной романтичной церемонии юная леди наверняка выбрала бы самое красивое платье.

Но вдруг она сбежала не ради возлюбленного, а ради нищих из неблагополучных районов Лондона? Нет, и тогда она бы не надела ночную сорочку. Впрочем, достопочтенная Сесилия могла подготовить более скромный наряд и спрятать ночную сорочку, чтобы полиция решила...

Что? Что похититель выкрал ее из постели? И насильно утащил вниз по лестнице? Это же безумие. Я знаю, что это невозможно.

А может, лестницу поставили у окна для отвода глаз?

Если Сесилия ушла по своей воле — на чем она поехала? Помогал ли ей кто-нибудь?

Вопросов было много, а ответов мало.

Я снова позвонила в колокольчик.

— Джодди, — обратилась я к слуге, когда он появился на пороге, — вызови мне кеб.

Мисс Месхол поедет за покупками.

Только не в те места, что обычно.

Кеб — шесть пенсов за милю — остановился у ближайшей железнодорожной станции. Поезд должен был обойтись мне дешевле, а ехать было не так уж далеко — на север Лондона, где располагалась нужная мне лавка «Эбенезер Финч и сын».

Я сошла на станции Сент-Панкра, здание которой походило на воздушный десерт, и пошла вдоль по улице. Лиана Месхол, обычная сотрудница бюро в юбке, не волочащейся по грязи, но скромно прикрывающей лодыжки, привлекала к себе не осуждающие, а сальные взгляды. Джентльмены в цилиндрах вовсе не обращали на меня внимания, никто не намекал, что я сама буду виновата, если со мной случится беда, зато на меня заглядывались торговые служащие, вышедшие на крыльцо, а один рабочий, проходивший мимо, сказал:

— Как делишки, красавица? Куда спешишь, а? Погоди, поговори со мной чуток.

Я сделала вид, что не расслышала, и даже не удостоила его взглядом. К счастью, он не стал меня преследовать, как это иногда бывает. Право слово, оборванки спокойнее гуляют по трущобам, чем приличные девушки по городским улицам. Пока я искала нужное место, ко мне успели прилипнуть еще две пиявки мужского пола, на которых я также не обратила внимания.

Я подошла к лавке «Эбенезер Финч и сын» — и разинула рот от удивления. Никогда в жизни не видела таких больших эркеров! А сколько полированных медных манекенов, одетых в модные наряды! Причем самых разных ярких, химических оттенков.

Внутреннее убранство лавки поразило меня ничуть не меньше. Я привыкла к небольшим полутемным закуткам книготорговцев, аптекарей и продавцов тканей, где подходишь к прилавку и перечисляешь все, что тебе нужно, дряхлому господину в черном костюме, после чего он либо приносит товар со склада, либо записывает заказ, если нужного предмета не оказалось в наличии. Простое, скучное занятие. Но в лавке «Эбенезер Финч и сын» газовые лампы горели даже днем, и ни о каком полумраке не могло быть и речи. Она полностью противоречила моим представлениям о магазинах. Товары лежали на витринах — привлекательные, разнообразные, манящие. На отделанных деревянными панелями стенах, деревянных столешницах и даже под потолком красовались ткани и оборки, шляпки, перчатки и шали, инструменты и навесные замки, деревянные игрушки и оловянные солдатики, всевозможные кухонные принадлежности, ведра и лейки, чепчики и фартуки, железные крючки для одежды, фарфоровые статуэтки, декоративные изделия, цветы и ленты, кружева и шелковый муслин... Я словно попала за стекло калейдоскопа.

Ослепленная светом, блеском и яркими цветами, я не сразу сориентировалась в лавке. Казалось, витрины рассеивают мое внимание, словно гипнотизер, покачивающий цепочкой часов. Усилием воли я заставила себя разобраться в сумятице красок. Разные отделы обслуживали разные продавцы — в основном, к счастью, продавщицы — за бесконечно длинными прилавками. В целом лавка была настолько большой, что у меня язык не поворачивался называть ее лавкой. Впервые в жизни я попала в так называемый универсальный магазин.

Интересно, как такая обстановка сказывается на тех, кто здесь работает? Шляпники сходят с ума, художники умирают от отравления, рабочие на хлопковых фабриках чахнут и загибаются — условия в универсальном магазине «Эбенезер Финч и сын» тоже казались не особенно здоровыми и скорее всего пагубно сказывались если не на теле, то на рассудке.

На видном месте у двери висела фотография владельцев. Я собралась с мыслями и внимательно ее изучила. Больше всего интересовал не Эбенезер Финч, а его сын.

Александр Финч.

Жертва дурной славы и предполагаемый соблазнитель достопочтенной Сесилии Алистер.