Этюды о карельской культуре

Интересы у гостей Петрозаводска, разумеется, раз­ные. Одни хотят увидеть, как изменился город со вре­мен войны, другие приезжают полюбоваться знамени­тыми Кижами, третьих интересует национальная куль­тура, например Финский театр. В «моем» Петрозавод­ске первое место занимает Академия наук. Там, на Пушкинской улице, идущей вдоль берега Онежского озера, трудятся мои петрозаводские коллеги. И там же разрабатывались подробные планы моих экспедиций.

Карельский филиал Академии наук СССР, образован­ный в октябре 1945 года, является крупнейшим науч­ным центром Северо-Запада СССР. Общее количество работников филиала в настоящее время составляет око­ло 1500 человек. Особое внимание сотрудников направ­лено на изучение недр — от рудных месторождений, ко­торыми Карелия богата, до болот — и проблемы их хо­зяйственного использования. Видимо, не случайно фи­лиалом долгое время руководил известный болотовед, член-корреспондент АН СССР Н. И. Пьявченко, затем геолог, профессор В. А. Соколов, которого в 1985 году сменил опять болотовед, доктор наук И. М. Нестеренко.

ИНСТИТУТ ЯЛИ И ЕГО РУКОВОДСТВО

Наиболее знакомым мне подразделением филиала является Институт языка, литературы и истории или Институт ЯЛИ. Его предшественником был Карель­ский комплексный научно-исследовательский институт (основан 24 сентября 1930 года), первым директором которого являлся председатель Совета Народных Ко­миссаров КАССР Эдвард Гюллинг. Этот маленький рос­ток превратился в учреждение с солидным научным по­тенциалом: в настоящее время из 100 работающих в ин­ституте — 56 научных сотрудников, 32 человека — научно-технический персонал; 44 — люди финского, карельского и вепсского происхождения.[5]

В то время, когда я впервые приехал в Карелию в 1957 году, директором Института ЯЛИ работал Вик­тор Иванович Машезерский. Родился он 21 января 1902 года в Ругозере, однако юные годы провел боль­шей частью в Видлице Олонецкого уезда, откуда в 1923 году отправился в Петроград учиться в педаго­гическом институте имени Герцена. По окончании уче­бы Машезерский приехал в Петрозаводск, где сначала работал преподавателем в педагогическом институте, затем ученым секретарем, а в дальнейшем директором Карельского научно-исследовательского института куль­туры. После войны он неустанно трудился в Карельском филиале Академии наук — первое время в должности ученого секретаря, потом целых пятнадцать лет — ди­ректором Института языка, литературы и истории. В 1965 году Машезерский передал руководство Институтом M. Н. Власовой, но еще долгое время заведовал сектором истории.

Научные интересы Виктора Ивановича Машезерского сосредоточивались главным образом на истории Каре­лии в период 1917-1918 годов. В 1932 году увидел свет подготовленный им сборник воспоминаний участников гражданской войны, позднее появилось несколько работ о первых годах Советской власти в Карелии.

В 1957 году Виктор Иванович показал себя внима­тельным хозяином, когда после нашей рассчитанной на месяц экспедиции к тверским карелам помог нам еще неделю поработать в Петрозаводске, Олонце и людиковских деревнях Юркострове и Спасской Губе.

В 1979 году, когда я поинтересовался в Институте ЯЛИ, как поживает В. И. Машезерский, услышал в от­вет: умер в 1977 году.

С 1965 по 1988 год институтом руководила карелка Мария Николаевна Власова, тоже историк. Ее отец Николай Власов был родом из деревни Колатсельга, что на Тулмозере. Сама Мария Николаевна родилась в селе Ведлозере 1 октября 1925 года. Окончив в 1948 го­ду Московский университет, Мария Власова вернулась в Петрозаводск и стала работать в Институте язы­ка, литературы и истории, а вскоре поступила в аспи­рантуру при Ленинградском отделении Института исто­рии Академии наук СССР. Здесь она занялась изучени­ем влияния первой русской революции на развитие революционного движения в Финляндии и в 1952 году успешно защитила кандидатскую диссертацию по этой теме, после чего работала ученым секретарем Карель­ского филиала АН СССР, ученым секретарем Институ­та Я Л И, заведующей сектором истории, а в 1965 году стала директором института.

Мария Николаевна, несмотря на нелегкую админи­стративную работу, общественную деятельность и обя­занности хозяйки дома, умела выкраивать время и для научных занятий. Владея финским языком, она могла пользоваться выходящей в Финляндии литературой и другими финскими источниками. Из многочисленных ра­бот M. Н. Власовой наиболее значительная — моногра­фия «Пролетариат Финляндии в годы первой русской революции (1905-1907)», изданная в 1961 году в Пет­розаводске.

Как директор Института ЯЛИ М. И. Власова при­ложила много сил и энергии для развития сотрудниче­ства между учеными Финляндии и Советской Карелии. В частности, Власова организовала в Петрозаводске два финляндско-советских симпозиума, один из которых был посвящен проблемам финно-угорского языкознания (26-27 марта 1974 года), второй — изучению языка, ли­тературы п фольклора прибалтийско-финских народов (22-24 мая 1979 года). Благодаря своему высокому ав­торитету, Мария Николаевна смогла добиться осущест­вления всех моих экспедиционных программ.

С годами здоровье Марии Николаевны Власовой стало ухудшаться, и она ушла с поста директора. 15 сентября 1988 года на эту должность был избран доктор исторических наук Юрий Александрович Савватеев. Как археолог, особенно продуктивно занимавший­ся изучением наскальных рисунков Карелии, он хоро­шо известен и у нас в Финляндии.

СЕКТОР ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Сектором языкознания Института ЯЛИ с 1986 года руководит Владимир Дмитриевич Рягоев. До него, на­чиная с 1961 года, сектором заведовал Георгий Марты­нович Керт. Сотрудники сектора изучают карельский язык во всей его полноте, людиковские говоры, вепс­ский язык, ингерманландские (финские) говоры, фин­ский литературный язык, говоры саамов Кольского полуострова, а также местные диалекты русского языка.

Из числа сотрудников сектора языкознания я ближе всего был знаком с Григорием Николаевичем Макаро­вым, глубоким знатоком и исследователем языка и культуры карельского народа. Он родился 23 января 1918 года в деревне Пийпиля, входящей в группу дере­вень под общим названием Самбатукса, на самом юж­ном краю Советской Карелии. Его отец Мийккул, или Николай Кононович Макаров, был сыном Конона Мака­ровича Прокопьева и Агриппины Ильиничны, тоже ро­дившихся в Пийпиле. Мийккул прожил долгий век и, как рассказывала его дочь Анни, до конца оставался крепким стариком, хотя был инвалидом: во время пер­вой мировой войны он потерял левую руку, а на пра­вой у него уцелел лишь один указательный палец. Не­смотря на увечье, Мийккул с помощью протеза умуд­рялся косить и даже пахать. До ранения он считался хорошим бондарем. Мать Григория Макарова Анна Ан­дреевна Ермолаева пошла замуж в Самбатуксу из ближней деревни Куйтежи. Умерла она в 1965 году в возрасте 82 лет.

У Мийккулы и Анны было 7 детей: Степан, Алексей, Анни, Михаил, Палата, Григорий и Александр. Все сы­новья, за исключением Григория, а также оба зятя по­гибли на фронте, причем Алексей и муж Анни Иван Куршиев были убиты еще во время «зимней войны» 1939-1940 годов. Александр погиб в чине капитана за шесть дней до капитуляции Германии. Трагическая участь близких родственников оставила неизгладимую боль в душе Григория Николаевича.

Свое ученье Григорий Макаров начал в Самбатукской школе. Его первой учительницей была Зоя Ива­новна Качалова, приходившаяся родной сестрой В. И. Машезерскому. Окончив в Самбатуксе четвертый класс, Макаров пошел учиться в школу крестьянской молодежи в Олонце. Закончив семилетку, Григорий при­ехал в Петрозаводск и поступил во вторую среднюю школу, в которой преподавание шло на финском языке. В 1936 году он окончил десятый класс, однако еще целый год ходил на рабфак: днем учился, а по вечерам работал корректором в редакции газеты «Пунайнен Карьяла». Потом началась учеба в Петрозаводском пе­дагогическом институте, который в 1940 году был пре­образован в университет. В 1939 году студент третьего курса Григорий Макаров женился на студентке первого курса Дарье Ивановне Проккичевой, тверской карелке.

Когда началась война, Макаров был призван в ар­мию. Университет он окончил только в 1946 году. Свою дипломную работу Григорий Николаевич писал по лек­сике. плачей известной причитальщицы Анны Михайлов­ны Пашковой на основе изданного в 1940 году в Петро­заводске сборника «Причитания». Насколько известно, из самбатукских жителей Григорий Николаевич Мака­ров был первым, кто получил университетское образо­вание.

По окончании учебы Макаров меньше года прора­ботал в Министерстве иностранных дел Карело-Фин­ской ССР, а в начале 1947 года вместе с женой уехал на родину Дарьи Ивановны в Калининскую область. Там Григорий Николаевич поступил работать инспекто­ром Козловского районо, однако через год пошел учи­телем в Козловскую среднюю школу, преподавать в восьмом — десятом классах русский язык и литературу. Поселились Макаровы в доме родителей Дарьи Иванов­ны в селе Пасынки. В Козловской средней школе учи­лись ребята из окрестных сел и деревень, население ко­торых было сплошь карельским.

Научный путь Григория Николаевича начался в 1952 году. Он рассказывал, как однажды прочитал в газете, что его школьный товарищ Алексей Степано­вич Жсрбин закончил учебу в аспирантуре. Это навело на мысль самому попытаться поступить в аспирантуру. И Макаров в тот же день написал заявление. Его допу­стили к экзаменам и приняли в целевую аспирантуру при Институте языкознания Академии наук СССР в Москве. Научным руководителем у него стала про­фессор Клара Майтинская. Семья оставалась по-преж­нему в деревне Пасынки.

В декабре 1955 года Г. Н. Макаров стал ученым сек­ретарем Института языка, литературы и истории в Пет­розаводске. В следующем году он успешно защитил кан­дидатскую диссертацию по теме «Именные (субстантив­ные) определительные словосочетания в финском языке».

В 1958 году Макаров перешел с поста ученого сек­ретаря на должность младшего научного сотрудника, а шесть лет спустя стал старшим научным сотрудником. На протяжении многих лет Г. Н. Макаров поддерживал связь с Петрозаводским университетом. На кафедре финского языка и литературы он вел курсы карельско­го языка и руководил студенческими работами.

Возраст Григория Николаевича приближался к сред­нему, когда он, пройдя основательную языковедческую подготовку, занялся научно-исследовательской деятель­ностью. Макаров избрал своей специальностью карель­ский язык, на широком поле которого взялся возделы­вать две нивы: первая — «ливвиковский язык», или, вер­нее, южные говоры ливвиковского диалекта карельско­го языка, из которых родным для него и с детства усво­енным был самбатукский говор; вторая — язык тверских карел пли, правильнее, тверские говоры карельского языка.

Тверским говорам Г. Н. Макаров посвятил одну из крупнейших своих работ — сборник текстов «Образцы карельской речи (издан в 1963 году, объем 194 стра­ницы). Сборник содержит 89 текстов с подстрочными переводами на русский язык и введение. Примерно две трети текстов записывались по устным рассказам, ос­тальные расшифрованы с магнитофонной ленты. В сбор­ник вошел также ряд текстов, записанных другими соби­рателями. В целом отбор текстов очень удачен с точки зрения и языковеда, и фольклориста. По своей тема­тике они всесторонне освещают жизнь и быт тверских карел, их будни и праздники. Сборник дополняет не­большая подборка пословиц и поговорок, записанных в деревне Пасынки, на родине Дарьи Ивановны. В 1971 году, незадолго до смерти, Григорий Николае­вич Макаров опубликовал в журнале «Прибалтийско-финское языкознание» найденную им еще в 1959 году в архиве в Ленинграде рукопись «Евангелия от Марка» в переводе на язык тверских карел. Эта датируемая 1817 годом рукопись представляет собой очень ценный источник по истории тверских говоров и вообще карель­ского языка. Весьма ценны и выполненные Макаровым комментарии к переводу. Если сравнить язык переводчика с современным козловским говором, который те­перь, благодаря сделанным нами записям, достаточно известен, можно отметить интересный факт: различия оказываются совершенно незначительными и ограничи­ваются лишь лексикой; следовательно, козловский говор карельского языка за полтораста лет почти не изме­нился.

С 1961 года Г. Н. Макаров смог взяться за более серьезное изучение «ливвиковского языка». Он поставил перед собой задачу подготовить к печати словарный материал, что успел собрать по коткозерскому говору местный учитель Н. А. Анисимов, и дополнить его ма­териалами по другим говорам ливвиковского диалекта. Работа оказалась увлекательной, но трудной. Выясни­лось, что многие помощники Анисимова, а это были в основном тоже школьные учителя, слишком дилетант­ски заполняли его вопросники. Они зачастую ограничи­вались лишь тем, что переписывали коткозерские об­разцы на местный лад, в соответствии с фонетической и морфологической системой своего говора. Чтобы вне­сти поправки и освежить материал, Макарову при­шлось искать новых помощников и самому заняться сбором.

Одной из лучших помощниц Григория Николаевича на протяжении многих лет была пенсионерка Клавдия Александровна Гуляшова, бывшая учительница Мегрегской школы. Когда 31 августа 1972 года, в день мегрегского праздника Флора и Лавра, мы гостили у Клавдии Гуляшовой, она добрыми словами вспомина­ла своего покойного друга и наставника Григория Ни­колаевича Макарова.

Макаров не прекращал работать даже во время от­пусков, которые проводил в Самбатуксе или Печной Сельге. Разгуливая по деревне, общаясь с односельча­нами, он всегда имел при себе принадлежности для записывания. Он, конечно, и сам был прекрасным зна­током карельского языка, сохранившим изумительно тонкое чувство родного ливвиковского говора. И руко­пись словаря росла, дозревала, хотя, впрочем, не так быстро, как предполагалось по его собственным и ин­ститутским планам.

Вообще, словарь «языка ливвиков» доставлял Гри­горию Николаевичу и радости и горести. Радость при­носили ему сельские друзья и активные помощники, по­добные Клавдии Гуляшовой, и те коллеги, что с пони­манием относились к неудержимому увеличению объ­ема рукописи. Особенно благодарен был Макаров от­ветственному редактору словаря Юрию Сергеевичу Ели­сееву. Из неприятностей самой большой была техниче­ская сторона дела: составление и изготовление таблиц склонения и спряжения, а также подбор русских экви­валентов карельским примерам.

Осенью 1967 года, когда Макаров приехал навестить родную Самбатуксу, с ним случился острый сердечный приступ. С тех пор редактирование словаря еще силь­нее стало отставать от плановых сроков. Тем не менее 27 марта 1971 года он поделился радостью в письме: «И вот теперь словарь в виде рукописи готов, всего око­ло 4000 машинописных листов. Мне самому кажется, что это был титанический труд, и вообще я пришел к вы­воду, что составление словаря — непосильная задача для одного человека, особенно в такой короткий срок. У меня сейчас такое чувство, как будто скинул с плеч огромнейшую тяжесть».

Григорию Николаевичу не суждено было увидеть изданным свой словарь ливвиков[6].

И еще один свой словарь не довелось Макарову уви­деть изданным. Этот небольшой, на 10 000 слов, русско-карельский словарь, рассчитанный для практических надобностей, он успел лишь подготовить к печати.

У Григория Макарова и Владимира Рягоева в 1969 году вышел в свет объемистый, почти в 300 стра­ниц, сборник образцов ливвиковской речи. Макаров на­писал к нему введение, где в краткой, но содержатель­ной форме охарактеризовал «олонецкие говоры», то есть ливвиковский диалект. Тексты дают новые ценные сведения о старой культуре карел-ливвиков (в том чис­ле о свадебных обрядах), велико также их языковедче­ское значение — потому хотя бы, что среди текстов есть и такие, которые представляют говоры, слабо осве­щенные в литературе.

Нет смысла давать здесь библиографию Григория Макарова — вместе со статьями в ней наберется пол­сотни названий, однако хочется отметить его страст­ное увлечение пословицами, поговорками и загадками. Для него пословицы были не просто объектом сбора и изучения, они составляли частицу его самого. В тех компаниях, где оказывался и Григорий Макаров, раз­говор рано или поздно неизбежно переходил к карель­ским пословицам, а знал он их несчетное количество.

Макаров издал четыре сборника пословиц. Кроме того, в образцах речи калининских карел и ливвиков тоже опубликовано множество пословиц. Первый сбор­ник отобранных им «Карельских пословиц, поговорок и загадок» вышел в 1959 году; пословицы приведены на говорах мест записи (напечатаны на русском алфавите и сопровождаются переводами на русский язык). Всего в сборнике более 1000 пословиц и около 200 загадок. Материал записывался среди карельского населения разных местностей, большей частью в тверских дерев­нях Пасынки и Толмачи, а также в родной деревне Гри­гория Макарова — Самбатуксе. Второй сборник «Ка­рельские пословицы и поговорки», вдвое крупнее пре­дыдущего, содержащий около 2000 пословиц, был издан в 1969 году в красивом оформлении. Последнюю публи­кацию пословиц Г. Н. Макаров подготовил на материа­ле, собранном при его руководстве Анной Тимофеевной Самсоновой, уроженкой Пряжи. В сборник вошли 864 образца, существенно дополнивших фонд пословиц Карелии, так как людиковский материал до сих пор очень мало публиковался. Сборник «Пословицы Пря­жи» издало финляндское Финно-угорское общество в 1971 году.

После случившегося в сентябре 1967 года первого сердечного приступа здоровье Григория Николаевича так больше до конца и не восстановилось, несмотря на хороший медицинский уход. И психическое состояние тоже не выправилось.

В связи с тем, что материалы словаря и необходи­мые для работы над ним подсобные средства невозмож­но было перенести из института на дом, Макаров, еще только начавший выздоравливать, написал грамматику коткозерского говора для введения к «Словарю». Тогда же он подготовил новый сборник «Карельских пословиц и прибауток». Со временем все же здоровье как буд­то восстановилось настолько, что он и сам поверил в свое исцеление. В письме от 21 февраля 1968 года уже прозвучала почти надежда: «Прошу извинить, что с опозданием отвечаю на твое письмо, но причина та же, какую я приводил в моем предыдущем письме, — а именно, нехватка сил. Они, конечно, прибывают с каждым днем, но ведь сам знаешь поговорку: «Бо­лезнь приходит пудами, а уходит фунтами». Так и у ме­ня получается. Но работу я все-таки не прекращаю».

Но силы так и не вернулись. Разрыв между плана­ми и возможностями их осуществления все увеличи­вался.

В конце 1971 года Макарову впервые представилась возможность приехать в Финляндию на месяц в качест­ве гостя обществ «Калевалы» и «Словаря карельского языка». Он с интересом просматривал наши каталоги и библиотеки, встречался со старыми друзьями и заводил новых. Выглядел Макаров бодрым, энергичным, и эта активность, увлеченность ввела нас, его друзей, в за­блуждение: мы уверовали, что состояние здоровья у него лучше, чем было на самом деле. Но 21 апреля следующего года сердце Григория Николаевича Мака­рова успокоилось навеки.

Творческий путь карельского ученого Григория Ни­колаевича Макарова был недолгим, но продуктивным. Его словари, сборники текстов и многочисленные прочие публикации представляют собой совершенно незамени­мую ценность для исследователей карельского языка и всей карельской культуры. И со временем их ценность будет только возрастать.

С женой Г. Н. Макарова Дарьей Ивановной я по­знакомился в Петрозаводске. Там же у Макаровых мне представили ее тетю Марию Федоровну Белякову, ко­торую по-карельски называли Белякан Маша. Тетя ро­дилась в 1886 году в деревне Пасынки, неподалеку от Козлова; совсем молодой она пошла в монахини в Весьегонский монастырь, где получила новое имя Маргарита. Монахине?! она была 18 лет, а когда монас­тырь закрыли, вернулась в Пасынки и поселилась в семье своей сестры Прасковьи Проккичевой, затем приехала жить в Петрозаводск, к племяннице Дарье. В 1966 году я стал записывать Марию Федоровну на магнитофон, и тут мне большую помощь оказала Дарья Ивановна. Она хорошо знала круг интересов тети Маши: воспоминания о жизни в Весьегонском монасты­ре, пчеловодство, пивоварение, приготовление кваса и т. д. Мария Федоровна умерла в 1968 году.

Дарья Ивановна Макарова, 1921 года рождения, бы­ла удивительно душевная, мудрая женщина. Она часто сообщала нам о здоровье мужа, о том, как идет у него работа, а потом, когда Григория Николаевича уже не стало, Дарья Ивановна внесла свой большой вклад в со­бираемый Григорием Николаевичем материал по твер­ским говорам карельского языка, помогала в подготов­ке их к печати. Ее память хранила много сведений о местной традиционной культуре, и рассказчица она была превосходная — с четкой, выразительной речью, с тонким чувством юмора. От Дарьи я записывал в ос­новном сказки, остальной запас ее знаний зафиксиро­ван, к сожалению, в гораздо меньшей мере. Дарья Ива­новна Макарова умерла после тяжелой и долгой болез­ни 27 октября 1973 года.

Во многих поездках по карельским деревням моими компаньонами и гидами были В. Д. Рягоев и Л. П. Ба­ранцев. Оба они научные сотрудники сектора языко­знания Института ЯЛИ. Оба уроженцы Пряжинского района, но Рягоев — ливвик, а Баранцев — людик, и на­правления их исследовательской деятельности тоже разные.

Владимир Дмитриевич Рягоев родился 8 января 1935 года в северном конце деревни Колатсельга. Его отец, Дмитрий Михайлович, родился в 1906 году, погиб на фронте в 1941 году. Дед, девяностолетний Мийхкали, летом 1944 года, сразу после боя, был найден у себя дома зверски убитым. В свое время это был крепкий мужик, вспоминал его внук Володя, кулаки что молоты. Мать, Марфа Богдановна Петрова, родилась в 1908 го­ду в деревне Нехпойле, а ее мать была родом из дерев­ни Аги.

Путь Владимира Рягоева в науку тоже был изви­лист.

В начале войны семья эвакуировалась в Архан­гельскую область. В деревне Александровка Влади­мир успел два года поучиться в местной школе. Вернув­шись из эвакуации, он учился в Колатсельгской семи­летней школе, а 8-10 классы закончил в Ведлозере, где в то время были параллельные классы с обучением на финском языке. Директором Ведлозерской школы работал тогда освободившийся из заключения Урхо Руханен, он вел и уроки истории. Из ведлозерских учите­лей Рягоев особенно тепло вспоминает преподавателя математики Нийло Сихвала, американского финна, и преподавателя физики Вилле Воланепа, родители ко­торого в поисках более легкого хлеба еще в прошлом веке перебрались из волости Мянтухарыо, что в Фин­ляндии, на земли Ингерманландии, под Петербург.

После школы, в 1953-1954 годах, Владимир ходил с геологами по Карелии. Осенью 1954 года он посту­пил учиться на возглавляемое Виенон Елисеевной Зло­биной финно-угорское отделение Карело-Финского уни­верситета, выпускником которого стал в 1959 году. Вла­димир получил направление в Вешкельский школьный детский дом на должность завуча и одновременно учи­теля русского языка. В 1962 году его перевели инспек­тором в Суоярвский РОНО. В 1964 году, по приглаше­нию заведующего сектором языкознания Г. М. Керта, Рягоев стал научным сотрудником в Институте ЯЛИ по специальности «карельский язык». Объектом изучения он избрал так называемые «тихвинские» говоры карел Бокситогорского района Ленинградской об­ласти.

После Столбовского мира (1617 год) между Росси­ей и Швецией и особенно в 1656-1658 годах на земли Тихвинского монастыря по среднему течению Чагоды пришли и поселились карелы. Впрочем, возможно, в этих местах, вдоль большого торгового пути, уже и раньше существовали какие-то карельские поселения. Территория, на которой проживают тихвинские карелы, невелика: примерно десяток километров из конца в ко­нец. Еще недавно здесь, на окраине Бокситогорского района в 80 километрах от Тихвина, в 15 маленьких де­ревнях проживали, по прикидкам В. Д. Рягоева, около 2000 карел, но в настоящее время осталось их всего 550 человек.

Численность тихвинских карел почти не изменялась на протяжении, по крайней мере, 60-70 лет, судя по данным финляндского языковеда Юхо Куёла, который в 1911 году почти два месяца собирал в этих деревнях языковой материал и определил общее количество ка­рел числом в 1912 душ. То обстоятельство, что потомки карел, переселившихся на тихвинские земли, так долго сохраняют свой родной язык, отчасти объясняется един­ством и цельностью всей этой группы карельских дере­вень, а также ее довольно значительной изолирован­ностью от окрестного русского населения. С другими группами карел они контактов, в сущности, не имели, только с вепсами были слабые связи. Дело в том, что тихвинские карелы и ближайшие их соседи — вепсы бы­вали в одних и тех же местах на лесозаготовках. Этих вепсов тихвинские карелы называли «чухарями», о се­бе же говорили «карьялайзет», а местность, которую занимают 15 карельских деревень, называли «Карьяла», то есть «Карелия».

Материалы по тихвинским карелам В. Д. Рягоев со­бирал с 1965 года. Расшифровки с магнитофонных лент и полевые заметки составили основу его 287-страничного исследования «Тихвинский говор карельского языка», изданного в 1977 году; эту работу он успешно защитил в качестве диссертации в Тартуском университете 22 мая 1979 года.

В 1980 году в издательстве «Наука» вышел в свет объемный и разносторонний сборник собранных Рягоевым образцов речи тихвинских карел. В него вошли рас­сказы одного информатора, подобно тому как в моих людиковских текстах, во всех трех томах, рассказчиком выступает один бывший галлезерский житель С.С.Хуотаринен. Кстати, по такой же линии шел А. П. Баран­цев, работая над своим сборником людиковских текс­тов.

Информатором В. Д. Рягоева явилась Хукка-Паро или, но паспорту, Прасковья Ивановна Маничева (1897-1981). Приезжая год за годом в эти места, Рягосв всегда останавливался в доме Паро и ее мужа в де­ревне Селище. Прасковья Ивановна обладала замеча­тельной памятью, незаурядным даром устного рассказа. От нее Рягоев записал около 20 часов текста на самые разные темы. Так, очень интересны рассказы о тради­ционных верованиях, поскольку население делилось на старообрядцев — «виеролайзет» (буквально «верую­щих») и «новообрядцев» — мирян. Устная народная поэзия на карельском языке представлена многими жанрами, однако отсутствуют самобытные причита­ния.

В. Д. Рягоев собирал материал и изучал также свой родной — ливвиковский диалект карельского язы­ка. В изданном совместно с Г. Н. Макаровым сборни­ке «Образцы карельской речи» (1969) опубликованы мно­гочисленные тексты, им записанные и расшифрованные. В фундаментальном сборнике «Карельских причитаний» (1976) немало плачей, подготовленных Владимиром Рягоевым, в частности 15 причитаний, которые он за­писал в 1969 году от жительницы людиковской деревни Святозеро, блестящей исполнительницы причитаний Анны Васильевны Чесноковой.

Уже много лет назад Институт ЯЛИ и Университет Йоэнсу договорились о совместной подготовке фунда­ментального сборника образцов речи, охватывающего все диалекты карельского языка и основывающегося на современных магнитофонных записях. С петрозаводской стороны работой руководил Владимир Рягоев, который уже подготовил к печати тексты ливвиковского диалек­та. В числе других исполнителей: П. М. Зайков (самые северные говоры), В. П. Федотова (часть северных гово­ров и говоры так называемой промежуточной, переход­ной зоны), Л. Ф. Маркианова (коткозерский говор лив­виковского диалекта), А. П. Баранцев (говоры людиковского диалекта) и А. В. Пунжина (говоры калинин­ских карел, включая обособленный «дёржинский» го­вор). Группа Рягоева свою часть работы выполнила, те­перь надо дождаться текстов по говорам приладожских карел.

Владимир Рягоев был проводником и помощником в нескольких моих экспедициях. Первый раз он сопро­вождал меня в июне 1966 года в поездке по деревням Олонии, затем в 1968 году — по северно-карельским де­ревням. В 1971 году мы с ним неделю работали в рай­оне Тресны в Калининской области, а в 1972 — в селе Падаиы и его окрестностях. В наших карельских запи­сях то и дело можно услышать голос Владимира Рягое­ва, в тех случаях, когда мы, моя жена или я сам, про­сили его, превосходного знатока народной жизни, раз­говорить кого-нибудь из наших информаторов на инте­ресующую нас тему — то о рыболовстве, то об охоте, то о многоступенчатом свадебном ритуале — весь этот круг тем ему досконально известен.

Александр Павлович Баранцев родился 21 апреля 1931 года в деревне Пелдожи Святозерского сельсове­та. Деревня была большая, многолюдная. В 1905 году в ней насчитывалось 55 домов и 325 жителей, но дерев­ня и после еще продолжала расти, так как женатые сы­новья выделялись из родительской семьи «на свои хле­ба», строили собственные дома и обзаводились своим хозяйством. Теперь деревни Пелдожи больше не су­ществует.

Родители Александра Павловича были родом из Пелдожи. У отца, Павла Ивановича, родовая фамилия Никитин оказалась замененной на Баранцев. Мать, Ан­на Игнатьевна Баранцева, по девичьей фамилии Секкоева, или по-карельски Секон-Анни, родилась 21 декаб­ря 1895 года. У Анны и Павла Баранцевых было семь детей, вырастить удалось шестерых. Александр родился предпоследним. В детстве и юности ему много раз при­ходилось переезжать с места на место, жить все в но­вых и новых, непривычных условиях. И может быть, именно из-за этой необходимости постоянного привыка­ния к новой среде, к чужим людям у Александра Ба­ранцева развился такой глубокий интерес к родной де­ревне и ее жителям, что его самые лучшие научные до­стижения связаны с Пелдожами.

В 1938 году Баранцевы переехали в Пряжу; там Александр начал ходить в школу. Летом 1941 года Ба­ранцевы — отец, мать да шестеро детей — эвакуирова­лись сначала в Архангельскую область, где поселились в старинной поморской деревне Брежниво Няндомского района. Деревня располагалась на острове озера Мошар, в ней было всего домов двадцать. Из озера вытекала речка Мошар, впадающая в Северную Двину, в речке было много раков, вспоминает Александр Баранцев. В де­ревне имелась школа, учительницей стала работать стар­шая сестра Александра Анна Павловна Сазонова. В этой школе Александр закончил третий класс и еще проучился пол года в четвертом. В 1943 году вся семья уехала в Просницкий район Кировской области, где после ране­ния работал директором школы муж Анны Павловны, карел-людик из деревни Койкары. Там Александр за­вершил учебу в четвертом классе. Затем последовало короткое ученье в школе ФЗО, и вот уже он стал учени­ком токаря на авиазаводе в городе Кирове. Отца взяли в армию. В конце 1944 года семья вернулась в Петро­заводск и отсюда далее — в Пелдожи, где уцелел род­ной дом. Александр продолжал свою учебу в Святозере; жить пришлось в школьном интернате. Однако отца перевели работать в Петрозаводск, и семья опять была вынуждена переехать на новое место.

Лишь в 25-летнем возрасте Александр поступил на финно-угорское отделение Петрозаводского университе­та. Баранцев кроме того самостоятельно занимался английским языком, и знание английского в дальнейшем помогло ему при овладении специальностью языковеда. Сдав последний выпускной экзамен, Баранцев начал изучать в аспирантуре свой родной язык, родной в под­линном смысле слова, — то есть пелдожский говор людиковского диалекта. Постепенно накопился материал, на его основе в 1968 году была написана кандидатская диссертация «Фонологические средства людиковской речи» (издана в 1975 году), в которой автор успешно пользуется собственным методом — дает максимально детальное описание речи одного носителя говора, речи реальной, со всеми ее нюансами и оговорками, какими бы случайными они ни казались.

В 1978 году вышел в свет сборник образцов речи, имеющий большую ценность не только для языковедов, но и для тех, кто интересуется культурным наследием карельского народа. В книге опубликованы рассказы Анны Игнатьевны Баранцевой о родной деревне и ок­рестных селениях, сведения об их жителях. Отдельно подобран цикл воспоминаний о военных годах. Алек­сандр Павлович тщательно расшифровал тексты, учтя при этом даже ударения, снабдил оригиналы русским переводом. Книга иллюстрирована хорошими картами и фотографиями.

Анна Игнатьевна действительно была прекрасным информатором. В этом я смог убедиться в мае 1979 го­да, когда Александр Баранцев привел меня к своей старенькой матери. Анна Игнатьевна жила тогда вме­сте с дочерью Лидой на улице Мурманской. Когда мы записывали ее, я обратил внимание, насколько все это было для нее привычным делом.

В 1963 году А. П. Баранцев был принят в Институт ЯЛИ на должность младшего научного сотрудника, в 1976 году он стал старшим научным сотрудником.

В мае 1979 года я смог более обстоятельно погово­рить с Баранцевым в Петрозаводске. Он рассказал, что занимается весьма интересным исследованием рукописи с заговорами на русском и «каком-то другом» языках. Эту рукопись более ста лет назад нашел Л. Малинов­ский в Заонежье. Позднее, в 1913 году, В. И. Срезнев­ский установил, что рукопись относится ко второй чет­верти XVII столетия. Изучая этот документ, Баранцев, в свою очередь, сумел показать, что нерусские заговоры написаны на людиковском диалекте в центральных де­ревнях Шуйского погоста, а именно в районе от Шуй­ского Низовья до Ялгубы. Заговоров всего 10 и среди них заговоры от сглаза, от укуса гадюки, от огня и об удачной охоте. И русские, и людиковские тексты заго­воров принадлежали двум колдунам, жителям деревни Андреевской Ялгубской волости Шуйского погоста Гри­горию Меркульеву и его племяннику Кузьме Федорову. Эти знаменитые народные врачеватели лечили самого царя Бориса Годунова, за что тот освободил их от пода­тей.

Виено Петровна Федотова, уроженка самого север­ного района Карелии, родилась 28 июня 1934 года в де­ревне Корелакше, что на берегу великого Топозера. Оба родителя у нее были кестеньгские карелы. Отец, Пекка Лехто, родился в 1906 году в деревне Рёхё (Регозеро), мать, Федосья Ларионовна Власова, родилась в 1912 го­ду в Лохивааре. В 1930-х годах семья поселилась в Ух­те (ныне поселок Калевала), откуда в 1941 году отправилась в эвакуацию в Архангельскую область, где остановилась в селе Ильинском Вычегодского района. Здесь Виено закончила три класса русской школы. До того как пойти в школу, она умела говорить только на родном карельском языке. К счастью, в школе был мудрый педагог: он позволил девочке просто сидеть в классе и наблюдать за уроком. Через полгода, благо­даря такому «слуховому методу», Виено настолько хо­рошо овладела русским языком, что вполне могла об­щаться на нем и в школе, и за ее стенами.

В мае 1945 года пришла долгожданная победа. Все эвакуированные из ухтинских деревень сразу засобира­лись домой, хотя в Ильинском к ним относились совсем не плохо. Местное начальство отговаривало их: не спе­шите, мол, уезжать, как вы там будете жить, ведь у вас там и дома-то разрушены! Однако карелы так истоско­вались по родной стороне, что ничто не могло их удер­жать. Уже на второй день после победы они двинулись в путь. Семья Лехто тоже отправилась вместе со всеми, хотя отца очень просили остаться работать монтером по телефонным и электролиниям.

Несмотря на то, что финские войска не дошли до Ухты, село сильно пострадало во время войны. Много домов сгорело, в том числе и дом Лехто. Отец вместе со старшим братом, который взялся помогать ему, на­чал строить новый дом в Ликопяя: оттуда недалеко бы­ло до столярной мастерской, где он стал работать. Вие­но снова пошла в школу, в класс с преподаванием на русском языке. Таково было желание отца, думавшего о будущем своей дочери. В 7-10 классах русский язык и литературу преподавала Унелма Конкка.

В 1952 году Виено Лехто начала учиться на отделе­нии русского языка и литературы Карело-Финского университета, студенткой вышла замуж. Окончив уни­верситет, она работала с 1957 по 1965 год учительницей в поселке Вяртсиля. В 1965 году Виено Федотова стала лаборанткой в Институте ЯЛИ, а в 1972 году поступи­ла в аспирантуру; ее научным руководителем стал мос­ковский языковед Ю. С. Елисеев. 19 октября 1977 года Виено Федотова защитила в Тартуском университете кандидатскую диссертацию по теме «Фразеологические единицы в карельском языке»; работа была издана в 1985 году. Фразеологический материал диссертации в основном собран самой исследовательницей, отчасти отобран из литературных источников и местных (петро­заводских) архивов. Приложение к монографии содер­жит 416 фразеологизмов, которые взяты, как подчерки­вает Федотова, в Вокнаволоке в 1967-1972 годах из живой речи. Все фразеологические примеры сопровож­даются русскими переводами или объяснениями, поэто­му во многих случаях легко обнаружить русское проис­хождение фразеологизмов. В то же время среди вокнаволокских фразеологизмов встречаются и такие, что, без всякого сомнения, занесены из Финляндии. К сожале­нию, примеры русского или финского влияния исследо­вательница не анализирует.

Заместителем директора Института языка, литерату­ры и истории в настоящее время работает Людмила Фе­доровна Маркианова. Она родилась в 1941 году в ма­ленькой деревне Сарипорог, ныне уже не существую­щей, примерно в 20 километрах от Коткозера. Людмила Федоровна — настоящая карелка-ливвик. Она рано ос­талась сиротой и до 14 лет росла у своей тети.

Закончив школу, Людмила Маркианова пошла учиться на отделение русского языка и литературы пет­розаводского педагогического института. После учебы она проработала три года учительницей в Куйтежской школе, затем трудилась в научной библиотеке Карель­ского филиала АН СССР, откуда в 1976 году перешла в Институт ЯЛИ. Здесь Л. Ф. Маркианова занималась вместе с Ирмой Сало доработкой большого «Словаря коткозерского говора», составленного Григорием Мака­ровым.

За четыре года аспирантуры Людмила Федоровна подготовила кандидатскую диссертацию, которая в 1985 году была издана под названием «Глагольное словообразование в карельском языке». Основу исследо­вания составляют записи Л. Ф. Маркиановой по ее род­ному ливвиковскому диалекту, кроме того, использова­ны сравнительные материалы по собственно карельско­му и людиковскому диалектам. Особое внимание иссле­довательница уделяет специфике соединения суффиксов с производящими основами. Структура монографии не совсем четко определена, однако хорошим ключом к ма­териалу служит сводный перечень глаголов, рассматри­ваемых в ходе исследования, а их насчитывается более полутора тысяч.

Изучение ингерманландских говоров финского языка после войны возобновилось и в Советском Союзе. Нель­зя не назвать в первую очередь профессора кафедры финно-угорских языков Ленинградского университета Зинаиду Михайловну Дубровину, уроженку Олонии: она занималась, в частности, ингерманландской топоними­кой. Следует упомянуть и преподавателя этой же ка­федры Лидию Галахову, кандидатская диссертация ко­торой (1974) была посвящена исторической фонетике ингерманландских говоров.

Под научным руководством 3. М. Дубровиной изу­чением языка финнов-ингерманландцев занималась в Петрозаводске сотрудница Института ЯЛИ Ю. Э. Сюрьялайнен. Свою диссертацию она написала по названиям растений; это первое, по до сих пор, к со­жалению, не опубликованное географо-лингвистическое исследование в области лексики. Материал для него большей частью собран самой Ю. Э. Сюрьялайнен. Ярким примером научной корректности и полного вла­дения материалом явился для меня доклад молодой ис­следовательницы, с которым она выступила на финско-советском филологическом симпозиуме 1982 года в Ювяскюля (Финляндия) и в котором рассматривает во всем многообразии ингерманландские названия кар­тофеля. Ю. Э. Сюрьялайнен успешно защитила канди­датскую диссертацию в 1983 году.

Надо сказать, что ингерманландская тематика иссле­дований подходит Юлии Сюрьялайнен, пожалуй, лучше, чем кому бы то ни было. Хотя она и родилась в Петро­заводске, но все корни ее идут от финнов Ингерман­ландии. Ее отец, Эйно Сюрьялайнен, родился в 1923 го­ду в деревне Пунтала Колтушского сельсовета, мать, Хильма Варонен, родилась в том же году в деревне Пораскюля Хаапакангасского сельсовета. В 1970-1975 годах Юлия училась в Петрозаводском универси­тете, изучала финский и русский языки, потом пару лет проработала в издательстве «Прогресс», оттуда пере­шла на работу в Институт ЯЛИ и стала аспиранткой. Уже несколько лет она участвует вместе с М. Э. Кууси­неном в составлении большого русско-финского слова­ря. В настоящее время она носит двойную фамилию Сюрьялайнен-Коппалева; ее муж Михаил родом из Ведлозера, скульптор.

ИССЛЕДОВАТЕЛИ И УЧИТЕЛЯ ИЗ ТВЕРСКИХ КАРЕЛ

Среди языковедов Института ЯЛИ трудится всего лишь одна тверская карелка, Александра Васильевна Пунжина. Родилась она в городе Калинине 20 мая 1934 года. Ее родители были родом из окрестностей Тол­мачей. Отец, Василий Иванович, родившийся 15 авгу­ста 1906 года в Курганах, вынужден был в 1932 году покинуть родное село и вместе с семьей переехал в Ка­линин. Детей у него тогда было двое — дочь Александ­ра и сын Вениамин, на два года старше сестры.

В сентябре 1977 года вместе с Александрой Василь­евной мы побывали в Курганах, походили по селу, по­фотографировали его старые дома, бани на берегу пруда, сельскую улицу. Время от времени мы заходили в дома, записывали на магнитофон, пили чай. Привет­ливость и гостеприимство хозяев невозможно описать. У меня осталось такое впечатление, как будто все кур­ганские жители приходятся Александре Васильевне род­ней. Пунжины относятся к старейшим курганским ро­дам, а родственники большей частью строились побли­зости друг от друга. Одна часть села еще и теперь но­сит название «Пунжалисто», хотя в ней уже не одни только Пунжины проживают; другие части Курган на­зываются «Балкова» (здесь когда-то жил «боярин» с такой фамилией) и «Штуаппа». В 1873 году в Курга­нах проживали, согласно опубликованному Д. Рихте­ром списку, 228 человек, все поголовно карелы.

Мать Александры Пунжиной, Евдокия Феоктистов­на Лисицына, или, как се называли односельчане, «Феклин Оуди», родилась 14 февраля 1908 года в дерев­не Спорной. Эта небольшая, в полтора десятка домов, деревенька выросла из былого однодомного хутора между двумя довольно крупными карельскими деревня­ми Воскресенском и Прудовом.

В 1937 году отец, Василий Иванович Пунжин, был арестован и увезен в лагерь возле Дубно, на строитель­ство двух железнодорожных мостов. Осенью 1938 года отец освободился и приехал в Калинин. Вскоре Василий Иванович был призван в армию. Когда началась война, он около Вязьмы попал в плен к немцам. Через полтора года ему удалось бежать, спрятавшись на ржаном поле, и он сумел выйти к своим. Домой Василия Ивановича все же не отпустили, а отправили на строительство в Волоколамск. Что же касается его семьи, то она в сентябре 1941 года, когда немцы рвались на восток, успела перебраться из Калинина в Спорное, на родину Евдокии Феоктистовны. Там перед войной тоже были арестованы ее отец и три брата, причем младшему из них исполнилось только 17 лет. Весной 1942 года Пунжины переехали в Толмачи, где Дмитрий Лисицын, дядя по матери, начал строить дом. Но в самый разгар работы дядю Митрея арестовали, и он исчез бесследно. Недостроенный дом достался Пунжиным; в избе сложи­ли печь и стали жить. В августе 1946 года отец вернул­ся к своей семье в Толмачи. Василий Иванович был ис­кусным столяром и плотником, у него были золотые ру­ки. Он достроил дом, срубил на краю приусадебного участка баню, привел в порядок сад. Умер Василий Ива­нович Пунжин в 1973 году. Евдокия Феоктистовна пере­жила его на три года.

14 сентября 1977 года, в годовщину со дня смерти Евдокии Феоктистовны, мы с женой были приглашены на поминки. В доме собралось немного народу: дочь Александра Васильевна, сын Виктор Васильевич, рабо­тающий инженером в Новгороде, сестра Мария Феокти­стовна Яковлева из деревни Долганово, Марфа Дмит­риевна Бусурова, овдовевшая невестка Анна Васильев­на, нынешняя хозяйка дома, живущий по соседству председатель сельсовета Михаил Васильевич Петухов да мы, двое финнов. Перед началом поминального обе­да сестра покойницы вместе с Марфой Дмитриевной красиво спели на русском языке две духовные песни.

Александра Пунжина окончила 10 классов средней школы в Толмачах. В 1953 году она поехала в Петроза­водск продолжать учебу. Здесь еще с 1930-х годов жила двоюродная сестра ее матери, Александра Михайловна Воробьева, у которой она и поселилась.

Александра Васильевна познакомила меня с семьей Воробьевых в 1966 году, когда я привозил группу моих ассистентов и студентов на учебную практику в Петро­заводск. Заведующему сектором языкознания Георгию Керту я тогда высказал пожелание, чтобы студентам была предоставлена возможность послушать живую ка­рельскую речь и самим проинтервьюировать, так как именно это и есть лучший вид практики. Г. М. Керт тут же, в гостинице, организовал нам встречу с нескольки­ми информаторами, да еще пригласил в помощники Г. Н. Макарова, В. Я. Евсеева и А. В. Пунжину. В числе информаторов оказался также тверской карел Петр Михайлович Воробьев (родился 13 января 1888 го­да). Через пару дней я пришел к нему домой на Пере­валку, где познакомился также с его супругой Алек­сандрой Михайловной.

Спустя два месяца я снова приехал в Карелию и те­перь уже на правах старого знакомого пришел к Во­робьевым. И работа сразу пошла как по маслу. Дело в том, что, путешествуя по тверскому краю, мы с женой побывали в деревне Павлово, откуда Воробьевы были родом, и кое-какие представления о жизни этой деревни у нас остались, нашлись даже общие знакомые. Поэто­му, сидя с Петром Михайловичем и Александрой Ми­хайловной в их уютном домике на ул. Перевалочной, 36, мы все вместе мысленно вернулись в Павлово. Не­смотря на то, что Воробьевы уже тридцать лет прожили вдали от родной сторонки, они хорошо сохранили свой язык: «Дома мы всегда говорим на своем языке».

Тогда, в 1966 году, Воробьевы были оба еще в доб­ром здравии. Но теперь они уже давно лежат в земле сырой: Петя-диядё умер в 1975, Саша-тёта — в 1977 году.

Вернемся, однако, к Александре Васильевне Пунжиной. В 1953 году она начала учиться в Петрозаводском университете на отделении русского языка и литерату­ры. Закончив учебу, Александра Васильевна восемь лет преподавала в школе, в том числе с 1958 по 1961 год работала на Валааме. В то время на Валааме жило много инвалидов войны и престарелых. Но и детей школьного возраста насчитывалось около 300.

В 1966 году Александра Васильевна стала научным сотрудником сектора языкознания Института ЯЛИ. Тема ее диссертации была связана с родными тверски­ми говорами карельского языка. Материал для иссле­дования она собирала среди трех групп карел: весьегонской, толмачевской и обособленной дёржинской (зубцовской). Хотя диссертация была завершена еще в 1973 году, защита состоялась только 19 декабря 1977 года в Тартуском университете. В 1975 году А. В. Пунжина приступила к новой большой работе — составлению словаря тверских говоров карельского язы­ка. В словаре будут представлены две группы говоров — северная (весьегонская) и толмачевская. Материал со­бран самой А. В. Пунжиной, причем около половины его выбрано из магнитофонных записей. Правда, в 1978 году работа надолго прервалась: А. В. Пунжину назначили сначала ученым секретарем Института ЯЛИ, а с февраля 1983 года ученым секретарем всего Карель­ского филиала АН СССР. Освободившись в 1986 году от этой высокой должности, она энергично продолжила ра­боту над словарем, и рукопись его будет закончена в ближайшее время.

Александра Васильевна была нашей помощницей в 1977 году, когда мы с женой совершили месячную экспедицию по Тверской Карелии. Мы тогда прошли по двум районам — Спировскому и Лихославльскому, пора­ботали во многих деревнях, в которых Александра Ва­сильевна уже раньше делала записи и где у нее было немало знакомых и даже родственников.

Предшественником А. В. Пунжиной в Институте ЯЛИ был Александр Антонович Беляков. Он родился в 1907 году в деревне Юаблокка (русское название — Яблонька), что немного западнее Толмачей. Сначала А. А. Беляков преподавал карельский язык в Лихославльском педучилище и принимал участие в создании литературного языка на основе тверских говоров. Вме­сте с Д. В. Бубрихом он написал грамматику карель­ского языка, изданную в 1934 году. В том же году вы­шла и «Хрестоматия для карельских школ», первую часть которой Беляков составил совместно с Е. И. Дуд­киной, вторую — сам. Воевать Александру Антоновичу не привелось — в годы войны он учительствовал на Алтае. Своему родному толмачевскому говору Беляков посвятил в послевоенные годы ряд публикаций, содер­жащих обильный языковой материал. Много походил он и по деревням Карелии, собирая материал для на­чатого Д. В. Бубрихом в 1937 году «Диалектологиче­ского атласа карельского языка». Во время нашей пер­вой экспедиции 1957 года, когда после поездки к твер­ским карелам мы вернулись еще на неделю в Петро­заводск, Беляков прослушал вместе с нами наши твер­ские записи и дал мне много полезных советов.

В Советской Карелии учительствовал еще один вы­ходец из тверских карел — Иван Степанович Беляев. Он родился в 1907 году в деревне Воробьеве, неподалеку от села Толмачи. Беляев в 1930 году закончил педаго­гический институт в городе Твери и получил направле­ние в Петрозаводск. Здесь он работал преподавателем русского языка и литературы в педагогическом техни­куме и в педучилище. И. С. Беляев занимался также разработкой учебников по русскому языку для нацио­нальных, то есть финских и карельских школ. Эту же проблему — преподавание русского языка в националь­ных школах — он рассматривал и в диссертации, кото­рую защитил в 1949 году. В 1956 году Беляев стал пред­седателем Совета Министров Карельской АССР. Умер он 22 марта 1968.

СОБИРАТЕЛИ ВЕПССКИХ СЛОВ

Вепсский язык, на котором в Карельской АССР го­ворят так называемые прионежские или шелтозерские вепсы, а в Ленинградской и Вологодской областях, юж­нее Свири и Онежского озера, — средние и южные веп­сы, тоже изучается в Институте ЯЛИ. Есть уже и опре­деленные результаты: словарь, сборник образцов речи, научные исследования.

На протяжении многих лет изучением вепсского язы­ка занимались Мария Ивановна Зайцева и Мария Ива­новна Муллонен. Первым заметным результатом их со­вместных трудов явились «Образцы вепсской речи», из­данные в 1969 году. Большую часть материалов объеми­стого, почти в 300 страниц, сборника составляют тек­сты, записанные Зайцевой и Муллонен в 1962-1966 го­дах во время их совместных поездок к средним вепсам (особенно по восточным деревням) и отчасти к южным. Особым достоинством сборника является многоплано­вость текстов как в языковом, так и в этнографическом отношениях. Ко всем текстам прилагаются русские пе­реводы, выполнение которых потребовало от составите­лей серьезного труда.

М. И. Зайцева и М. И. Муллонен составили также «Словарь вепсского языка», вышедший в свет в 1972 го­ду, который явился подлинным вкладом в науку. В сло­варе на 745 крупноформатных страницах содержится материал к 8500 заглавным словам; представлены главным образом средневепсские, особенно восточные говоры, причем восточновепсская форма приводится в словарных статьях на первом месте. Наименее пред­ставлены говоры прионежских вепсов. Словарь завер­шает обстоятельный очерк вепсской грамматики.

Мария Зайцева родилась 14 апреля 1927 года в при­онежской деревне Шокше. Родители ее были из мест­ных, шокшинских вепсов. Отец, Иван Егорович Зайцев, родившийся в 1893 году, был инвалидом первой миро­вой войны, но прожил долго и умер в 1969 году. Еще дольше суждено было прожить матери, Евдокии Мои­сеевне Никоновой, родившейся в 1896 году.

Семья Зайцевых переехала из Шокши в Петроза­водск, когда Марии было четыре года. В Петрозаводске она начала ходить в финноязычную школу и ходила в финскую школу даже в годы войны, во время оккупа­ции. Финским языком она овладела прекрасно. В 1951 году Мария начала учиться в Петрозаводском университете, на финно-угорском отделении. Закончив университет, поступила лаборанткой в Институт ЯЛИ и через два года стала аспиранткой в Тартуском универ­ситете при кафедре финно-угорских языков, которой ру­ководил академик Пауль Аристэ. Затем она вновь вер­нулась в Петрозаводск. Здесь, в Институте ЯЛИ, Зай­цева работала научным сотрудником по вепсскому язы­ку вплоть до 1986 года, когда вышла на пенсию.

Мария Ивановна Зайцева вела сбор полевого мате­риала в разных краях территории, на которой прожи­вают вепсы. Она побывала в таких деревнях, куда не добирались другие, в частности финские, исследователи. Первая ее поездка состоялась в 1954 году, когда про­фессор Аристэ приезжал со своими студентами в сред­невепсские деревни Вилгала и Вингла. В состав этого отряда входила и студентка Петрозаводского универси­тета, вепсянка Мария Зайцева. Летом 1957 года она работала в восточных деревнях средних вепсов; ее ком­паньоном и руководителем был сотрудник Института ЯЛИ Николай Иванович Богданов, вепс из Шимозера. В 1959 юду спутницей Марии Зайцевой стала Мария Муллонен, тогда только еще приступившая к изучению вепсского языка. Первую совместную экспедицию они совершили на родину М. И. Зайцевой в Шокшу. Следу­ющие экспедиционные пути их прошли повсюду, где звучит вепсская речь.

Свою кандидатскую диссертацию на тему «Суффик­сальное глагольное словообразование в вепсском язы­ке» М. И. Зайцева представила в 1966 году, и 20 июня того же года состоялась ее защита в Тартуском уни­верситете; отдельной монографией диссертация вышла в свет только в 1978 году.

Задолго до выхода монографии Мария Ивановна начала писать на основе материалов средневепсского диалекта (преимущественно его шимозерских говоров) грамматику вепсского языка; в 1981 году она вышла в свет книгой в 360 страниц. Следующей темой она выбрала синтаксис вепсской речи, но теперь в основу исследования были взяты материалы северно-вепсского (прионежского) диалекта. М. И. Зайцева успела завер­шить работу над рукописью, прежде чем ушла из Ин­ститута ЯЛИ.

Путь в науку был у Марии Ивановны Муллонен бо­лее сложным. Даже исходная точка у нее была другая: родным языком был не вепсский, а финский. Мария, по девичьей фамилии Мехиляйнен, родилась 20 марта 1930 года в деревне Орава бывшего Колтушского сель­совета, что под Ленинградом. Деревня была не такая уж маленькая — около пятидесяти домов. Но школы в ней не было, так что Марии пришлось начинать свою учебу в соседней деревне Сакрове. До войны она успела два года поучиться в финноязычной начальной школе, где ее учительницей была Катри Лаатикайнен.

Деревня Орава стояла на довольно высоком холме, как и многие другие северно-ингерманландские деревни. В низине в двух километрах от деревни лежало озеро Ораванъярви. Деревня состояла из двух частей — Юлякюля и Алакюля (соответственно: Верхняя и Нижняя деревни). Большинство Мехиляйненов жило в Верхней деревне.

Отец Марии, Юхана, родившийся в 1894 году, был сыном Матти Мехиляйнена, отец которого был тоже Юхана. Предки рода Мехиляйненов, возможно, посели­лись в Ораве уже после Северной войны, — такое преда­ние вспоминала Катри Кукконен, сестра Юхана.

Поля давали хорошие урожаи, дополнительные за­работки легко было найти в гигантском городе, до ко­торого было рукой подать. Там, в Ленинграде, боль­шим спросом пользовались продукты земледелия и жи­вотноводства. Так жили до начала 1930-х годов. Затем пошли трудные времена. Начались аресты. Отец был арестован в 1934 году как «финский националист». Его осудили на 10 лет тюремного заключения, однако осво­бодили только в 1947 году. Здоровье отца было тогда уже настолько подорвано, что он умер в пути, так и не доехав до своей семьи. В 1938 году арестовали дедушку Матти.

Мать Марии Муллонен, Мария Петровна Мюлляри, родилась в 1896 году в деревне Хирвости в нескольких километрах от Колтушей. Родители матери умерли в 1918 году от холеры.

В сентябре 1941 года фронт подошел близко к Кол­тушам. Весной 1942 года Мария Петровна с детьми была эвакуирована из блокадного Ленинграда. Путь оказал­ся долгим и тяжелым. Поездом доехали до Омска, отту­да, когда вскрылись реки, на речном судне доплыли до села Ларьяк, районного центра на одном из притоков большой реки Вах.

Ларьяк расположен на территории расселения хан­тов (остяков). Мария Муллонен рассказывала о них: «Мы не знали, что ханты наши дальние родственники по языку. Нас только удивляло, что в их языке встреча­ются слова, напоминающие финские. Это, например, числительные от одного до шести, слова: «рыба» (фин­ское «кала» — по-хантыйски «кул»), «старик» (соответст­венно «укко» — «икки»). В школе я училась вместе с хантами, которые говорили на своем языке, и мы, при­езжие, быстро научились их понимать».

Из Ларьяка семья в 1946 году вернулась в Колтуши, но им не разрешили там жить, и в 1949 году они, как и многие другие ингерманландцы, поселились в Каре­лии. В 1949 году Мария Мехиляйнен подала документы для поступления в Петрозаводский университет, на от­деление русского языка и литературы. Но в приемной комиссии ей сказали, что в университете есть также финно-угорское отделение, и посоветовали поступить на пего, тем более что она владеет финским языком. Одним из советчиков оказался тогдашний декан историко-фи­лологического факультета И. И. Кяйвяряйнен. Студен­тов в группе было немного: на последнем курсе остава­лось вместе с Марией всего шесть человек. В 1954 году, сразу после сдачи выпускных экзаменов, М. И. Мехи­ляйнен пошла в аспирантуру. Ее научным руководите­лем первое время была В. Е. Злобина, которую вскоре сменила профессор К. Е. Майтинская из Москвы. Кан­дидатскую диссертацию на тему «Глагольные односо­ставные предложения в финском языке» Мария Иванов­на закончила в срок, но защита состоялась в Тартуском университете лишь в 1966 году.

Закончив учебу в аспирантуре, Мария Ивановна, ко­торая уже с 1954 года носила фамилию Муллонен, по­работала один год преподавателем на финно-угорском отделении Петрозаводского университета, затем, в свя­зи с закрытием кафедры, перешла в Институт ЯЛИ. В 1958 году молодую сотрудницу отправили в Тверскую Карелию собирать языковой материал. Г. И. Макаров перед поездкой проинструктировал се и даже нарисовал карту маршрута. Весь сентябрь Муллонен работала там одна. Теперь, спустя много лет, Мария Ивановна нс очень-то высоко оценивает научные результаты той поездки, однако признает, что кое-какой опыт полевой работы приобрела. В частности, она пришла к выводу, что вместо частых переездов из деревни в деревню целе­сообразнее делать более длительные остановки для ра­боты на местах. Так, свою полевую работу Мария Ива­новна начала с большого села Максатихи, где прямо на рынке приступила к опросу карел и от них же кстати выяснила, куда ей лучше двигаться дальше. Потом с тя­желым магнитофоном в руках она поехала на автобусе сначала в деревню под названием Селище, где даже дети говорили по-карельски, а оттуда дальше — в Лес­ное. Третьим пунктом стал Весьегонск, куда Мария Ива­новна приехала поездом. В Весьегонске предполагалась встреча с учителем К. В. Манжиным (по-карельски Мандьжойн Костя), известным краеведом, от которого Институт ЯЛИ получил немало сведений об этом крае и, в первую очередь, о культурных традициях деревни Моисеевской (Мойсова), родины Манжина. Однако встретиться с ним не удалось, и Марии Ивановне при­шлось продолжать свое путешествие в одиночестве. К тому же магнитофон то и дело ломался, и его почин­ка требовала много времени, что еще больше затруд­няло работу. Вернувшись в Петрозаводск, Мария Ива­новна расшифровала свои магнитофонные записи. Часть этих текстов Г. Н. Макаров включил в -сборник образцов речи тверских карел.

На следующий год М. И. Муллонен пришлось пе­рейти с карельского языка на вепсский. Институт при­ступил к составлению вепсского словаря, но не хватало исполнителей. Главный специалист по вепсскому языку Николай Иванович Богданов, заведовавший сектором языкознания, в 1959 году скоропостижно скончался; вто­рой знаток вепсского, М. И. Зайцева, училась в аспи­рантуре при Тартуском университете. Готового материа­ла для словаря было крайне мало, поэтому требова­лась большая полевая работа. К ней и начала гото­виться М. И. Муллонен. Используя различные источни­ки, в частности небольшой, в 3000 слов, вепсско-русский словарь (1936), составленный M. М. Хямяляйненом и Ф. А. Андреевой, Мария Ивановна разработала в каче­стве пособия для сбора лексики специальный словник и летом 1959 года вместе с М. И. Зайцевой впервые приехала в вепсский край, в деревню Шокшу. Внима­тельно вслушиваясь в вепсскую речь, она училась пони­мать ее. И даже делала кое-какие словарные записи. Следующее лето Мария Ивановна провела дома, ухажи­вая за своей второй дочерью, родившейся весной. Но уже в сентябре 1961 года она снова отправилась в экс­педицию, на сей раз к оятьским вепсам, вместе с этно­графом В. В. Пименовым. Муллонен работала в трех деревнях: Озерах, Ладве и Подовинниках. Пригодился опыт поездки к тверским карелам: нет смысла скакать по деревням, разумнее подольше работать на одном ме­сте, лучше узнать жизнь деревни, познакомиться с людьми, отобрать информаторов с хорошей памятью.

Особенно теплые воспоминания остались у Марин Ивановны о жителях деревни Озера Александре Семеновиче Матвееве и Серафиме Никитичне Самаковой. Матвеев рассказывал ей об охоте и рыболовстве, кото­рыми он сам очень любил заниматься. Самакова же пре­красно рассказывала сказки. У нее Муллонен и жила. Днем, пока Серафима Никитична была на работе, Ма­рия беседовала с ее матерью, на вепсском языке разу­меется. Когда дочь вечером приходила с работы, кипя­тили самовар и за самоваром беседовали. От Самако­вой удалось записать более двадцати сказок, из кото­рых восемь вошли затем в сборник «Образцы вепсской речи».

В Ладве и Подовинниках М. Муллонен записывала также причитания, но эти записи очень трудно подда­ются расшифровке. Деревня Подовинники, или Рихалуйне, куда Мария ходила пешком, расположена на бе­регу удивительно красивого озера. Сама деревня была совсем маленькая, умирающая — многие дома уже опу­стели, но все же кое-какие информаторы еще на­шлись.

Летом 1962 года Мария Зайцева и Мария Мулло­нен целый месяц собирали словарный материал на вос­точной границе вепсского края в деревнях Пондале и Куе, говоры которых почти не записывались до этого.

В Пондале они встретились с поразительным знатоком народных традиций — шестидесятидвухлетней Алексан­дрой Леонтьевной Калининой. М. И. Зайцева уже запи­сывала ее раньше — в 1957 году, когда приезжала сюда вместе с Н. И. Богдановым, и в 1958 году. Зайцева и Муллонен заполнили с помощью А. Л. Калининой большое количество словарных карточек, а также за­писали много текстов. В следующем году они продол­жили работу с Калининой, и опять весьма успешно. Не случайно, в «Образцах вепсской речи» тексты, записан­ные от Александры Леонтьевны Калининой, наиболее многочисленны и занимают около 60 страниц; в основ­ном это тексты на этнографические темы.

Летом 1963 года Зайцева и Муллонен снова приеха­ли к восточным вепсам, теперь они посетили и деревню Войлахту на самой границе вепсского края. На данном этапе работы еще предполагалось, что в словаре будут отражены лишь наименее известные восточно-вепсские говоры. Однако при обработке словарного материала выяснилось, что в восточных говорах многие вепсские слова уже вытеснены русскими заимствованиями. По­этому было решено включить в словарь также осталь­ные говоры средневепсского диалекта и еще прибавить к нему южно-вепсский и северно-вепсский (прионеж­ский) диалекты. А это требовало новых экспедиций.

По деревням южных вепсов в 1916 году ходили фин­ские исследователи E. Н. Сетяля и В. О. Вяйсянен, после них прошел Лаури Кеттунен в 1917-1918 годах, а летом 1934 года вместе с ним здесь побывали также Лаури Пости и Пааво Сиро. Оказалось, что Лаури Кеттунена здесь еще помнили. Мария Муллонен расска­зала:

«Беседовали мы как-то с одним стариком, которому было за восемьдесят лет. Когда старик узнал, по каким делам мы приехали, его сразу осенило: «Ну да, по этим же самым делам и Лаури сюда приходил!» Он сказал о Лаури так, словно Кеттунен только недавно был здесь. Фамилию, правда, старик не помнил, да, наверно, и не знал ее, потому что и другие упоминали Кеттунена только как Лаури.

Южные вепсы оказались исключительно гостеприим­ным народом. Несмотря на то, что мы для них были совершенно чужими, сразу ставился самовар и все, чем богаты были, подавалось на стол. Тотчас по всей дерев­не расходилась весть, что приехали незнакомые люди, и в дом, где мы квартировали, собирался народ, чтобы узнать новости и завязать знакомство. Уже тут можно было определить людей, которых нам стоило опросить. Да, в таких деревнях приятно работать! Люди там жи­ли очень доброжелательные, радушные — ведь не слишком часто туда забредали гости. Мы прошли через все южно-вепсские деревни: Сидорово, Прокущево, Боброзеро, Белое Озеро, Кортлахта, Чайгино, Радогоща. Вот уж где настоящий рай для нас — настоящая сокровищница! В некоторых деревнях вообще только по-вепсски разговаривали».

В 1970 году работа над вепсским словарем подходи­ла к концу. Доля северного (прионежского) диалекта оставалась значительно меньшей по сравнению с дру­гими диалектами. Так получилось по той причине, что записи прионежских говоров велись уже раньше и ма­териала накопилось довольно много. Однако составите­ли словаря обнаружили, что в северном диалекте встречаются и такие слова, которые неизвестны в дру­гих диалектах. Тогда они решили дополнить материал еще и северно-вепсскими добавками. Мария Муллонен отправилась для этого в экспедицию, на сей раз вме­сте с новой сотрудницей сектора языкознания Ниной Григорьевной Зайцевой. Они производили записи в вепсских деревнях, расположенных вдоль дороги, иду­щей по берегу Онежского озера, в частности в Рыбреке и Каскесручье, затем продолжили путь за Свирь в большое село Ошту, куда переселилось много вепсов, особенно шимозерцев.

Рукопись «Словаря вепсского языка» М. Зайцева и М. Муллонен подготовили в 1970 году. После этого М. И. Муллонен перешла работать в Петрозаводский университет, где вскоре стала заведовать кафедрой финского языка и литературы. Еще до ухода из Инсти­тута ЯЛИ она успела основательно углубиться в иссле­дование влияния русского языка на вепсский. Однако работу, уже близкую к завершению, пришлось отложить, потому что преподавание, руководство кафедрой да еще составление учебников отнимали все время.

Не покидали Марию Муллонен и мысли о необходи­мости фиксирования и изучения родного языка. Ее мать последний десяток лет своей жизни прожила в семье дочери, так что Мария имела возможность сколько угодно слушать ее разговоры на богатом и выразитель­ном «колтушском языке». Мария даже успела записать на магнитофон кое-что из рассказов матери, прежде чем она умерла в 1969 году. Колтушский говор записы­вала в те годы также сотрудница Института ЯЛ И Бер­та Абрамовна Порро. М. Муллонен и Б. Порро вместе подготовили целый сборник образцов ингерманландских говоров финского языка. К сожалению, этот сборник и поныне существует только в виде рукописи.

Следует отметить, что супруг Марии Муллонен Юхо, то есть Иван, тоже ингерманландец; он закончил исто­рическое отделение университета, длительное время яв­лялся одним из ведущих профсоюзных деятелей Совет­ской Карелии, в последнее время работал секретарем Карельского областного совета профсоюзов. В 1987 го­ду он вышел на пенсию.

Выше мы уже упомянули Нину Григорьевну Зайце­ву, работающую в Институте ЯЛИ с 1970 года. Она вепсянка, родом из деревни Войлахта, с самой восточ­ной окраины вепсской земли. Это было почти чистой случайностью, что она пришла работать в Карельский филиал Академии наук. Вот как об этом рассказала Мария Муллонен: «Только что вышел из печати сбор­ник «Образцов вепсской речи» (1969), и работа над словарем уже приближалась к концу, когда вдруг из Москвы приехал корреспондент, чтобы взять у нас, у Марии Зайцевой и у меня, интервью. Он написал про наши дела в газете «Неделя». А Нина Зайцева в это время училась в Вологодском педагогическом институте. Она уже написала маленькую научную статью о влия­нии русского языка на ее родной говор, а также вы­ступила с сообщением на заседании лингвистического кружка. Научно-исследовательская работа у нее хоро­шо получалась, и ее преподаватель хотел, чтобы она учи­лась дальше. Однажды преподаватель прочитал в «Неде­ле» о том, что в Петрозаводске ученые занимаются изу­чением вепсского языка, и тогда он отправил в наш ад­рес письмо, в котором спрашивал, можно ли послать к нам студентку Нину Зайцеву, чтобы мы познакоми­лись. с нею и решили, есть ли у нее задатки для науч­ной работы. Нина, учившаяся уже на третьем курсе, приехала, и мы договорились с нею, что после оконча­ния института она придет работать в сектор языкозна­ния. Вскоре Нина Зайцева стала нашей лаборанткой, и в первый же год я взяла ее с собой в поле, чтобы по­делиться с нею опытом собирательской работы. Экспе­диция прошла очень удачно. Мы и теперь еще часто с удовольствием вспоминаем об этой первой для Нины и последней для меня экспедиции!»

Нина Григорьевна Зайцева стала весьма компетент­ным специалистом по вепсскому языку. Говором Войлахты она владеет в совершенстве, потому что для нее он родной, но кроме того ей пришлось основательно познакомиться также с прочими говорами и диалекта­ми вепсского языка. В 1975 году Нина Зайцева успеш­но защитила кандидатскую диссертацию на тему «Именные словоизменения в вепсском языке» (опуб­ликована в 1984 году). Вместе с Марией Ивановной Зайцевой она подготовила материалы по вепсским диа­лектам для «Лингвистического атласа Европы».

Изучением вепсского языка до М. И. Зайцевой. М. И. Муллонен и Н. Г. Зайцевой занимались главным образом M. М. Хямяляйнен и Н. И. Богданов.

Матти (Матвей Михайлович) Хямяляйнен, ингер­манландский финн, родился в 1903 году в деревне Лу­каши (Лууккаси) бывшего прихода Венйоки. В 1920 го­ду он поступил в финский педагогический техникум в Гатчине, стал учителем и три года учительствовал в деревне Нижнее Пурсково. В 1927-1931 годах Хямя­ляйнен опять учился — на отделении нацменьшинств в институте имени Герцена. По окончании учебы он полу­чил направление в Петрозаводск, где стал работать в группе по изучению карельского языка в Карельском научно-исследовательском институте. Однако вскоре он вернулся в Ленинград и в течение шести лет вел в Ле­нинградском университете курс прибалтийско-финских языков. В то же время Матвей Михайлович углубил свои занятия вепсским языком. В частности, исходя из практических потребностей обучения школьников вепс­скому языку, он в соавторстве с учительницей Ф. А. Ан­дреевой, уроженкой средневепсской деревни Пяжозеро, составил вепсско-русский словарь (1936) и учебник по грамматике вепсского языка для 3-4-х классов (1935). После войны Хямяляйнен продолжал препода­вать в Ленинградском университете, но в 1947 году сно­ва приехал в Карелию. В Петрозаводске он вплоть до 1964 года, до ухода на пенсию, трудился в секторе язы­кознания Института языка, литературы и истории. Здесь им было написано более десятка статей, в том числе очерк «Вепсский язык», опубликованный в треть­ем томе академического издания «Языки народов СССР» (1966).

Николай Иванович Богданов родился в 1904 году в деревне Шимозеро, в семье крестьянина-вепса. Он изу­чал и записывал (в последние годы жизни — даже на магнитофон) образцы шимозерского и других диалек­тов своего родного языка, но хорошо владел и карель­ским языком. Мне так и не довелось с ним встретиться лично; летом 1957 года, когда я делал записи вепсской речи в Институте ЯЛИ, Н. И. Богданов с M. М. Хямяляйненым находились в экспедиции. Умер Николай Ива­нович Богданов в 1959 году. Я слышал, что в 1940 го­ду Богданов записывал сказки и другой фольклор от замечательного селецкого сказителя Тимофея Туруева. Причем записей набралось такое большое количество, что Богданов подумывал об издании туруевских текстов отдельным сборником. Кстати, этот самый Тимо Туруев во время войны (весной 1944 года) оказался одним из лучших моих собеседников — знатоков карельского языка.

ИССЛЕДОВАТЕЛИ СААМСКОГО ЯЗЫКА

Сектором языкознания в Институте ЯЛИ с 1961 по 1986 год руководил Георгий Мартынович Керт. Он ро­дился 1 февраля 1923 года в ижорской деревне Камен­ка (Кивикко) Шерепетовского прихода. Его отец, Мар­тин Керт, эстонец (в округе жило тогда много эстон­цев), работал лесником. Мать, Анна Никитична, была русской из деревни Луги, что около Гатчины. Деревня Кивикко была невелика, домов двадцать. В ней даже школы не было, так что Георгию пришлось четыре года ходить в школу за три с лишним километра в село Мишелово. Потом он перешел в Ораниенбаумскую шко­лу, где и учился с пятого по десятый класс.

Чуть ли не со школьной скамьи Георгий оказался в армии и стал защитником Ленинграда. Мать и двух сестер с их детьми эвакуировали в Сибирь, в совхоз Петраки Новосибирской области; отец умер раньше. Сам Георгий был вывезен в феврале 1942 года из бло­кадного кольца вместе с воинским подразделением, в котором служил. Везли их ночью на грузовиках по ледовой дороге Ладоги. Потом Георгий воевал на Вол­ховском фронте, а затем в Прибалтике, где под Ригой, у городка Тукумс, был тяжело ранен. Там же ему была оказана первая помощь, но оперировали уже в городе Себеж; долечивался он в Соликамском госпитале, в Коми АССР. В апреле 1945 года Георгий Мартыно­вич, выздоровев, поехал в Сибирь к матери и сестрам. Оттуда осенью того же 1945 года они все вместе вер­нулись в Ораниенбаум (с 1948 года — город Ломоно­сов).

Прежние его ораниенбаумские учителя предложили Георгию поступать в Ленинградский университет. Вы­держав вступительные экзамены на геологический фа­культет, он начал было учебу, но через полгода, по со­вету студентки-коми Антонины Семеновны Кривощенковой (позднее она стала известным специалистом по пермским языкам), перешел на возглавляемое академи­ком Д. В. Бубрихом финно-угорское отделение этого же университета. Группа студентов на курсе была мало­численной — всего восемь человек, и преподавателей тоже было мало: сам Дмитрий Владимирович Бубрих, Матвей Михайлович Хямяляйнен и преподаватель фин­ского языка Эльза Нюстрем, которую Керт вспоминает с особой благодарностью. Университетский курс Геор­гий Мартынович закончил в 1950 году.

Затем последовали три года аспирантуры в Ленин­градском отделении Института языкознания Академии наук СССР под руководством академика И. И. Меща­нинова; большую научную помощь оказывал Георгию Керту также профессор Тартуского университета Пауль Аристэ. В 1953 году Г. М. Керт защитил диссертацию об инфинитивных формах финского языка и в начале сле­дующего 1954 года переехал в Петрозаводск, где стал научным сотрудником Института языка, литературы и истории.

Г. М. Керт специализировался по диалектам саамов Кольского полуострова. Этой темой он начал занимать­ся по рекомендации Д. В. Бубриха еще в студенческие годы. С 1954 года Керт много раз бывал среди саамов, собирал материалы не только по языку, но и по куль­туре и традиционному жизненному укладу народа. Не­мало интересных наблюдений содержится, в частности, в его статье о сегодняшней жизни Кольских саамов, опубликованной на финском языке. В 1961 году вышел в свет составленный Кертом сборник образцов речи Кольских саамов, а десять лет спустя было издано его фундаментальное исследование кильдинского диалекта, принесшее автору ученую степень доктора филологиче­ских наук.

Большой интерес проявил Г. М. Керт и к вопросам истории отечественной лингвистики. Он писал, напри­мер, об известном русском слависте, академике Ф. Ф. Фортунатове, чья научная деятельность касалась также истории научной и культурной жизни Финлян­дии. Глубокой благодарностью учителю проникнута книга Георгия Керта о видном советском финно-угрове­де, академике Д. В. Бубрихе (1890-1949). Значитель­ный вклад внес Керт и в развитие топонимических ис­следований в Карелии.

Г. М. Керт пользуется среди коллег заслуженным признанием и симпатией. Его часто можно увидеть у нас, в Финляндии, но еще чаще мы видели Георгия Керта в качестве гостеприимного хозяина в секторе язы­кознания Института ЯЛИ и дома, в квартире на улице Дзержинского, где нам посчастливилось познакомиться с раритетами превосходной домашней библиотеки и от­ведать отменных лакомств, которыми потчевала нас хо­зяйка дома Ираида Петровна, библиотекарь по профес­сии. Говоря о Г. М. Керте, нельзя не отметить и то, что он является весьма искусным игроком настольного тенниса.

В мае 1979 года у меня брал интервью для журнала «Пуналиппу» Пекка Зайков, молодой, перспективный исследователь саамского языка. В конце интервью я предложил ему поменяться со мной ролями, и он отве­тил на мои вопросы.

Петр Мефодиевич Зайков родился 16 октября 1946 го­да в селе Кестеньга. Однако детство его прошло в ма­ленькой деревушке, что расположена при верхнем, ковдозерском, конце трех-четырехкилометрового канала Княжегубской ГЭС. Там его родители живут и поныне. В деревне всего пять, домов, и все ее жители — каре­лы. Отец Пекки, Мефодий Ефимович (год рождения 1920), родом из села Ругозеро. Но родовые корни у не­го не чисто карельские, так как в них имеется, видимо, саамская примесь, поскольку прадед Мефодия Ефимо­вича, по преданию, был саамом. Мать Пекки, Ульяна Афанасьевна Юнгина (1918 года рождения), росла на самой северной окраине карельской земли в деревне Тумча Олангской волости; по предположениям сына, среди се предков тоже были саамы. Деревня Тумча больше не существует.

До школы Пекка разговаривал только по-карельски, то есть на говоре, каким пользовались у него дома и б родной деревне. Этот говор довольно близок к фин­ской речи, поэтому учиться литературному финскому языку Пекке было нетрудно.

Мефодий Ефимович в довоенные годы работал шо­фером; вернувшись с войны после ранения в боях на Кестеньгском участке фронта, он стал сначала механи­ком, а затем капитаном буксира, ходившего по Ковдозеру. Разумеется, ему пришлось досконально изучить это большое озеро — со всеми его заливами, островами, по­луостровами и плесами, каждый из которых имеет свое название. И Петр Мефодиевич записал от отца все из­вестные ему местные названия-топонимы.

Вообще, в детский мир Пекки Зайкова органично входило Ковдозеро, на берегах которого было так мало селений. Правда, там и сям попадаются следы от ло­парских очагов и могил в виде каменных груд. Самое крупное селение на Ковдозере находится примерно в полусотне километров от Княжой Губы, на противо­положном берегу озера — оно так и называется Конец-Ковдозеро или просто Конец озера (Коутаярвенпяя или Ярвенпяя). В 1905 году в нем насчитывалось всего шесть домов, теперь их около тридцати. Карелки из Конец-Ковдозера славились с давних пор как колдуньи. Здесь еще живут фольклорные традиции. Петр Мефо­диевич рассказывал, что встретил в деревне одну очень хорошую причитальщицу. «Если хочешь, я попричитываю», — сказала она Зайкову и исполнила плач по сы­ну, погибшему на войне. Пекка записал причеть, но ее расшифровка с магнитофонной ленты — дело трудное, даже если хорошо знаешь местный говор.

Неподалеку от родной деревни находится село Кня­жья Губа, куда Пекка ходил в школу с первого по де­сятый класс.

Отслужив три года в армии, Петр Зайков поступил в 1968 году на отделение финского языка и литерату­ры Петрозаводского университета. В 1973 году он за­кончил университет и стал работать лаборантом в сек­торе языкознания Института ЯЛИ. Зайков помогал Г. М. Керту в сборе материала по бабинскому диалекту и в расшифровке саамских записей. В конце следующе­го года он поступил в аспирантуру и всецело отдался изучению бабинского диалекта.

П. М. Зайков совершил много экспедиций к Коль­ским саамам, обычно вместе с Г. М. Кертом. Они со­вместно подготовили к печати сборник образцов бабин­ского и иоканьгского диалектов саамского языка (кни­га издана в 1988 году). Бабинский диалект Керт и Зайков изучали в деревне Ене, где раньше жили финны. В 1937 или 1938 году в Ене был образован колхоз, и ба­бинские саамы вступили в него. Саамское поселение Бабино расположено на неудобном для жилья месте — на краю болота у небольшого озерка, немного повыше озера Имандра. Деревня Ена все больше обрусевает. Дети здесь кое-как еще понимают саамскую речь, но сами не говорят на родном языке. Чисто саамских се­мей в Ене всего пять, но есть еще смешанные семьи — саамско-финские и саамско-русские. Сборник образцов саамской речи, составленный Г. М. Кертом и П. М. Зай­ковым, интересен разносторонностью тематики: верова­ния, предания, бытовые рассказы о жизни саамов, есть даже йойги.

В 1983 году П. М. Зайков перешел в Петрозавод­ский университет на кафедру финского языка и лите­ратуры. Там он проработал преподавателем пять лет, ведя, в частности, курс карельского языка. Наряду с преподавательской деятельностью Петр Мефодиевич написал на финском языке учебник «Диалектология ка­рельского языка» (издан в 1987 году, объем 128 стра­ниц), в котором на богатом материале раскрыл осо­бенности основных диалектов (включая людиковский) и, прежде всего, их морфологические различия. В 1988 году П. М. Зайков вернулся в Институт ЯЛИ.

ИССЛЕДОВАТЕЛИ ТОПОНИМИКИ

Долгое время сбором и изучением топонимики Ка­релии никто в Институте ЯЛИ не занимался. Интерес к ней пробудился позднее. Начало этой работе поло­жил в 1960-х годах аспирант Войтто Лескинен, но он успел только разработать программу сбора полевого материала и опубликовать несколько статей, так как ушел в журналистику. Продолжать начатое им дело взялась Нина Николаевна Мамонтова.

Нина Мамонтова родилась в Петрозаводске, по про­исхождению она людик, ибо ее родители, Анна Петров­на и Николай Константинович Мамонтовы, оба явля­ются уроженцами людиковской деревни Виданы на ре­ке Шуе. Окончив университет, Нина Николаевна не­сколько лет работала учителем русского языка и лите­ратуры в Гирвасе, затем секретарствовала в райкоме комсомола. За эти годы она почти забыла родной язык, но стоило ей вернуться в Петрозаводск и в 1970 году поступить на работу в сектор языкознания, как интерес к нему сразу ожил.

H. Н. Мамонтова на протяжении ряда лет собирала топонимику карел-ливвиков и одновременно на мате­риалах топонимии Олонецкого района писала кандидат­скую диссертацию, которая была в 1982 году издана отдельной книгой; в том же году состоялась и защита диссертации. Еще до этого Нина Мамонтова в соавтор­стве с Георгием Мартыновичем Кертом написала не­большую научно-популярную книжку «Загадки карель­ской топонимики», вышедшую в свет в 1976 году; вто­рое, исправленное и дополненное издание книжки по­явилось в 1982 году. Авторы рассказывают в ней о про­исхождении и значении таких известных названий Ка­релии, как Олонец, Кемь, Кивач, Кондопога, Ладога, Онего, Сорока, Сулажгора, Валаам и многие другие.

На широком поприще изучения топонимики Карелии у Нины Николаевны появилась в 1978 году коллега, Ирма Ивановна Муллонен. Ирма пришла в Институт ЯЛИ после окончания университета и сразу занялась сбором топонимики вепсского края. Таким образом, она пошла, можно сказать, по стопам своей матери, Марии Муллонен. Ирма много трудилась в поле и упор­но писала, поэтому неудивительно, что уже в 1985 году у нее была подготовлена кандидатская диссертация по вепсской топонимике. При работе над диссертацией по­мимо собственных материалов Ирма Ивановна исполь­зовала также материалы прионежско-вепсского фонда из топонимического архива Финляндии.

СОСТАВИТЕЛИ СЛОВАРЕЙ

Летом 1957 года, когда мы с женой впервые при­ехали в Петрозаводск, нашими добрыми опекунами бы­ли сотрудницы словарной группы Института ЯЛИ Анни Флинкман и Хельми Лехмус. В то время Институт еще располагался в старом здании на проспекте Урицко­го, 92. Как раз шла работа над русско-финским слова­рем. Кроме Флинкман и Лехмус в группу позднее во­шли еще Мартти Куусинен и Вера Оллыкайнен.

Анни Флинкман родилась 17 октября 1903 года в Петербурге. По окончании Гатчинского педагогическо­го училища (с преподаванием на финском языке) она семь лет учительствовала в начальной школе деревни Лепписаари Токсовского прихода, затем — год в дерев­не Румпели около Ропши. В 1931-1933 годах Анни училась (одновременно продолжая преподавать) в пед­институте имени Герцена. В 1933 году она переехала в Карелию вслед за мужем, Юхо Марттиненом, когда его перевели из Рябовского сельскохозяйственного учи­лища в Петрозаводскую высшую партийную школу в качестве преподавателя русского языка. В Петрозавод­ске Анни сначала работала учителем финского языка в финской школе, затем учительствовала в Лехте Тунгудского района. В 1940 году, когда был открыт Пет­розаводский университет, Анни Флинкман пригласили вести курс финского языка, хотя основной ее работой в то время оставалось преподавание финского языка в Петрозаводском педучилище. В 1949 году Флинкман перешла в Институт ЯЛИ для участия в составлении русско-финского словаря. Когда в 1961 году работа над рукописью словаря была завершена, Анни Флинкман вышла на пенсию. Тем не менее она долго еще продол­жала заниматься этим словарем, внося в него исправ­ления и дополнения для нового издания.

Хельми Лехмус родилась 6 октября 1906 года в Пе­тербурге, куда ее родители переехали из Финляндии. Здесь отец, Юхо Хямяляйнен, стал работать столяром-модельщиком на одном из литейных заводов. Хельми Хямяляйнен закончила Гатчинское педагогическое учи­лище, проработала год учительницей в деревне Мийккулайнены на берегу Ладоги, потом пошла учиться на финское отделение герценовского пединститута. В 1930 году она окончила институт и начала трудиться в Ленинграде: учителем финского языка в школе вто­рой ступени, преподавателем литературы на финском отделении Коммунистического университета, переводчи­ком финских передач Ленинградского радио. Эвакуиро­ванная во время войны в Иркутск, Хельми Лехмус пре­подавала там русский язык, а вернувшись в 1945 году в Петрозаводск, она выполняла разные работы: в Ин­ституте ЯЛИ занималась сначала изучением фольклора, но вскоре перешла на литературоведение, в 1949 году работала переводчицей в газете «Тотуус», год спустя по заданию республиканского Министерства просвеще­ния писала учебники на финском языке, затем опять преподавала финский язык в учительском институте. В конце концов она снова вернулась в Институт ЯЛИ, чтобы принять участие в составлении вышеупомянутого словаря. В 1963 году этот русско-финский словарь был издан. И Хельми Лехмус, пройдя весь свой длинный трудовой путь, вышла на пенсию.

Мартти Эсович Куусинен известен как опытный лек­сикограф и авторитетный университетский преподава­тель. Он родился 13 октября 1928 года в Ленинграде. Его отец, Эса Куусинен — сын Отто Вильгельмовича Куусинена. Первые пять классов Мартти окончил в Петрозаводске. Во время войны он находился в эва­куации в Башкирии, недалеко от Уфы. Вернувшись в 1945 году в Петрозаводск, Мартти за один год одолел учебную программу девятого и десятого классов. В 1946 году он был принят в Петрозаводский универси­тет на отделение русского языка и литературы, но в 1948 году перешел на финно-угорское отделение. В 1951 году Мартти Куусинен окончил университет и поступил в аспирантуру при Тартуском университете. Кандидатскую диссертацию на тему «Причастия в фин­ском языке» он защитил в Москве в 1954 году, глав­ным оппонентом на защите выступил профессор Васи­лий Лыткин. Затем начался первый академический «заход» Мартти Эсовича — работа над русско-финским словарем. Когда словарь был подготовлен к печати и в 1963 году издан, Куусинен перешел в университет преподавателем на только что созданное отделение финского языка и литературы. В 1966 году он получил звание доцента. Около пятнадцати лет проработал Мартти Эсович Куусинен в университете, заслужив ре­путацию аккуратного и требовательного, уважаемою студентами преподавателя.

Но прежнее увлечение словарной работой все же не прошло. В 1978 году М. Э. Куусинен возвратился в Институт ЯЛИ на должность старшего научного со­трудника. Первое задание, которое он получил, было со­ставление маленького, на 14 тысяч слов, финско-рус­ского словаря. Рукопись была готова уже в 1979 году» сам словарь вышел в свет в 1981 году.

В 1988 году вышел из печати «Учебный русско-фин­ский словарь глагольного управления». Мартти Кууси­нен составил этот 500-страничный словарь в соавторст­ве с Валентиной Сухановой-Тойкка, предназначая его в первую очередь для финнов, изучающих русский язык, и для русских, изучающих финский. При этом предполагается, что пользующиеся словарем уже знают азы русского языка.

Все 1980-е годы М. Э. Куусинен трудился над боль­шим русско-финским словарем, разумеется, на основе составленного им вместе с В. М. Оллыкайнен двадцать лет тому назад «Русско-финского словаря» на 61 000 заглавных слов. В новом, основательно обновленном, словаре число заглавных слов превысит 70 000. Особен­но много слов прибавится из области науки, фразеоло­гизмы тоже будут представлены значительно обильнее, чем в прежнем словаре. В этой работе вместе с Март­ти Эсовичем участвовали также его коллеги В. М. Ол­лыкайнен и Юлия Сюрьялайнен-Коппалева. Финская лексика выверялась в Финляндии, этим занимался глав­ным образом Матти Есканен в Йоэнсуу. Рукопись слова­ря подготовлена к печати и послана в издательство «Русский язык» в Москву.

Мартти Куусинен — прирожденный лексикограф. Во время нашей беседы, состоявшейся в 1987 году, я спро­сил его: «Что ты делаешь в противовес тяжелой сло­варной работе?» Мартти просто ответил: «В противовес я делаю словарь».

Вернувшись из университета в Институт ЯЛИ, Март­ти Куусинен еще много лет продолжал читать студен­там лекции по истории финского литературного языка и по исторической фонетике финского языка. И даже потом, отказавшись от преподавания, он еще рецензи­ровал тематически близкие ему как лексикографу сту­денческие дипломные работы.

Составление словарей настолько трудоемкое дело, что оно отнимает у Мартти Куусинена, в сущности, все время, и он не успевает читать финскую художествен­ную литературу в той мере, в какой хотелось бы. «Ни­чего не поделаешь, не успеваю», — смиренно констати­рует Мартти Эсович, явно довольный своей участью лексикографа.

Изданный в 1955 году финско-русский словарь свою службу сослужил. Назрела потребность в новом, более современном и полном словаре. В соответствии с заклю­ченным в 1965 году договором, финляндские лексико­графы Игорь Вахрос и Антти Щербаков в сотрудниче­стве с советскими языковедами Верой Оллыкайнен и Ирмой Сало из Института ЯЛИ в Петрозаводске и ре­дакторами издательства «Советская Энциклопедия» Елизаветой Нарбут и Нелли Семеновой в Москве, при­ступили к составлению большого «Финско-русского сло­варя». И вот в 1975 году словарь был издан объемом в 815 трехколонных страниц, на 82 000 заглавных слов. На В. Оллыкайнен и И. Сало была возложена забота о том, чтобы в словаре нашла максимально полное от­ражение лексика сложившегося в Советской Карелии финского языка. При объяснении финских слов авторы использовали встречающиеся в северно-русских говорах заимствования из прибалтийско-финских языков.

В секторе языкознания Института ЯЛИ начиная с 1964 года шла работа над словарем северно-ингер­манландских говоров. Материал для него собирали ингерманландки Вера Оллыкайнен и Берта Порро. Одна­ко в 1965 году работа прервалась: Оллыкайнен вошла в группу авторов большого финско-русского словаря, а Порро (ставшая вскоре Лайдинен — супругой истори­ка Арви Лайдинена) перешла работать корректором в финскую редакцию издательства «Прогресс». И толь­ко после того, как в 1975 году «Финско-русский словарь» вышел в свет, Вера Михайловна Оллыкайнен возобно­вила работу над ингерманландским словарем. Даже в одиночку она настолько успешно трудилась, что уже в 1980 году рукопись была готова к печати.

Этот труд является важным вкладом в изучение фин­ского языка, потому что в наших (финляндских) архи­вах северно-ингерманландские говоры представлены крайне скудно. Общий объем двухтомного словаря со­ставляет 880 машинописных страниц. Объяснения слов и примеры даются с переводами на русский язык, что доставило автору и редактору немалые трудности. Раз­деление словаря на два тома связано с тем, что один том отведен для лексики колтушского говора (в основ­ном это материалы записей и расшифровок, сделанных Б. А. Порро), другой — для лексики говора Вуоле или Волоярви, записанной В. М. Оллыкайнен. Каждый том содержит около 25 000 словарных карточек.

Вера Михайловна Оллыкайнен родилась 22 декабря 1919 года в деревне Вуолеярви (Волоярви) прихода Вуоле. У себя в деревне она закончила четыре класса финской школы. Деревня в то время была довольно большая, пятьдесят семь домов. Родители Веры были уроженцами Волоярви. Отец, Микко Оллыкайиен (год рождения 1884) всего полтора года ходил в школу, но, по мнению односельчан, вполне мог бы в силу своей одаренности выучиться на кого угодно; умер он в 1942 году. Мать Веры, Мари (девичья фамилия Раутанен, год рождения 1889), не умела ни читать, ни писать, но в совершенстве владела искусством слова. Вся ее речь была пересыпана пословицами, поговорка­ми, образными сравнениями. Мари могла, когда это бы­ло необходимо, например в эвакуации, изъясняться да­же по-русски, правда, с горем пополам. «Русская речь у мамы звучала так комично, что ее невозможно было слушать без смеха», — вспоминала Вера Михайловна. Зато мать оказалась прекрасной наставницей дочери, когда та принялась записывать слова родного говора. И позднее Вера Михайловна не раз жалела, что из-за своей занятости всякими словарными работами так ма­ло успела записать от матери. Мари Оллыкайиен умер­ла в 1961 году.

Больше всего Вера Михайловна сделала записей по говору Вуоле от Евы Тюни, жены дяди по матери. Ева была прямо-таки идеальным информатором для языко­веда. Она плохо владела русским языком и поэтому в свою речь редко добавляла русские слова. Несмотря на то, что родители Евы когда-то пришли в Волоярви из Финляндии, их дочь, родившаяся здесь в 1900 году, разговаривала, как считает Вера Оллыкайиен, на чис­том, совершенно незасоренном волоярвском говоре. После смерти Евы Тюни в 1977 году ее дочь Хильма, тоже превосходно владеющая местным говором, помо­гала своей двоюродной сестре Вере в доработке слова­ря. Весьма полезным обстоятельством явилось и то, что вычитку перепечатанного текста выполняла Лиля Кири­ну, мать которой родом из Колтуш. Но особенно раду­ет Веру Оллыкайиен, что ответственным редактором словаря стала ее давняя хорошая подруга Мария Муллонен.

Вера Оллыкайнен приехала в Петрозаводск из Хи­бин, где училась с пятого по десятый класс. В 1938 го­ду она начала изучать русский язык в Петрозаводском педагогическом институте, а в марте 1941 года пере­шла на финно-угорское отделение университета, но ус­пела поучиться всего несколько месяцев; когда нача­лась война, Вера пошла работать на Онежский трак­торный завод. Вместе с заводом эвакуировалась в Красноярск. Там она проработала до весны 1944 го­да. Узнав, что университет из Петрозаводска эвакуиро­вался в Сыктывкар, Вера Оллыкайнен поехала туда — и по пути даже встретилась со своей матерью. В Сык­тывкаре Вера закончила университет, вернулась в Пет­розаводск и получила направление на работу в редак­цию газеты «Тотуус». Затем поступила в аспирантуру и под руководством московского профессора Клары Майтинской подготовила исследование по финскому языку.

ПЕТРОЗАВОДСКИЕ ИСТОРИКИ

В других секторах Института ЯЛИ у меня тоже появилось немало знакомых. Так, во время моей первой поездки к тверским карелам в 1957 году мой спутник IO. С. Елисеев взял с собой в дорогу незадолго до это­го изданную в Петрозаводске книжку А. С. Жербина «Переселение карел в Россию в XVII веке», и мы с большим интересом читали ее. Позднее я познакомил­ся и с самим Алексеем Степановичем, уроженцем оло­нецкой деревни Нурмойла (Нурмолица). Здесь, в Нурмолице, родились и его отец, Степан Николаевич (год рождения 1902), и мать, Татьяна Никитична (1900). У Татьяны Никитичны было еще три сестры, и все они вышли замуж в свою деревню, за своих односельчан. У Степана и Татьяны было четыре сына, из которых живы трое.

Алексей Степанович Жербин родился 19 марта 1923 года. Первые четыре класса он закончил в Нурмолице, затем год ходил в «школу молодежи» в Олон­це, а когда в 1936 году семья переехала в Кемь, учился там с шестого по десятый класс. В 1937 году умер отец, и матери пришлось одной растить сыновей.

Началась вторая мировая война. Алексея из-за инва­лидности в армию не взяли, и, по совету известного ис­торика E. С. Гардина, он поступил в Петрозаводский университет, который вскоре был эвакуирован в Сык­тывкар. В августе 1944 года университет вернулся в Пет­розаводск. Преподавателями истории в то время рабо­тали И. И. Кяйвяряйнен и Я. А Балагуров (1904-1977). Яков Алексеевич Балагуров стал добрым настав­ником для многих историков Карелии, в том числе и для Алексея Степановича Жербина.

В 1946 году А. С. Жербин закончил университет и его приняли на должность младшего научного сотруд­ника в Институт языка, литературы и истории. Осенью 1948 года Алексей Степанович поступил в аспирантуру. Его научными руководителями стали ленинградские спе­циалисты по средневековью и истории прибалтийских стран историки И. И. Смирнов и И. П. Шаскольский. В январе 1952 года А. С. Жербин защитил кандидат­скую диссертацию по теме: «Переселение карел на рус­ские земли в первой половине и середине XVII века». Это исследование в 1956 году вышло в свет в сжатом виде отдельной книжкой под названием «Переселение карел в Россию в XVII в.».

В своих дальнейших исследованиях Алексей Степа­нович касался более поздних периодов и других тем. Например, в 1963 году в издательстве «Наука» вышла его монография о становлении рабочего класса Финлян­дии во второй половине XIX века, а в 1971 году в Пет­розаводске — монография о промышленных рабочих Ка­релии 1946-1958 годов. Заметен вклад А. С. Жербина и в коллективный труд «Карелы Карельской АССР», изданный в 1983 году; им написана, в частности, глава об истории карельской народности в XV — XIX веках.

Однако тема переселения карел в XVII веке про­должает интересовать А. С. Жербина, доказательством чего служит его доклад на Таллиннском симпозиуме скандинавистов в 1982 году, в котором проанализиро­ваны работы современных финляндских историков, ка­сающиеся проблемы исхода карел.

В 1962 году А. С. Жербин стал старшим научным сотрудником Института ЯЛ И, а в 1972 году сменил В. И. Машезерского на посту заведующего сектором ис­тории. В настоящее время в этом секторе работают око­ло десятка научных сотрудников, кандидатов историче­ских наук, и шесть лаборантов. Сотрудники сектора ве­дут работы по нескольким направлениям. Для финлянд­ских историков наибольший интерес представляет вы­полняемая в сотрудничестве с университетом Йоэнсуу подготовка к изданию документов по истории Карелии XVI — XVIII веков и, в первую очередь, писцовых книг («поземельных книг»). С финской стороны работой ру­ководит профессор университета Йоэнсуу историк Хейкки Киркинен.

Алексей Степанович Жербин известен в Финляндии как весьма основательный, строгий исследователь, и финские коллеги признают высокую научную ценность его трудов. Одно из доказательств признания заслуг А. С. Жербина — присвоение ему в 1979 году звания по­четного доктора университета Йоэнсуу.

Институтские и общественные дела на протяжении десятилетий настолько плотно заполняли жизнь Алек­сея Степановича, что совсем мало оставалось времени на занятия любимым делом — живописью. Сам Жербин считает, что, если бы не война, он, пожалуй, мог бы стать художником. Еще школьником Алексей два года заочно учился во Всесоюзной художественной школе имени Н. К. Крупской, но война прервала ученье. Одна­ко увлечение осталось. Алексей Степанович продолжа­ет заниматься живописью, особенно когда бывает на своей даче на берегу Шапшезера или в родной деревне Нурмолице , где обычно проводит часть отпуска.

В 1988 году А. С. Жербин вышел на пенсию, однако продолжает участвовать в научной и общественной жиз­ни института.

Научным сотрудником сектора истории многие годы был Юхо (Иван Иванович) Миеттинен, который хорошо известен у нас в Финляндии, особенно по 1964-1972 годам, когда он был заместителем министра куль­туры Карельской АССР.

Родился Юхо Миеттинен 20 февраля 1924 года в деревне Кимасозеро. Его отец, Юхо Соломонович, 1889 года рождения, был финном-саво из деревни Туусниеми. Совсем еще мальчишкой Юхо-отец оказался в Канаде, оттуда перебрался в США и поселился неда­леко от Лос-Анжелеса. Там он женился на девушке-финке Санни. Но в 1921 году жена утонула, и Юхо с двумя дочками вместе со многими финскими семьями переехал в 1922 году в Советскую Россию. Одна из до­чек, Айли, вскоре умерла, но вторая, Хейди, родившая­ся в 1907 году, прожила более шестидесяти лет и умерла в 1968 году. Выучившись на бухгалтера, она ра­ботала в Петрозаводске.

В Советской Карелии в 1920-х годах остро не хвата­ло учителей, и Юхо Миеттинена направили преподава­телем в Кимасозеро. Там он познакомился с Оуди (Ев­докией) Васильевной Валдаевой, и она стала его вто­рой женой. Оуди Валдаева родилась в 1903 году в де­ревне Лувозеро. Ее мать была уроженкой Костомукш­ской деревни Суоярви и приходится родственницей пи­сателю Яакко Ругоеву. В Кимасозере у супругов Миеттиненов родился сын, которому дали имя по отцу — Юхо (Иван). Второй из оставшихся в живых сыновей, Микко, родился в 1933 году в Петрозаводске, он стал инженером-электриком, живет в Кеми и работает на­чальником участка «Ондагэсстроя».

Юхо-отец из Кимасозера переехал в Петрозаводск и трудился на Соломенском лесозаводе. Но время от вре­мени его отправляли на партийную работу в разные районы Карелии и, в частности, в Кестеньгу и Тунгуду. Однажды зимой он в дороге сильно простудился, забо­лел и летом 1936 года умер.

Юхо-сын начал свое ученье в Тунгуде, однако уже со второго класса по восьмой учился в Соломенном. Во время войны мать вместе с двумя сыновьями была эва­куирована в Шангальский район Архангельской обла­сти. После войны Юхо работал в Сортавале электромон­тером и занимался в вечерней школе. В 1949-1951 го­дах И. И. Миеттинен учился в Петрозаводске в парт­школе, после чего был направлен на работу в Кале­вальский райком партии. Осенью 1952 года он посту­пил на организованные при партшколе курсы финно­язычных переводчиков и редакторов. По окончании кур­сов Миеттинен стал работать заведующим отделом про­паганды в редакции газеты «Тотуус». В 1957 году Миеттинена выбрали секретарем Кемского райкома партии. С 1961 по 1964 год он снова учился — теперь уже в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Там И. И. Миеттинен подготовил кандидатскую диссертацию о взаимоотношениях Финляндии и Советского Союза в послевоенный период.

После учебы Юхо Миеттинен был назначен замести­телем министра культуры КАССР, и эту должность он исполнял много лет. В 1972 году Юхо Иванович стал старшим научным сотрудником Института ЯЛИ и про­должил исследовательскую работу, которую начал в своей кандидатской диссертации.

Хочется добавить к биографии Юхо Миеттинена еще два важных, на мой взгляд, факта. Весной 1968 года он привез в Финляндию, по приглашению общества «Калевала», Шелтозерский вепсский народный хор. В этом хоре, насчитывавшем около двадцати исполни­телей, среди певиц оказалось несколько таких, которые при первой же встрече проявили себя бойкими собесед­ницами с четкой, ясной речью. Я высказал Юхо Миеттинену мысль, что рассказы этих женщин непременно надо записать для нашей фонотеки, и он согласился с моим предложением. Женщины тоже охотно согласи­лись побеседовать. И во время перерывов между вы­ступлениями мы, при участии наших языковедов — зна­токов вепсского языка, записали разных рассказов о традиционной вепсской культуре на целых 23 часа.

В 1972 году, когда мы с женой приехали в Каре­лию, нашим сопровождающим в поездке по деревням ругозерского края (Погост, Ондозеро и Тикша) был Юхо Миеттинен[7].

Немало потрудился на своем веку в филиале Академии наук и в Петрозаводском университете, а также и на высоких общественных постах Иосиф Иванович Сюкияйнен. Он родился 10 апреля 1900 года в деревне Суомен Вуйссакка прихода Хиетамяки. Иосифу, одному из двенадцати детей крестьянина-савакко, удалось в 1914 году поступить в Петербургское педагогическое училище. Закончив училище, он стал учителем, а когда ему исполнилось 19 лет, был избран заведующим шко­лой в Аннанмойсио, затем работал директором школы крестьянской молодежи в Стрельне, инспектором ленин­градского Пригородного районо.

Иосиф Сюкияйнен приехал в Карелию в 1933 году, через год после окончания вечернего отделения педаго­гического института имени Герцена. Здесь его трудовой путь был сплошным восхождением. Сначала он работал заместителем наркома по народному образованию, за­тем секретарем обкома партии, заместителем председа­теля Совнаркома и министром иностранных дел. И. И. Сюкияйнен руководил также открытым в 1949 го­ду в Петрозаводске Институтом Маркса — Энгельса — Ленина, который положил начало изданию на финском языке сочинений В. И. Ленина.

Научная деятельность И. И. Сюкияйнена была в зна­чительной степени посвящена таким важным этапам ис­тории Финляндии, как 1905-1907 и 1917-1920 годы. Свою кандидатскую диссертацию он написал по теме «Карельский вопрос во взаимоотношениях между Со­ветским Союзом и Финляндией в 1918-1920 гг.», его докторская диссертация «Революционные события 1917-1918 годов в Финляндии» была издана отдель­ной книгой в 1962 году. Защитив докторскую диссертацию Сюкияйнен перешел на преподавательскую рабо­ту в Петрозаводский университет.

Несмотря на то, что на большинстве постов Иосифу Ивановичу приходилось пользоваться русским языком, он никогда не забывал финского языка и родной ингер­манландской речи. Я убедился в этом И апреля 1966 го­да на вечере, устроенном в Петрозаводском университе­те в честь хельсинкских студентов, которые приехали со мной на полевую практику. Иосиф Сюкияйнен вместе со своей женой-эуремейкой, уроженкой деревни Тюрон Савотта, помогли мне в тот вечер уточнить некоторые ингерманландские слова и обороты.

Умер Иосиф Иванович Сюкияйнен в 1977 году.

Сын И. И. Сюкияйнена Рудольф — известный жур­налист. Часть года он живет в Москве, часть — в Пет­розаводске. В 1979 году Рудольф Иосифович опублико­вал в газете «Неувосто-Карьяла» цикл статей на тему «Горький и Суоми», которые в Финляндии были встре­чены с интересом. В сентябре 1979 года он с увлечени­ем рассказал нам с Хельми о том, что недавно обнару­жил в архиве Архангельского музея до сих пор неиз­вестные материалы о путешествиях Лённрота и Кастрена.

Одновременно с И. И. Сюкияйненым несколько де­сятилетий трудился в Карелии еще один историк ингер­манландского происхождения Иван Иванович Кяйвяряйнен. Юхо (Иван) Кяйвяряйнен родился 30 июня 1912 года в деревне Кяйвяря прихода Хиетамяки. Пер­вый раз он приехал в Карелию шестнадцатилетним в 1928 году — учителем в Селецкую школу Сегозерского района. В 1930-1934 годах Иван Кяйвяряйнен учил­ся в герценовском институте, затем два года препода­вал историю в Петрозаводском пединституте. В 1937 го­ду он продолжил учебу в аспирантуре Ленинградского университета при кафедре истории нового времени за­падных стран. В кандидатской работе он рассматривал движение финляндских активистов (так называемое «егерское движение») в годы первой мировой войны. Диссертация писалась долго, и только в 1943 году со­стоялась ее защита в Саратове, куда был эвакуирован Ленинградский университет. Ивану Ивановичу Кяйвяряйнену пришлось со своей семьей пережить начало блокады, а весной 1942 года их эвакуировали по ледо­вой дороге.

Из Саратова И. И. Кяйвяряйнена направили в Сык­тывкар, где находился в эвакуации Петрозаводский университет. Вскоре его избрали заведующим кафед­рой всеобщей истории. На этой должности он прорабо­тал 37 лет, вплоть до 1982 года, но и после того про­должал читать в университете лекции и руководить дип­ломными работами студентов. С 1947 по 1958 год он был еще и деканом историко-филологического факуль­тета. Немалый организаторский талант проявил Юхо Кяйвяряйнен, чтобы в Петрозаводском университете снова возобновилось преподавание финского языка.

В 1965 году И. И. Кяйвяряйнен защитил докторскую диссертацию «Международные отношения в Северной Европе в начале XIX столетия и присоединение Финлян­дии к России в 1809 году». На следующий год ему было присвоено звание профессора. Юхо Кяйвяряйнен лично познакомился со многими финляндскими учеными, так как принимал участие в финско-советских встречах ис­ториков, а также читал лекции в наших университетах.

В Петрозаводске работают и другие историки-ингерманландцы. Один из них — Арви Павлович Лайдинен (Лайтинен), родившийся 8 июля 1935 года. Окончив университет, он работал учителем в Ребольской школе. В 1964 году Арви Лайдинен поступил в аспирантуру, кандидатскую диссертацию на тему «Положение Фин­ляндии в составе шведского государства (вторая поло­вина XVIII века)» защитил в 1969 году. В 1972 году он выпустил книгу под названием «Очерки истории Фин­ляндии второй половины XVIII века». Ему принадле­жит также ряд статей и монографий: «Развитие капи­тализма в промышленности Финляндии (первая полови­на XIX в.)», «Социально-экономические реформы в Финляндии 1850-1870 годов» (1982) и «История аг­рарных взаимоотношений в Финляндии» (1986). Арви Лайдинен работает в секторе истории Института ЯЛИ и читает лекции в университете.

Профессор Петрозаводского университета, заведую­щий кафедрой всеобщей истории Лео Суни является сыном финна-ингерманландца, известного театрального деятеля Вальтера Суни. В университет Лео Вальтеро­вич пришел в 1981 году — после многолетней и продук­тивной работы в Институте ЯЛИ. Наиболее крупное его исследование, вышедшее в 1979 году, посвящено анализу общественно-политического развития Финлян­дии в 1850-1870 годах. Насколько мне известно, в Финляндии эта изданная на русском языке моногра­фия до сих пор даже не представлена читателям. Л. В. Суни рассматривает в ней, опираясь в значитель­ной мере на новые источники, многократно обсуждав­шийся вопрос: почему Финляндии была предоставлена возможность в течение длительного времени оставаться на особом положении — по сравнению с другими наро­дами России. По мнению Л. Суни, делалось это из стра­тегических соображений, поскольку Финляндия прикры­вала Россию от Швеции.

СПЕЦИАЛИСТ ПО ЛИТЕРАТУРЕ ФИНЛЯНДИИ

Из всех петрозаводских ученых у нас в Финляндии наибольшей известностью пользуется, несомненно, ли­тературовед, доктор Эйно Карху. Финн-ингерманландец по происхождению, он родился 27 ноября 1923 года в деревне Суомен Вуйссакка (Финско-Высоцкое) быв­шего прихода Хиетамяки. Деревня была небольшая — 27 домов. До Ленинграда — больше тридцати километ­ров. В деревне жили одни финны. Среди жителей были и пришлые люди — бывшие пастухи и плотники, кото­рые когда-то появились здесь в поисках заработка.

Отца звали Хенно (Генрих) Карху. Здесь же, в де­ревне, жили братья отца — Антти, Юнни и Осси. Стар­ший брат Адам, по-ингерманландски Аату, проживал в соседней деревне Райккосет, сестра отца вышла за­муж в деревню Рюёми.

Мать, Мари, была родом из Алакюля, что в 3-4 ки­лометрах от Суомен Вуйссакка, вернее из той ее части, в которую входили всего два дома и которая называ­лась деревней Руйла. В Алакюля жили три мамины сестры — вдовы со времен первой мировой войны, на которой погибли их мужья. В этой среде, где родствен­ные отношения еще сохраняли свою связующую силу и односельчане еще оставались добрыми, общительны­ми, в семье Мари и Хенно Карху выросли дети — сы­новья Аапо, Юхо, Алэ, Эйно и дочери — Катри и Лююти; теперь из них живы только Эйно, младший из братьев, и Лююти, родившаяся в 1929 году.

Дома говорили по-фински, тем более что мать и не умела говорить по-русски. Но отец вполне прилично владел русской речью, умел даже писать по-русски, так что, когда Эйно отправляли в магазин, находившийся в соседней деревне Венняйн Вуйссакка (Русско-Высоцкое), отец давал ему с собой листок с перечнем поку­пок, который следовало вручить продавцу. Русскому языку Хенно Карху выучился во время своих разъез­дов. Дело в том, что он не только занимался, как обык­новенные крестьяне, земледелием и держал нескольких коров, овец, кур и пару лошадей, но подрабатывал еще и тем, что был так называемым «телятником», то есть закупал скот, а мясо отвозил на продажу в Питер.

В те годы, когда Эйно Карху был еще совсем ма­леньким, жизнь в Ингерманландии стремительно воз­рождалась из состояния разрухи, которую причинили войны. Люди верили в успех НЭПа, и эта вера вдох­новляла их на труд, а также на активное участие в раз­нообразных культурных начинаниях и движениях. Но в конце 1920-х годов период НЭПа кончился, великие планы и надежды постепенно угасли. Начались труд­ные времена. Самым крупным переворотом в жизни крестьянства явились насильственная коллективизация, аресты и выселения.

Ближайшая школа, где обучение велось на финском языке, находилась в деревне Кяйвяря. Там же стояла построенная в середине XVIII века деревянная церковь прихода Хиетамяки. В Кяйвярскую школу Эйно ходил только один год.

В 1929 году по Финско-Высоцкому прокатилась пер­вая волна репрессий. Ее жертвами оказалась в числе прочих семья дяди по отцу. Следующая волна задела уже родной дом Эйно Карху. После того как в 1931 го­ду в деревне был образован колхоз, Хенно Карху был объявлен кулаком, и его вместе со всей семьей высла­ли на Кольский полуостров в Хибины. Там им пришлось жить в палатке.

Мать, жалея младшего сына, отправила его из Хи­бин обратно в родные места, в деревню Алакюля, на попечение старой бабушки и Мар-тети, вдовы маминого брата Пааво. В Алакюля Эйно стал учиться дальше, но, прожив здесь два года, затосковал по родителям и вер­нулся в Хибины. К тому времени семья Карху уже пе­ребралась в поселок Юкспор и жила в большой тесноте в кишащем клопами бараке.

В городе Хибины для сосланных ингерманландцев была открыта школа с преподаванием на финском язы­ке. Здесь Эйно учился полтора года, однако ходить в школу за семь километров, особенно зимой, оказалось для мальчика очень тяжело, и родители перевели сына в поселковую русскую школу, хотя Эйно почти совсем не умел говорить по-русски. «Первое время я был со­всем как немой, — вспоминал Эйно Карху. — Прошло три года, прежде чем я научился разговаривать и писать по-русски не хуже одноклассников; труднее всего мне да­вались шипящие звуки и орфография».

После «зимней войны» 1939-1940 годов была обра­зована Карело-Финская ССР, и проживавших на тер­ритории Кольского полуострова карел и финнов, в том числе ингерманландцев, переселили на земли новой рес­публики. Семья Карху была отправлена в Пудожский район, сначала в деревню Семеновскую, затем в Рим­ское. «Это была красивая деревня на берегу Онежско­го озера», — вспоминал Эйно Карху.

1940/41 учебный год Эйно провел в Повенецкой средней школе, где и закончил десятый класс. Жил он в школьном интернате, поскольку от Римского до Повенца путь неблизкий — более ста километров.

Закончив учебу, семнадцатилетний Эйно Карху по­ехал на родину: для получения паспорта ему понадо­билось свидетельство о рождении. Свое имя и дату рождения он нашел в церковных книгах прихода Хиетамяки, хранящихся в Ленинградском областном архиве.

Когда началась война, Эйно гостил у своей тети, ко­торая жила неподалеку от станции Тайцы. На малень­ком грузовом пароходе, битком набитом пассажирами, он добрался по Ладоге, Свири и далее по Онего до Римского. В середине августа всех финнов из Римского переселили на остров Заячий около Пиндушей, где их разместили в бараках.

Когда фронт стал подходить к Медвежьегорску, ро­дители Эйно Карху и жившие с ними сестры Катри и Лююти, так же, как и жена брата Аапо, взятого в «трудовую армию», были эвакуированы в Киргизию. Там их поселили в 35 километрах от столицы респуб­лики, в совхозном поселке. Впереди была зима; они су­мели пережить ее, меняя на хлеб свою одежду. В 1943 году умер отец, здоровье которого было подо­рвано еще в Хибинах. В следующем году умерла мать, которая была на десять лет моложе отца.

6 сентября 1941 года Эйно Карху явился в Мед­вежьегорский военкомат. Его тут же зачислили в ар­мию. Он прошел ускоренные курсы санинструкторов и был направлен на Свирский участок фронта. Там ему пришлось испытать немало страшных минут, так как в его обязанности входило оказание помощи раненым. Но к финнам и карелам на фронте относились с недо­верием, их отправляли в «трудовую армию». Так Эйно попал в Вологодско-Костромской край, где и прослужил на аэродромных работах почти до конца войны.

Из армии Эйно Карху демобилизовался в конце 1945 года и поехал в Киргизию, так как еще весной 1944 года получил известие о том, что его родные жи­вут там. Но родители уже умерли. И он приехал в Сор­тавалу. Осенью 1946 года Эйно Карху поступил на рус­ское филологическое отделение Петрозаводского уни­верситета. Послевоенные студенты были очень разно­шерстны и разновозрастны. Из школьного запаса зна­ний многое уже подзабылось за годы войны, и с право­писанием у многих было неладно. Поэтому к вступи­тельным экзаменам прибавился еще диктант. Эйно Генрихович рассказал со смехом, что лучшими знато­ками русского правописания оказались два финских парня, одним из которых был он.

1946/47 учебный год был для Эйно Карху нелегким. Студентам полагалась по хлебным карточкам норма третьей категории, и они, в сущности, жили впроголодь. Когда Эйно приезжал в Сортавалу к сестре, Катри пла­кала, увидев исхудавшего брата. В 1947 году положение немного улучшилось, потому что ему удалось, одновре­менно с учебой, устроиться преподавателем в ремеслен­ное училище, и он стал получать продуктовые карточки более высокой категории. Весной этого же года для Эйно Карху нашлась еще работа — он взялся перево­дить на русский язык военную повесть Антти Тимонена «От Карелии до Карпат». Редактировал перевод извест­ный писатель Михаил Зощенко. И повесть была опуб­ликована в журнале «На рубеже», а затем вышла от­дельной книгой.

В 1947 году в университете открылось финно-угор­ское отделение, и Эйно Карху перевелся на это отделе­ние. На курсе было всего три студента. Кафедрой ру­ководил приезжавший из Ленинграда видный языко­вед профессор Д. В. Бубрих. Уже тогда Эйно Карху начал интересоваться литературой Финляндии, но и лек­ции Бубриха он тоже слушал с большим удовольстви­ем, так как профессор был хорошим лектором. Особен­но заполнился ему цикл лекций об истории финно­угроведения.

Весна 1950 года для Эйно Карху оказалась исклю­чительно продуктивной. Декан факультета Иваи Ивано­вич Кяйвяряйнен пришел к мысли, что его земляк Эйно Карху в текущем году, то есть на год раньше срока, может завершить свою учебу. И Эйно за два месяца сдал десяток экзаменов и зачетов, а также написал дипломную работу о творчестве Алексиса Киви, кото­рую, кстати, опубликовал затем в качестве послесловия к своему же переводу романа «Семеро братьев».

Осенью того же 1950 года Эйно Генрихович Карху поступил в аспирантуру и начал работать над канди­датской диссертацией по финляндской литературе 1840-х годов и по карело-фиискому эпосу «Калевала». Защита диссертации на тему «Из истории финляндской литературы и журналистики 40-х годов XIX в.» состо­ялась в 1956 году. В 1965 году Э. Г. Карху стал докто­ром филологических наук. Почти тридцать лет, с 1960 по 1988 год, он бессменно руководил сектором литера­туры в Институте ЯЛИ, а затем ушел с должности за­ведующего, чтобы более сосредоточенно продолжать свои исследования.

Число опубликованных научных работ Эйно Генри­ховича весьма велико: десяток монографий и около двухсот статей. Его первая крупная монография «Фин­ляндская литература и Россия. 1800-1850» была подго­товлена к печати в 1958 году, но вышла в свет только в 1962. За нею последовала «Финляндская литература и Россия. 1850-1900», изданная в 1964 году. Эти иссле­дования подготовили почву для появления книги «Фин­ская литература о рунопевцах XIX века», которая бы­ла издана в 1979 году на финском языке в Финляндии. В 1972 году вышли на русском, а в следующем году на финском языке «Очерки финской литературы начала XX века». Все эти работы, составившие — в финском варианте — три тома общим объемом 1275 страниц, по­казывают, насколько глубоко автор изучил и прочувст­вовал финско- и шведскоязычную литературу Финлян­дии, и не только литературу, но и всю культу­ру в целом, и понял, какое значение она имеет в об­ществе.

«Очерки финской литературы начала XX в.» вызвали самый живой отклик в Финляндии. Сам автор, ознако­мившись с критикой, которой удостоились «Очерки», выразил свое удовлетворение тем, что его работа была принята в Финляндии как серьезное научное исследова­ние, а не как пропаганда. Например, Кай Лайтинен в своей рецензии писал: «Труд Эйно Карху представля­ет собой один из самых фундаментальных обзоров на­шей древнейшей литературы, какие только существуют на всех великих языках мира. Его значение как источ­ника и как справочника трудно переоценить. Эта серь­езная, насыщенная обширной информацией монография вполне заслуживает того, чтобы ее основательно про­читали и проштудировали также у нас, в Финляндии, несмотря на некоторые, отличающиеся от наших взгля­дов, воззрения и подчеркнутые высказывания, хотя, с другой стороны, даже именно ради них. Слишком редко мы имеем возможность увидеть нашу литературу в зеркале компетентного и понимающего зарубежного исследователя».

Наряду с вышеупомянутым фундаментальным тру­дом Э. Г. Карху выпустил в 1976 году монографию «Достоевский и финская литература», которая через год вышла также в переводе на финский. Но приходится сожалеть, что до сих пор не существует финского изда­ния труда Э. Г. Карху о лирической поэзии Финляндии XX века, изданного в 1984 году на русском языке.

В 1980-е годы Эйно Карху работал над книгой по истории финской литературы с начала XX века до на­стоящего времени. Поскольку исследование предназна­чено для русского читателя, который имеет весьма смут­ное понятие о стране Суоми, авторское введение дает читателю основные сведения по истории Финляндии, разъясняет, каким было финское общество в начале века, какие огромные перемены произошли в нем (в том числе и в международном плане), как развива­лось национальное самосознание финского народа. Ос­новная часть книги состоит из трех разделов: первый посвящен литературе до 1918 года, второй — литерату­ре периода между мировыми войнами, третий — после­военной литературе.

Теперь Эйно Карху приступил к новой большой ра­боте. Сектор литературы Института ЯЛИ сейчас тру­дится над фундаментальной трехтомной историей ли­тературы Советской Карелии. Первый том — о народ­ном устно-поэтическом творчестве — пишет Эйно Карху. Второй том — о финноязычной литературе Карелии — готовит Элли Аалто. В третьем томе рассматривается литература на русском языке. Этой коллективной рабо­той руководит Юрий Дюжев.

По карело-финскому фольклору существует обшир­ная литература. Одних только публикаций рун имеется огромное количество. Исследователю приходится осу­ществлять строгий отбор произведений, ограничиваться творчеством лишь нескольких исполнителей, таких, на­пример, как Архиппа Перттунен и Ларин Параске, и таким собирателем, как Лённрот, личность которого давно, кстати, привлекает Карху. В отношении иссле­дователей тоже необходим отбор.

Э. Г. Карху особенно интересует теоретический ас­пект фольклористики. Он прочитал множество исследо­ваний, написанных на разных языках: не говоря уже о финско- и русскоязычных изданиях, Карху без труда читает также работы на шведском, немецком и англий­ском языках.

Э. Г. Карху всегда поддерживал финноязычную ли­тературу, развивающуюся в Советской Карелии. Такое отношение проявляется в книгах «Очерки истории со­ветской литературы Карелии» (Петрозаводск, 1969) и «В краю Калевалы» (Москва, 1974). Последняя входит в серию «Литературная карта РСФСР», выпускаемую издательством «Современник». Эйно Карху является и автором предисловий к книгам многих писателей Каре­лии, а также многочисленных статей, эссе и рецен­зий.

Эйно Карху по праву считается лучшим в Советском Союзе знатоком финляндской литературы. Этот автори­тет доставляет ему много дополнительной работы. Так, он участвовал в редактировании 10-томного издания «Библиотека финской литературы», первый том которой («Красная линия» Кианто и три рассказа М. Лассила) вышел в свет в 1979 году.

Много лет назад Карху внес предложение издать в оригиналах, то есть на финском языке, антологию поэ­зии Финляндии.[8] Но лишь недавно издательство «Каре­лия» вспомнило об этой идее и предложило Карху осу­ществить ее

Рассказ о литературной деятельности Эйно Карху не будет полным, если не сказать о его переводческой ра­боте. Он перевел на русский язык, например, кроме упоминавшейся книги «Семеро братьев» Алексиса Киви, произведения Хельви Хямяляйнен, Вяйне Катая и Майю Лассила, а также произведения некоторых финноязыч­ных писателей Карелии. Особенно трудным оказался перевод «Семерых братьев». Но сила воли помогла ему довести работу до конца еще в студенческие годы. Пе­ревод вышел в свет в 1951 году, а через десять лет в Ленинграде появилось его повторное, исправленное издание.

Мысли о переводческом труде до сих пор не покида­ют Эйно Карху. Он признался мне, что очень хочет пе­ревести роман Линнанкоски «Беженцы». Значение это­го романа Карху всесторонне раскрыл в своей «Исто­рии финской литературы». По его словам, «Беженцы» были читаны и перечитаны им много раз во время ра­боты над «Историей». «У меня часто бывает так, — го­ворил Эйно Карху, — что книга, которую я прочитал в молодости и которую потом снова беру в руки, силь­но разочаровывает меня. Но в «Беженцах» Линнанкос­ки я не разочаровался. Это хороший роман, он написан крепкой рукой».

Беседы с Эйно Карху показывают, насколько осно­вательно знает он финскую литературу. Вообще-то он разборчивый читатель, но ведь и времени не хватит про­читать все, что есть. Из наших современных писателей Карху особенно высоко ценит Вяйнё Линна. И как ли­тературовед он прямо заявляет: «Эпический повество­ватель, творец широких полотен общественной жизни Линна в значительной мере развил финский роман; су­дя по всему, в истории финской литературы Линна прочно занял свое место, интерес к его творчеству бу­дет расти, причем не только в Финляндии, но и в дру­гих странах».

Начиная с 1974 года Эйно Карху много раз бывал в Финляндии. Он с утра до вечера прилежно сидиг в библиотеках, чаще всего в библиотеке Общества Фин­ской Литературы. Однако несмотря на стремление как можно продуктивнее использовать время, он, разумеет­ся, встречается со своими коллегами и друзьями, даже журналистам дает интервью.

Спокойный, умный, эрудированный, Эйно Генрихо­вич Карху достойно олицетворяет ту научную работу, которая выполняется в Советской Карелии — деловито, корректно, надежно.

ДРУГИЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДЫ

Олег Мишин (Армас Хийри) известен как литерату­ровед, переводчик и поэт. Родился он 15 февраля 1935 года в деревне Пиени Аутио в южном Приладожье. Его мать, Мария Павловна Пенттинен, родилась в деревне Хювиля Маркковского прихода. Армас рано остался без отца, а мать поныне живет у сына в Пет­розаводске. Здесь в августе 1987 года я записывал на магнитофон рассказ этой добросердечной, много в жиз­ни повидавшей старой женщины.

В августе 1941 года шестилетний Армас поднялся вместе с матерью и другими эвакуируемыми в поезд на станции Мга. Дорога была тяжелая, поезд бомбили, по­гибло много людей. Только в начале зимы добрались до места назначения — деревни Усть-Заостровск на берегу Иртыша. Местные дети подружились с детьми эвакуи­рованных, и Армас вместе со всеми ходил в школу. В 1945 году Мишины переехали в город Омск, где Ма­рия пошла работать в литейный цех. Армас продолжал ходить в школу, разумеется русскую. В этих условиях мальчик стал забывать родной язык, потому что кругом разговаривали только по-русски, а матери не хватало времени подолгу общаться с сыном.

В 1949 году Мишины смогли наконец выехать из Омска, но только не на родину, под Ленинград, а в Ка­релию. В Петрозаводске Мария не нашла себе работы, и они поехали на восточный берег Онежского озера, в Шалу. Здесь мать устроилась на лесозавод. Армас по­ступил учиться в Пудожское педучилище. Он вспоми­нал, что в педучилище работали несколько хороших преподавателей, которых война привела туда из раз­ных концов страны. Пудожский район весь населен рус­скими, поэтому память о финском языке у Армаса поч­ти совсем угасла.

В педучилище Армас познакомился с будущей своей спутницей жизни, Ольгой Леонтьевой, вешкельской ка­релкой.

Из Пудожа Армас Мишин вместе с семьей переехал в Петрозаводск. Здесь он пять лет учился в педагогиче­ском институте, изучал литературу и историю. В 1959 го­ду, закончив институт, стал работать в вечерней школе рабочей молодежи. С 1965 года Мишин, продолжая ра­ботать в школе, начал всерьез изучать финский язык в университете. Здесь он встретился в 1967 году с Эйно Карху, который тогда уже был признанным литературо­ведом. Карху, конечно, были известны книжки стихов Мишина, вышедшие на русском языке: «В дорогу» (1961), «Голубая улица» (1962), «Бессонница» (1966). Приметил Карху и страстное желание Армаса восстано­вить язык своего детства — родной финский язык, что­бы через него познакомиться с литературой Финляндии. Армас может быть благодарен Эйно Карху за то, что стал научным сотрудником и аспирантом Института ЯЛИ. В 1971 году кандидатская диссертация Мишина «Поэты левой группы «Клин» («Киила») и их роль в развитии прогрессивной финской поэзии» была гото­ва. Для этого исследования необходимо было знать не только финскую поэзию, но и творчество шведскоязычных поэтов Финляндии, и Армас с присущим ему упор­ством выучил шведский язык, чтобы прочитать стихи в подлинниках. Шведскоязычная литература Финлян­дии заинтересовала его еще и потому, что аналогичная проблема сохранения языка национального меньшинст­ва существует и в Карелии.

Органичную часть деятельности Армаса Мишина составляет устная народная поэзия как объект изуче­ния, популяризации и перевода. В середине 1980-х го­дов в связи с юбилеем «Калевалы» он в течение двух лет каждый месяц выступал по Петрозаводскому теле­видению с беседами «Читаем «Калевалу»», при разра­ботке которых опирался главным образом на исследо­вания Вяйне Кауконена. Этот цикл бесед, посвященный истории возникновения эпоса, Мишин переработал в книжку «Путь в «Калевалу»» (1988); кроме того на эту же тему он написал статью для многотиражного из­дания «Альманах библиофила» (1985, № 19). В 1986 го­ду Финский драматический театр поставил рассчитан­ный на юных зрителей спектакль по пьесе А. Мишина «Стрела Похьетар» по мотивам «Калевалы». На этой же основе он составил для юных читателей книгу «Сампо» (1987).

Внимание Мишина давно привлекала Ларин Параске. Он писал о ней в своих статьях, опубликованных, в частности, в газете «Литературная Россия». В 1986 го­ду Мишин составил книгу «Тростниковая свирель», в ко­торую вошли избранные руны этой замечательной ин­германландской народной поэтессы с переводами на русский язык. В августе 1987 года, беседуя со мной, Армас заговорил о работе над книгой и рассказал, с ка­ким огромным увлечением он переводил стихи, но теперь, когда он перечитывает свои переводы, далеко не все они его удовлетворяют. Ему хотелось бы кое-что в них выправить, да и не мешало бы еще добавить мно­го других рун. Предисловие к книге написано с боль­шим знанием дела и теплым сочувствием к трудной судьбе Ларин Параске.

Много полезного сделал Мишин в области перевода финской поэзии на русский язык — как собственными переводами, так и критическим анализом работ дру­гих переводчиков. В этой связи нельзя не упомянуть о его участии в издании рун, записанных от рунопевцев рода Перттуненов, отдельной книгой «Рода нашего напевы» (1985), а также о переводах большого коли­чества стихов своего друга Тайсто Сумманена (см., на­пример, сборник «Зарубки», 1986).

Вполне естественно, что Армаса Мишина, литерату­роведа и переводчика, волнует теория перевода. На ос­нове собственного многолетнего опыта он написал ра­боту о проблемах перевода с финского на русский язык, в первой части которой рассматривает поэзию, а во вто­рой — прозу.

Ни научная, ни переводческая деятельность Армаса Мишина не смогла загасить его поэтический дар. Он выпустил более десятка сборников стихов. Большинст­во изданы на русском языке, но уже в 1970-х годах ста­ли появляться стихи и на финском. В 1976 году увидел свет первый сборник стихов Армаса Хийри (Мишина) на финском языке «Мое окно смотрит в мир», в заклю­чительной части которого представлены и его русско­язычные стихи, переведенные на финский В. Левянен, Я. Ругоевым и Т. Сумманеном. Спустя четыре года вы­шла следующая книжка — «Корни в космосе», а в 1986 году — «Ласточки моей деревни».

Поэтический мир Армаса Мишина-Хийри очень ши­рок даже в географическом смысле. Он простирается от Карелии и Ингерманландии до сибирских степей и Кав­казских гор. Поэта вдохновляли и природа, и общество, однако, как он сам заявил мне, его «больше всего ин­тересуют вопросы человеческого бытия с точки зрения экзистенциализма, смерть и для чего человек живет». А затем продолжил: «Если тебе хочется узнать, кто из русских поэтов мне наиболее дорог и сильнее других вдохновляет меня, то это мастер трагической лирики Евгений Баратынский и глубокий философ-поэт Федор Тютчев».

Армас Мишин принимает активное участие в работе Союза писателей Карелии, в который он был принят в 1964 году. В 1985-1988 годах он работал заместите­лем председателя правления СП Карелии, в настоящее время является председателем.

Майя Пахомова работала в Институте ЯЛИ с 1956 по 1983 год, однако до сих пор в меру сил и здоровья занимается литературоведением. Училась она сначала в Петрозаводском университете, затем в Институте ми­ровой литературы в Москве.

Родовые корни Майи Пахомовой тянутся из самого южного уголка территории людиков Кууярви Михайлов­ского сельсовета Олонецкого района. Там, в деревне Йоэнсуу (Устье), она родилась 31 июля 1926 года.

Основным объектом своих исследований Майя Пахо­мова избрала прозаическое творчество писателей. Каре­лии, пишущих как на русском, так и на финском язы­ках. Раскрытию карельской тематики в советской лите­ратуре посвящены ее монографии «Пришвин и Каре­лия» (1960), «M. М. Пришвин» (1970), «Карелия в творчестве советских писателей» (1974). Обстоятель­но и разносторонне анализирует М. Пахомова так на­зываемые «молодые литературы» целого ряда финно­язычных народов СССР (мордовскую, марийскую, уд­муртскую и коми) в работе «Эпос молодых литератур» (1977). Особо следует отметить актуальные теоретиче­ские изыскания исследовательницы в монографии «По­иски жанра и стиля в современной прозе Карелии» (1981).

Во время нашей встречи в 1979 году мне как-то и в голову не пришло, а Майя Пахомова сочла неудобным напомнить, что именно ее отец, Федор Абрамович Па­хомов (родился 3 февраля 1899 года), оказался очень знающим информатором, рассказы которого моя жена записывала в августе 1958 года в Петрозаводске. Луч­шие записанные от него тексты опубликованы мной в 1967 году в «Хрестоматии по близкородственным язы­кам», где они занимают более десятка страниц.

ЭНТУЗИАСТ ФОЛЬКЛОРИСТИКИ

В Институте ЯЛИ Карельского филиала АН СССР изучают помимо языка, литературы и истории также традиционную культуру карельского, вепсского и рус­ского населения республики.

Виктора Яковлевича Евсеева можно по праву на­звать Нестором фольклористики в Советской Карелии. С этим темпераментным, оригинально мыслящим уче­ным я встречался почти каждый раз, когда приезжал в Карелию, но наши встречи происходили только в Пет­розаводске, потому что совместных поездок по карель­ским деревням мы не совершали.

Виктор Евсеев родился 13 июля 1910 года в деревне Ехкиля Суоярвской волости Финляндии. Его мать, Дарья Кокко, была родом из этой деревни. Отец, Яакко, ушел в Петрозаводск на строительство железной доро­ги, и тогда семья переселилась в его родную деревню Вохтозеро, по другую сторону границы. Бабушка, у ко­торой они стали жить, была хорошей сказочницей и певуньей. Она умерла, когда мальчик учился в пятом классе одной из петрозаводских школ, но бабушкины рассказы и песни пробудили в душе Виктора живой ин­терес к устной народной поэзии.

В 1917 году семья переехала в Петрозаводск — в то время он был маленьким провинциальным городком, население которого было почти сплошь русским. Викто­ру пришлось пойти в русскую школу, где учиться ему, не говорившему по-русски, было вначале нелегко. Меж­ду прочим, в квартире Евсеевых, в детской комнате, приехав в Карелию, жил некоторое время Эдвард Гюллинг. И затем, когда Гюллинги получили свою собствен­ную квартиру, в которой жил до революции олонецкий губернатор, они часто навещали семью Евсеевых.

Виктор уже в детстве прислушивался к горячим спо­рам, которые велись у них дома о том, каким должен быть письменный язык в Карелии. Отец признавал та­ковым финский язык, которым хорошо владел. Дядя же отстаивал карельский язык, при этом ссылался на опыт других народов Советской России, которые либо уже имели свои письменные языки, либо только создавали их. «Свои письменные языки есть у мордвы и других народов, почему же нам не иметь?» — горячился он. Вто­рым языком в Карелии, по мнению дяди, должен быть русский. Страстным защитником карельского языка ока­зался также известный собиратель карельского фольк­лора Ристо Богданов. Учитель Куджиев энергично от­стаивал идею перехода на русский язык. Эдвард Гюллинг, в свою очередь, полагал, что в Карелии вполне можно использовать финский литературный язык, но наряду с ним могут существовать местные говоры и ди­алекты карельского языка.

Виктор Евсеев — сторонник компромисса: финский ли­тературный язык следует немного «облегчить», прибли­зив к карельскому языку. Вообще, вопрос о литератур­ном языке весьма актуален в Советской Карелии до сих пор.

В 1927 году Виктор Евсеев поступил в Ленинград­ский университет. Летом 1930 года он принимал участие в работе экспедиции Д. В. Бубриха, и ему посчастливи­лось тогда же «найти» в Видлице Екатерину Гаврилову: кстати, я тоже записывал эту известную исполнительни­цу народных песен и знатока культурного наследия во время моих поездок в 1957 и 1968 годах.

В 1930 году, когда в Петрозаводске был образован Карельский комплексный научно-исследовательский ин­ститут, руководителем которого стал Э. Гюллинг, Вик­тор Яковлевич Евсеев был принят на работу в отдел эт­нографии и языкознания. В 1934 году он организовал экспедицию в Ухту и Вокнаволок с группой студентов. Одна из студенток, Палата Куйкка, стала впоследствии его женой. Они вместе опрашивали известную скази­тельницу Мари Ремшу, родившуюся в 1861 году в де­ревне Кивиярви, в семье Онтро Марттинена. После это­го Мари Ремшу много раз приезжала в Петрозаводск, где Евсеевы имели возможность более спокойно рабо­тать с нею, записывать сказки и руны. В 1945 году Палага Куйкка-Евсеева выпустила в свет небольшой сбор­ник избранных сказок Мари Ремшу, все тексты записа­ны на чистом вокнаволокском диалекте. Палата Куйкка записала также немало рун, особенно от ухтинских рунопевцев.

Виктор Яковлевич Евсеев занимался собирательской работой на протяжении четырех десятилетий. Его рабо­чее поле охватывало почти всю Карелию — от Кестеньги до Видлицы, от тулмозерских деревень до сямозерских. Он нашел много новых замечательных рунопевцев и сказителей, чье творчество ранее не было извест­но науке. Евсеев постоянно подчеркивал значение по­левой работы для настоящего исследователя: «Молодые слишком торопятся стать учеными, им необходима еще и полевая практика».

В 1950 году В. Я. Евсеев издал сборник «Карельские эпические песни». В нем представлены эпические руны, записанные, в основном, составителем в 1930-1940-х годах от разных исполнителей из разных районов Каре­лии. Особую ценность этому сборнику придают тексты рун, бытующих среди карел-ливвиков.

Самая крупная работа Виктора Яковлевича Евсее­ва — «Исторические основы карело-финского эпоса» опубликована в двух книгах: 1-я книга вышла в свет в 1957 году, 2-я — в 1960. В этом исследовании карель­ские эпические песни сравниваются, в частности, с поэ­зией вепсского, ижорского, эстонского, саамского, мор­довского и коми народов. Позднее (например, в работе «Карельский фольклор в историческом освещении», 1968) Виктор Евсеев рассматривает особенности взаи­мовлияния между карело-финским и русским фолькло­ром.

Деятельность Евсеева простиралась и далеко за пре­делы Карелии — до Мордовской и Марийской респуб­лик. Карельский ученый руководил аспирантами по уст­ному поэтическому творчеству, читал лекции.

Много труда затратил Евсеев на подготовку изда­ния «Руны карельского народа». Для него он отбирал лучшее из накопившегося за период с 1927 по 1973 год в петрозаводских и отчасти в эстонских архивах и фоно­теках материала. Первый том этой серии вышел в 1976 году в Тарту под названием «Эпические руны Калевальской тематики» объемом в 360 страниц. В 1980 году вышел там же, в Тарту, второй том «Про­чие эпические руны. Исторические песни». В следующих томах предполагалось издать свадебные песни, загово­ры и заклинания, детские песни и лирическую поэзию, однако теперь, после смерти составителя, уже нет уве­ренности, что этот план будет полностью осуществлен.

Виктор Яковлевич Евсеев был неутомимым труже­ником. Работал он обычно у себя дома. Его маленький кабинет выглядел весьма внушительно: всюду книги, рукописи, разные бумаги. Все это располагалось, на­верное, в каком-то порядке, хотя постороннему челове­ку непросто было понять его смысл. Евсеев охотно рас­сказывал о своих работах, как завершенных, так и не­законченных, о замыслах на будущее. О некоторых же событиях «трудного времени» он предпочитал молчать.

Последняя моя встреча с Виктором Евсеевым про­изошла во время конференции, организованной в Пет­розаводске в связи со 150-летием «Калевалы» в начале 1985 года. Как всегда, он был полон задора и энергии, но в конце следующего года я получил из Петрозавод­ска весть, что Виктор Яковлевич Евсеев скончался 12 декабря 1986 года.

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ИНГЕРМАНЛАНДСКОГО ФОЛЬКЛОРА

Из петрозаводских фольклористов устной поэзией ингерманландцев наиболее продуктивно занимался Эйно Киуру. Он хорошо известен у нас в Финляндии, лично знаком со многими исследователями ингерман­ландского и карельского фольклора.

Киуру был моим сопровождающим, когда я путеше­ствовал по карельским деревням, и благодаря его за­ботам моя полевая работа шла в соответствии с пла­ном. Эйно Киуру — человек скромный, не желает рас­хваливать себя и рекламировать свои работы, но, наде­юсь, он не обидится, если я немного расскажу о его корнях и о том, как он стал ученым.

Родился Эйно Семенович Киуру 18 января 1929 го­да в деревне Ала-Пукеро (Нижнее Пугарево), что вхо­дила в ингерманландский приход Ряяпювя (Рябове). Его отец, Симо (Семен) Киуру, родился в 1892 году в соседней деревне Юля-Кяссюля (Кясселево). Посколь­ку деда звали Антти, его внука Эйно называли «сыном Киурун-Антин-Симо». Мать, Сусанна Хямяляйнен, ро­дившаяся в 1898 году в той же деревне Кясселево, пер­вый раз вышла замуж в деревню Пукеро, но первого ее мужа, который тоже носил фамилию Киуру, взяли на «германскую войну» и там он погиб.

Родители Эйно Киуру были крестьянами, они дер­жали лошадь и две-три коровы. В 1930 году в деревне был образован колхоз, но отец не захотел вступать в него. Скот заставили сдать, и отец, чтобы прокормить семью, пошел работать разнорабочим в город. Осенью 1937 года отца арестовали. Еще в 1931 году были со­сланы в Хибины семьи раскулаченных, но теперь аре­стовали и остальных мужчин деревни. Сначала отца держали в ленинградских тюрьмах, а затем вынесли приговор — 10 лет заключения.

В тот год, когда арестовали отца, Эйно начал хо­дить в школу в село Румпали (Румболово) в трех ки­лометрах от дома. В то время в Румпали действовали две церкви — лютеранская и православная (русская). Из школьных учителей Эйно запомнились Ханна Хусу и директор школы Юхо Хусу. Последний был арестован во время празднования двадцатой годовщины Октябрь­ской революции. Тогда вообще многих арестовывали.

Учебники в начале учебного года оставались еще финноязычными, но потом их изъяли якобы на провер­ку, так как в них будто бы обнаружились опечатки. Из всех учебных пособий осталась только разрезная азбу­ка.

В начале 1938 года обучение на финском языке бы­ло прекращено несмотря на то, что ученики вообще не умели говорить по-русски.

Потом возникла необходимость ликвидации дере­вень Пукеро и Кяссюля в связи с расширением здесь артиллерийского полигона. Сусанне Кнуру со своими детьми пришлось переселиться в поселок Бернгардов­ну, неподалеку от города Всеволожска. Там в русской школе Эйно окончил 3 и 4 классы. В первую военную зиму 1941/42 года школа не работала, а в марте семья Кнуру была вывезена в Сибирь. Там Эйно окончил 5 — 7 классы. Сам путь в эвакуацию оказался очень длинным, более 4000 километров, и долгим — времени на дорогу ушло более месяца.

«Из дому отправились 26 марта 1942 года, — вспоми­нает Кнуру. — Ледовая дорога выходила на Ладогу от Ириновки — на этом месте теперь поставлен памятный знак — и заканчивалась поблизости от станции Кабона. Из Кабоны нас повезли в «теплушках» через Тихвин, Пермь и Уфу. Затем мы пересекли Урал и доехали до города Ачинска на берегу Чулыма, одного из прито­ков Оби. Однако в Ачинске нас не оставили, а на теле­гах повезли за тридцать километров к северу от города, в старинную русскую деревню Симоновку, расположен­ную на берегу того же Чулыма. Оттуда мы перебрались еще за десяток километров в сравнительно молодое село Новая Еловка. По русскому обычаю, все дома в этой деревне, а их было около двухсот, стояли рядами вдоль двух пересекающихся улиц. Одна из улиц называлась Гродненской, потому что первые ее новоселы приехали из Гродненской губернии.

Нас поселили в пустом доме, принадлежавшем МТС. Нас было не так уж много: моя мама с тремя детьми, мамин брат дядя Семен с двумя детьми, да еще одна семья из Токсова — муж с женой, двумя детьми и ста­рой бабушкой. Все три ингерманландские семьи вер­нулись из Сибири, когда война кончилась. Но немало ингерманландских семей осталось в Сибири, в том чис­ле семья моей тети.

Главным занятием жителей Новой Еловки было зем­леделие. Рядом с деревней протекала маленькая реч­ка, но в ней почти не было рыбы, разве что изредка по­падалась какая-нибудь щучка. Не то что в Симоновке, где многие увлекались рыбалкой: река Чулым большая, рыбы в ней много.

Вообще, много чего запомнилось мне об этой сибир­ской деревне. Особенно странным казалось, что там не строили хлева для коров — только какой-нибудь навес, под который коровы прятались во время обильных сне­гопадов и метелей. Даже в сильные морозы (а морозы там суровые — градусов 40-50) коровы ходили по де­ревне, бегали за возами, норовя ущипнуть клок сена. Первый снег выпадает там в середине октября, но он тает, и наступает гололед. Настоящий снежный покров ложится в начале ноября, и много снега выпадает за зиму, а оттепелей не бывает совсем. Зато в середине апреля сразу резко теплеет, и сугробы начинают стре­мительно таять. Вот это весна!

Там, в русской деревне, финский язык почти забылся.

Когда война кончилась, мы послали письмо Отто­ Вилле Куусинену, который в то время был председате­лем Верховного Совета Карело-Финской ССР. В письме мы просили разрешить нам приехать в Карелию. Спус­тя некоторое время пришел ответ с разрешением. Пись­мо было подписано председателем Совета Министров Карело-Финской ССР. С нами поехал и дядя со своей семьей. Приехали мы в Бернгардовку, но поскольку за­держиваться там, под Ленинградом, нам было запреще­но, мы продали наш дом и направились в Карелию, в окрестности Сортавалы: здесь мама пошла работать скотницей в совхоз. Однако в 1950 году вышел указ, определяющий, что, поскольку Сортавала входит в по­граничную зону, финны должны покинуть район. Новым местом проживания определили поселок Летнереченский Тунгудского района. Ехать туда надо было через Петро­заводск. Я в то время уже работал в Петрозаводске и пришел на станцию повидаться с матерью, сестрой и братом. Тогда я предложил им остаться в Петрозавод­ске, и они остались.

В конце 1947 года, после десятилетнего заключения, вернулся из лагеря отец, но ему не разрешили прожи­вать вместе с семьей в погранзоне. В 1949 году его сно­ва арестовали и увезли в Сибирь. Оттуда отец возвра­тился только в 1954 году, после смерти Сталина, и стал жить с нами в Петрозаводске. Работал отец дворником и дровоколом, насколько позволяло его ослабленное здоровье. В 1956 году он был реабилитирован. Умер отец в 1969 году».

В 1946-1949 годах Эйно Киуру учился в Сортаваль­ском финансовом техникуме, затем был направлен в Спасскую Губу главным бухгалтером Петровского райфо. В начале 1950 года его перевели на работу в Мини­стерство финансов КФССР в Петрозаводск, где он про­работал почти три года.

Осенью 1953 года Эйно поступил учиться на финно­угорское отделение Петрозаводского университета. Группа на курсе была небольшая, 12-13 человек. На этом же курсе учились, в частности, Ирма Сало и Сантра Степанова.

В 1957 году Киуру закончил университет и был на­правлен на работу в редакцию газеты «Неувосто-Карьяла». Вскоре, правда, пришлось уйти из редакции, по­скольку должность, как ему объяснили, попала под со­кращение. На самом деле причиной увольнения оказа­лись дошедшие до редакции сведения о том, что его отец подвергался репрессиям, а также доносы, что еще во время учебы он, Эйно Киуру, критически отзывался о культе Сталина. По этой же причине его сочли небла­гонадежным для работы в армейской газете «Патриот родины». На том и прекратилась журналистская дея­тельность Эйно. Он стал заведующим Выставочным за­лом Союза художников Карелии.

В 1961 году в жизни Эйно Киуру произошла корен­ная перемена. На глаза ему попалось объявление о том, что Институт языка, литературы и истории принимает в аспирантуру. Участников конкурса было двое — Эйно Киуру и Эйнари Лампинен. Последний оставил свою диссертацию незавершенной и стал учителем. Киуру же довел свою кандидатскую работу до конца. В этом ис­следовании он рассматривает влияние народной поэзии на литературу Карелии. При этом особое внимание ис­следователь уделил творчеству финских писателей-эмигрантов (Ялмари Виртанен, Сантери Мякеля, Эмиль Виртанен, Лаури Летонмяки и др.), их адаптации к новой среде, к новой жизни. Оппонентами на защите, состоявшейся в 1966 году, выступили литературовед Лаура Виролайнен, известная также как переводчица финской литературы, и профессор Виллем Алттоа из Тарту.

Эйно Киуру, однако, не стал продолжать литерату­роведческую работу, а в стенах того же Института ЯЛИ занялся фольклористикой, поставив себе ближай­шей целью сбор ингерманландской народной поэзии. Первые свои записи от ингерманландских сказителей он сделал в Петрозаводске. Особенно много песен за­писал Киуру от Евы Талинен, уроженки Токсова, вы­шедшей замуж в деревню Румболово. Ева Талинен зна­ла необычайно много хороводных песен.

Эйно Киуру объездил всю Ингерманландию — рябовские деревни, Токсово, Келтто (Колтуши), но особенно много он поработал в сойкольских (сойкинских) дерев­нях и в устье реки Луги — среди проживающих там ижоров. Ижоры представляют собой наиболее древнее население ингерманландской земли, они по языку и по культурным традициям (в частности, по принадлежно­сти к православию) сильно отличались от савакко и эвремейсов, которые пришли туда позднее, в XVII сто­летии. Численность ижорского народа существенно со­кратилась в бурях второй мировой войны и после нее, так что теперь ижор осталось, по мнению академика Пауля Аристэ, высказанному им в августе 1980 года на V финно-угорском конгрессе, около трехсот чело­век.

В деревне Лока (Логи), что на Сойкинском полу­острове, Киуру нашел свою лучшую причитальщицу, Оккули (Акулину) Кириллову, 1902 года рождения. Ее плачи он записывал и в Сойколе, и в Петрозавод­ске.

В 1968 году Эйно Киуру приступил на основе соб­ранного материала к составлению сборника народных песен Ингерманландии, в чем ему помогала ингерманландка из Келтто Элина Кюльмясуу, позднее ставшая Кемппинен. В 1971 году рукопись сборника была гото­ва, и в 1974 году издательство «Наука» выпустило в свет книгу «Народные песни Ингерманландии». Осо­бую ценность книге придают нотные записи песен, вы­полненные Тертту Коски. Эти записи были использова­ны эстонским композитором Вельо Тормисом в его пре­красной хоровой музыке.

В 1974 году Эйно Киуру опубликовал в ежегоднике Общества финского языка «Сананъялка» (Турку) весь­ма содержательное исследование «Песни хороводные, качельные и «рёнтушка» в песенной традиции Ингер­манландии». «Röntyskä» — это бытовавший в северном краю Ингерманландии танец, похожий на кадриль, ак­компанементом которому служили песни-рёнтушки. Впервые Киуру услышал о рёнтушке от Евы Талинен, и песни-рёнтушки ему очень поправились своим юмо­ром, метким словом, живостью ритма. Эйно записывал рёнтушки от многих ингерманландцев, проживающих в Карелии. В последнее время эти песни стали известны очень широко, за что следует сказать спасибо специали­сту по народным танцам Виоле Мальми. По ее инициа­тиве в токсовской деревне Рапполово с 1976 года суще­ствует фольклорная группа «Рёнтушки», выступавшая даже по телевидению Финляндии. Сама Виола Мальми вообще-то полагает, что рёнтушка пришла к финнам северной Ингерманландии от кадрили, которую танце­вала русская аристократия. А название «röntyskä» вполне может быть, как считает Матти Кууси, мест­ным искаженным произношением русского названия «французская кадриль».

Сусанна, мать Эйно Киуру, тоже была хорошим знатоком поэтического наследия своего народа, но, как это часто бывает, сын мало что успел записать от нее. Когда он пытался расспрашивать ее, чтобы записать рассказы на магнитофон, мать отнекивалась: «Чего ты спрашиваешь, ведь ты сам все это знаешь». Только Ка­ри Лаукканену удалось записать от Сусанны Киуру не­большой образец ее рассказа, когда в апреле 1966 года наши финские студенты, приехавшие на учебную прак­тику в Карелию, смогли встретиться с несколькими зна­токами карельской и ингерманландской народной поэ­зии. Трудный, полный суровых испытаний и невзгод жизненный путь Сусанны Киуру оборвался в 1983 году в Петрозаводске.

Карельское народное творчество тоже в-ходило в круг научных интересов Эйно Киуру. Он с удовольст­вием вспоминает, например, экспедицию, которую со­вершил вместе с Александрой Степановой летом 1963 года по северно-карельским деревням.

Собирая ингерманландский фольклор, Эйно Киуру особенно интересовался свадебными песнями и другими поэтическими жанрами, имеющими отношение к риту­алу свадьбы. Однако почти законченное исследование по свадебной поэзии ингерманландских финнов так и осталось незавершенным, так как он принял заманчи­вое предложение поработать ученым секретарем Ка­рельского филиала Академии наук СССР. На этой должности Э. С. Киуру работал с 1973 по 1980 год.

В 1980 году Киуру вернулся в Институт ЯЛИ и вновь углубился в изучение ингерманландских рун. Не­давно он подготовил к печати антологию ижорских эпи­ческих песен, в которую включил 70 различных рун. Песни снабжены переводами на русский язык (в пере­водах участвовал Армас Мишин) и научными коммен­тариями; в предисловии дается краткий очерк истории Ингерманландии. Антология «Ингерманландская эпиче­ская поэзия» вышла в свет в 1990 году.

В последние годы основным объектом исследователь­ской работы Эйно Киуру была тема «Сватовство в Похьеле». Рукопись уже, в сущности, готова. Так же, как в предисловии и комментариях вышеупомянутой антологии эпических песен, автор пытается здесь отве­тить на вопрос, чем отличаются между собой ингерман­ландская и карельская устно-поэтические традиции.

Не следует забывать еще об одной стороне деятель­ности Эйно Киуру: он активно участвует в культурно-просветительской работе союза ингерманландцев Каре­лии.

УНЕЛМА КОНККА — КАТРИ КОРВЕЛА

Многие годы посвятила Унелма Конкка изучению духовного наследия карельского народа и добилась на этом поприще очень хороших результатов. Но не забы­вала она также свою родину — Ингерманландию.

Родилась Унелма Конкка 21 августа 1921 года в не­большой, всего лишь с десяток домов, деревне Конккала, бывшего Токсовского прихода. Основателем дерев­ни был, насколько известно, крестьянин по фамилии Конкка. Отец Унелмы Симо Конкка, 1870 года рожде­ния, был земледельцем и сельским старостой. Мать, Катри Ванханен, родилась в соседней деревне Сувенмяки, в доме Корвела. У Симо и Катри было десять детей.

В беспокойное послереволюционное время, осенью 1919 года, семья перебралась в Финляндию, в деревню Оръянсаари, близ Рауту, но спустя год вернулась об­ратно. На финляндской стороне остался, правда, стар­ший сын Юхани, 1904 года рождения. Юхани Конкка стал известным в Финляндии незаурядным писателем и переводчиком русской художественной литературы. Из его произведений назову хотя бы только автобио­графический роман «На границе двух миров» (1939).

Как и многим другим ингерманландским семьям, семье Конкка тоже пришлось покинуть родной дом. Зи­мой 1931 года их привезли в Сибирь, на большую реку Ангару. Местом ссылки определено было село Рыбное. И там действительно хватало рыбы, вспоминала Унелма Конкка, особенно стерляди.

Через два года семье разрешили вернуться в Ингер­манландию. Но отца не отпустили, так как его призна­ли «контрреволюционным элементом». В 1933 году при­шло извещение о том, что отец умер в Тайшете. Можно сказать, что Симо Конкка умер от голода и горя. Никто из близких не бывал на его могиле. «Да и бесполезно туда ехать, — полагает Унелма, — наверняка тело отца тоже бросили в общую могилу».

Когда семья вернулась в Конккалу, их дома на мес­те не оказалось — его перевезли в Токсово и устроили в нем типографию, в которой печаталась районная газета.

Семья продолжала рассыпаться. Старший брат Ээро, который работал в то время директором школы, взял к себе младшего брата Урхо. Унелму с матерью приня­ла в свою семью сестра Хилма, которая жила в Каре­лии с 1929 года, сначала в Кестеньге, затем в Ругозере. В Ругозерской школе Унелма училась в 5 и 6 клас­сах. В 1935 году Хилму перевели работать в Реболы в связи с образованием Ребольского района. Унелма по­ехала вместе с Хилмой и там закончила седьмой класс. Кстати, в Ребольской школе работали еще два ингерманландца: историки Юхо Пярттюляйнен и учитель мате­матики и физики Юхо Таску, последний был родом из соседней деревни Таскумяки.

В 1936 году Унелма Конкка приехала в Петроза­водск и два года училась на рабфаке, после чего по­ступила в педагогический институт на отделение русско­го языка и литературы. Ученье прервала «зимняя вой­на». В институте устроили военный госпиталь. В шко­лах не хватало учителей, поскольку педагоги-мужчины были мобилизованы в армию. Студентам пединститута предложили пойти учительствовать. Унелма согласилась поехать в Заонежье. Сначала она работала учительни­цей в Толвуе, затем, с февраля 1940 года, в Падмозере. Осенью 1940 года Унелма возобновила учебу, но уже в университете.

Летом 1941 года, когда началась большая война» университет эвакуировался в Сыктывкар, но Унелма Конкка не поехала с ним. Вместе со своей однокурсни­цей и подругой Анной Трофимовной Демидовой она от­правилась в вепсскую деревню Матвеева Сельга учить детей. Девушки проработали в школе дней двадцать» как в деревню неожиданно нахлынули беженцы из Ле­нинградской области. Спасаясь от немецкого наступле­ния, люди бежали с детьми на руках, кто с какой-то поклажей, кто полуодетый. Сообщили в Шелтозеро, что в Матвееву Сельгу пришло много беженцев, но в рай­онном центре не поверили. Однако из Петрозаводска вскоре пришло распоряжение: в течение суток эвакуи­ровать Матвееву Сельгу! Утром все отправились в Шелтозеро. Большинство шло пешком, так как подвод, не хватало — много лошадей было взято в армию. Из Шелтозера должны были переправиться через Онего на баржах, но последние баржи уже ушли. «Вот крику-то было! Спустя годы, вспоминая об этих переживаниях, смешно становится, но тогда нам было не до смеха», — вспоминала Унелма Конкка.

На берегу остались, вместе с другими, семь деву­шек-учительниц, в том числе Унелма Конкка. Девушки решили эвакуироваться по суше. У деревни паслось не­сколько выбракованных лошадей, и одну из них девуш­ки поймали. Но где взять сбрую? Анна Демидова пред­ложила: поскольку в банях обычно прячут всякое доб­ро, надо проверить бани. И она оказалась права: сна­чала нашли упряжь, потом и двуколку. Девушки тро­нулись в путь и по прибрежной дороге добрались до* Вознесенья.

Село было безлюдно, только недоенные коровы хо­дили по улицам и, мыча, искали своих хозяек. Девушки: вошли в один дом: люди явно очень спешили покинуть его, оставив посуду, перины, полбочонка засоленного мяса и много другого добра.

По дороге вдоль берега Онежского озера девушки приехали в Вытегру. Там пришлось оставить лошадь, верную помощницу, в надежде, что найдется для нее какой-нибудь хозяин. Из Вытегры эвакуированных по­везли на баржах по Мариинскому каналу и дальше по Волге. Огромная баржа, в которой в мирное время во­зили соль, двигалась очень медленно. Расстояние меж­ду эвакопунктами преодолевалось примерно за двое су­ток, на эвакопункте каждый получал по 400 граммов хлеба, хотя такой паек полагалось выдавать ежедневно. Наконец 7 ноября баржа остановилась в Сарапуле: ре­ка замерзла, дальше плыть было невозможно. Эвакуи­рованным из Карелии предложили работу на лесозаго­товках и поселили в огромных бараках без всяких пе­регородок. «Квартира» отдельной семьи состояла из топчана или двух, в зависимости от числа «жильцов».

«У нас не было подходящей рабочей одежды, да и сил не было для такого труда, — рассказывала Унелма. — Мы пошли к секретарю райкома партии просить какой-нибудь иной работы. Он оказался очень добрым человеком, вошел в наше положение, но заявил, что ничем не может помочь, поскольку кругом полно эва­куированных из Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова. Совет он все же дал: в районе есть большие колхозы, возможно, там требуются, например, бухгалтеры. Он даже попросил одного председателя колхоза взять нас на подводу. Но в первом колхозе устроиться нам не удалось, пришлось идти дальше пешком. Стояли холо­да, дороги замело. Хорошо хоть телефонные столбы показывали дорогу, иначе можно было бы заблудиться и замерзнуть.

Уже поздно вечером мы вошли в какую-то деревню. В некоторых окнах мерцали огоньки. Мы постучали в ворота, потом в окно одного из домов и нам на чистом русском языке сказали: «Мы ночлежников не пускаем, ступайте в конец деревни, там живут удмурты, они пус­тят». Действительно, там нас пустили ночевать, даже проситься не пришлось. Нам сказали: «Заходите, захо­дите!» Хозяева умели говорить по-русски, так что друг друга мы понимали. Но зато избушка была совсем дряхлая и очень холодная. Мы дрожали от стужи. Ста­рик хозяин, с длинной седой бородой, посоветовал нам: «Залезайте на печь, там согреетесь». Мы попили горя­чей воды и забрались на печь греться. А утром мы уже снова были в пути.

Пришли мы в один колхоз. Председатель на наш во­прос о работе ответил: «У нас сейчас других работ нету, только молотьба». Там молотили зимой на откры­тых токах, молотилки устанавливались прямо на поле. Но у нас не было ни теплой одежды, ни обуви, чтобы работать под открытым небом.

Сил дальше брести по снегу неизвестно куда уже не оставалось, чем мы питались, не помню, ведь продо­вольственных карточек у нас не было. Но тут нам улыб­нулось счастье: как раз в это время в деревню приехал какой-то старик, который рассказал, что примерно в 40 километрах находится город Ижевск, а там большой военный завод, который имеет свое подсобное хозяйст­во, где можно хотя бы перебирать картошку. «Идите туда, там сможете работать в тепле».

Мы пошли, и опять, разумеется, пешком. В лесочке, километров за пять от Ижевска, находилось подсобное хозяйство. Слава Богу, попали в затишек от ветра и метели.

Приняли нас очень доброжелательно. Нам не при­шлось даже идти перебирать картошку — для двух сту­денток нашлась «чистая» работа и место в общежитии.

Там, в Удмуртии, на одном месте мы и прожили всю войну. За это время познакомились и подружились с удмуртами. Дома у себя они разговаривали на родном языке. Некоторые, постарше, плохо говорили по-русски, однако молодежь уже хорошо владела русским языком.

Кроме удмуртов и русских там были и татары — все местные жители. Со всеми мы жили дружно, и никто на меня не смотрел косо из-за того, что я финка, только удивлялись, как я попала в Россию. Приходилось не раз объяснять, что не только я, но и мои предки всегда жили в России, под самым Питером.

Нам пришлось ходить в лаптях — очень удобная обувь. Рабочие и зимой и летом носили лапти с белыми онучами из домотканого полотна. Удивительно, как это женщины успевали постоянно стирать эти онучи, ведь в семьях с детьми и хозяйством у них и без того рабо­ты по горло?

В то время меня еще не интересовали ни народная поэзия, ни народное искусство, хотя свои наблюдения о сельской жизни я, разумеется, делала, и многое из увиденного оставило неизгладимый след в моей-памяти. Тогда меня интересовала лишь литература, особенно — поэзия, которая была для меня превыше всего на свете».

Но у подруг душа рвалась домой, в Карелию. Они отправили в Беломорск, где находилось в те годы ка­рельское правительство, заявление с просьбой вызвать их для работы в школе. Ответ пришел положительный. Но пока девушки оформляли свои выездные документы, финны уже оставили Петрозаводск. Унелма с Анной в июле 1944 года приехали прямо в столицу Карелии на поезде через Волховстрой — это был второй поезд, пришедший в Петрозаводск с юга.

В городе было еще мало жителей, правительство по­ка оставалось в Беломорске. Кое-кто из университет­ской администрации уже появился, и девушек оформи­ли на работу в университетскую библиотеку. А библио­тека представляла собой огромную груду обгоревших книг в разрушенном здании университета. Эти залежи, находившиеся здесь под открытым небом с 1942 года, когда сгорел университет, надо было разобрать, и кни­ги, пригодные для пользования или для реставрации, перенести в здание педагогического института.

Ближе к осени 1944 года университет возвратился из Сыктывкара обратно в Петрозаводск. По этому по­воду в Русском драмтеатре (на его месте сейчас рабо­тает национальный театр) был устроен торжественный праздник для немногочисленных преподавателей и сту­дентов, которых в то время было не более двухсот. На торжестве присутствовало правительство республики во главе с Геннадием Николаевичем Купряновым (он же был первым секретарем республиканской партийной ор­ганизации). Столы ломились от яств — лосось, икра, шо­колад — и букетов цветов! Студенты еще ни разу не сидели за такими столами и чувствовали себя не­ловко.

Дружба Унелмы с Анной Трофимовной Демидовой продолжалась и в стенах университета, где они снова стали учиться вместе на одном курсе. И эта выдержав­шая многие испытания дружба продолжается поныне. Анна долго работала учительницей в Сегеже. Родом она была здешняя — из деревни Койкиницы, что на восточ­ном берегу Выгозера. Деревня когда-то была, вероятно, карельской, судя по тому хотя бы, что дед Анны но­сил фамилию Койкка и называли его карелом.

Унелма Конкка закончила учебу в университете в декабре 1946 года и получила должность ассистента при кафедре русской литературы. Но сначала ей, как полагается выпускникам, предоставили месячный от­пуск. И опять на пути Унелмы возник неожиданный поворот.

«Когда я пришла после отпуска на работу, — расска­зывала она, — место уже было занято дочерью коман­дующего военным округом. Мне сказали: «Поищи рабо­ту в городе, что-нибудь найдешь, а потом, как только появится возможность, мы возьмем тебя на кафедру». Я ходила туда-сюда, но подходящей работы нигде не было. Я рассердилась и поехала в Таллинн, поскольку слышала, что в Эстонии требуются преподаватели рус­ского языка. Из Министерства просвещения меня на­правили в Тарту, где в 4-й русской школе требовался учитель истории. В этой школе учились в основном дети русских староверов с побережья Чудского озера. Ди­ректором школы работал эстонец, приехавший из Рос­сии. Прошло немного времени, и я заглянула в Тарту­ский университет, потому что почувствовала в себе ис­следовательский интерес. Один старый профессор-сла­вист сказал, что скоро в университете учредят профес­суру по русскому языку и литературе, и тогда откроют­ся новые вакансии. В школе тоже обещали на будущий год дать мне преподавание литературы в 9 и 10 клас­сах. Так что положение с работой у меня в Тарту нала­живалось. У ингерманландской семьи я снимала угол, и все вместе мы жили в одной комнате».

И все же в Тарту Конкка не задержалась. В июне 1947 года фольклорист E. М. Мелетинский прислал ей из Петрозаводска телеграмму о том, что выделено мес­то в аспирантуру по фольклору. Мелетинский, ныне ученый с мировым именем, приезжал в Карело-Финский университет в 1946 году и читал студентам младших курсов лекции по фольклору. И вот Унелма Конкка принята в аспирантуру. Ее научным руководителем был назначен профессор Ленинградского университета В. Я. Пропп (1895-1970), всемирно известный ученый, исследователь сказок и былин. Но именно в это время разворачивалось наступление на филологические науки, в том числе на фольклористику. Выдающееся исследо­вание В. Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки» (1946) подверглось сокрушительной критике. Появилась, в частности, статья Н. Леонтьева «Затылком к будущему», в которой автор обвинял Базанова и дру­гих исследователей традиционного фольклора в том, что они стоят спиной к современности и к будущему, тогда как необходимо изучать советский фольклор, который понимался как совокупность псеводнародных песен и сказок о Ленине, Сталине, партии и т. д. Положение в фольклористике казалось безнадежным. Да и помощь со стороны научного руководителя мало ощущалась, по­скольку встречи были редкими и носили в основном формальный характер. В Петрозаводске же специали­стов этого профиля не было, и аспирантке, по ее сло­вам, «приходилось вариться в собственном соку». Доведенная всем этим почти до отчаяния, Конкка по­просила освободить ее из аспирантуры и поехала в Ухту (Калевалу) работать учителем русского языка и лите­ратуры.

В Ухте она чувствовала себя как дома, люди были доброжелательны, отношения с учителями и учениками в школе складывались хорошие. Выбор района для ра­боты был не случаен. Дело в том, что летом 1948 года она, будучи еще аспиранткой, ездила сюда в фольклор­ную экспедицию и познакомилась со многими храните­лями фольклора, а таковыми здесь были почти все, особенно люди постарше. Свою роль сыграло и то об­стоятельство, что Унелма свободно владела местным диалектом.

Трехнедельная экспедиция прошла успешно. О ней рассказывает, например, вышедший в 1949 году сбор­ник «В краю песен «Калевалы»», содержащий статьи Н. Яккола, Я. Ругоева, А. Тимонена и П. Пертту на темы культурного наследия. В памяти Унелмы особенно сохранились воспоминания о Хекле (Фекле Алексеевне Архиповой, которая родилась в 1892 году в олангской деревне Соукело. От этой хранительницы традиционно­го наследия Конкка сделала вручную (в те годы еще не было магнитофонов) описание северно-карельской свадьбы с причитаниями. Слова Унелмы о Хекле особо запомнились мне потому, что в июне 1968 года я тоже имел возможность записать в Ухте немало воспомина­ний Хеклы Архиповой, в том числе рассказ о старой олангской свадьбе.

«Учительская работа в Ухтинской школе показалась сначала даже увлекательной, но постепенно, особенно на третьем году, она начала приедаться: не в моем ха­рактере повторять одно и то же десять или двадцать лет. В начале весны 1953 года в Ухту приехал с про­веркой идеологической работы Иосиф Сюкияйнен. Посе­тил он и уроки в школе. Мой урок ему понравился: те­ма была посвящена поэзии военного времени. И. И. Сюкияйнен в ту пору работал председателем Карело-Фин­ского филиала Академии наук СССР, и он предложил мне пойти в аспирантуру по фольклористике. Я, прав­да, предпочла бы по литературе, но после долгих раз­думий решилась. Учительская работа не сулила боль­ших перспектив и возможностей роста. Формализм на­чинал душить живую мысль и в школе».

Так Унелма Конкка окончательно решила стать ис­следовательницей карельского народного творчества. В том же 1953 году ее командировали на учебу в ас­пирантуру при Институте мировой литературы. Руково­дителем диссертационной работы У. Конкка был назна­чен профессор Виктор Михайлович Сидельников. Прав­да, он почти не занимался сказками, которые являлись объектом исследования Конкка, так что ей пришлось работать в основном самостоятельно. В конце 1956 года Унелма, окончив аспирантуру, вернулась в Петроза­водск и с 1 января 1957 года стала сотрудником Инсти­тута языка, литературы и истории. В то время фолькло­ристика и литературоведение были объединены в один сектор, руководил сектором Кирилл Васильевич Чистов, ученый, чье имя хорошо известно также у нас, в Суоми.

Исследовательские интересы Унелмы Конкка охва­тывали в основном два жанра устного народного твор­чества: сказку и причитания. Ее исследование о карель­ской сатирической сказке вышло в свет в 1965 году. Исключительную ценность имеет также подготовленное У. Конкка научное издание карельских сказок на осно­ве накопленных в архиве полевых записей: первый том этого издания, вышедший в 1963 году, содержит записи сказок, сделанных в северной и средней Карелии; во второй том, в редактировании которого участвовала вместе с Конкка А. С. Степанова, вошли южнокарель­ские тексты, то есть сказки ливвиков («олонецкие») и людиков. Общий объем фундаментального издания со­ставляет более тысячи страниц; всего в обоих томах опубликована 171 сказка вместе с русским переводом, каждый том сопровождается основательными введения­ми, в которых рассматриваются характерные особенно­сти карельских сказок, рассказывается об истории соби­рательской работы и приводятся сведения о рассказчи­ках. Научную значимость издания существенно повыша­ет то обстоятельство, что подлинники сказок опублико­ваны на местных говорах и потому могут служить важ­ным источником для изучающих карельский язык.

О причитаниях Унелма Конкка начала думать, еще когда впервые услышала их в северно-карельских де­ревнях. Но к изучению их смогла приступить только во> второй половине 1960-х годов. Уже на финско-совет­ском симпозиуме, что проходил в 1967 году в Йоэнсуу, Конкка определила первоочередные задачи исследова­ния: дополнительный сбор текстов, наблюдение и фик­сация особенностей поведения исполнительниц во время причитывания, изучение стилевых особенностей причетей, кроме того следует, если возможно, привлечь к это­му делу также музыковедов. И еще Унелма высказала ценную мысль, которая уже давно не давала покоя и мне: необходим словарь карельских причитаний.

В своей научной деятельности Унелма Конкка осу­ществила многое из этой программы: записывала при­читания, изучала особенности их исполнения в разных местах Карелии.

В 1976 году У. Конкка оставила Институт ЯЛИ и на­чала работать дома. Она заново взялась за свою напи­санную на русском языке и оставшуюся неизданной мо­нографию о причитаниях. Унелма написала по-фински новый вариант книги, и Общество Финской Литературы издало ее в 1985 году под названием «Вечная печаль. Карельские обрядовые причитания». В этой книге Конк­ка анализирует причины, почему плачи играли столь важную роль в свадебных и похоронных ритуалах ка­рел. Она открывает широкую панораму в мир языка и стиля причитаний и многие традиционные для карель­ской причети метафоры объясняет в их истинном смыс­ле и в органичном единстве с фоном реальной жизни. «Я писала это кровью сердца, так захватила меня тема».

В 1980 году появилась книга «Духовная культура сегозерских карел конца XIX — начала XX вв.». Книга в основном была подготовлена Унелмой Конкка: она написала главы о семейных обрядах, связанных с рож­дением ребенка и воспитанием, о половой магии, свадь­бе и похоронах, а также о народной поэзии (сказки» эпические и лирические руны, похоронные плачи, посло­вицы и загадки). Одну из глав книги — о сельских праздниках — написал Алексей Конкка, сын Унелмы Конкка и Пекки Пертту. В основу книги положены глав­ным образом полевые записи, сделанные в 1972-1976 годах. Оказалось, что еще в наше время имеются возможности собрать столь обильный материал по тра­диционной народной культуре, если за дело берутся та­кие опытные исследователи-полевики, умеющие на­ходить контакт с простыми людьми, как Унелма Конкка. Я как исследователь карельского языка особую цен­ность книги вижу в том, что расшифрованные с магни­тофонных записей тексты опубликованы в ней без лите­ратурной или языковой обработки. Поэтому книга мо­жет служить существенным источником при изучении сегозерских говоров.

Следует отметить, что в 1985 году, когда в республи­ке начали проводить опрос населения, чтобы выявить его отношение к преподаванию в школах финского язы­ка, Конкка занималась этим делом в знакомом ей Сегозерье, а именно в Шалговааре и Ахвенламби. Она получила такой результат: карелам сравнительно легко овладеть финским языком, и многие такое пожелание высказали. В сегозерских деревнях Унелма сделала на­блюдение, что по сравнению с впечатлениями десяти­летней давности карельская культура переживает упа­док. Одной из причин происшедшего Конкка считает то обстоятельство, что в 1950-х годах Сегозерский район был присоединен к Медвежьегорскому. Тогда карель­ские деревни Сегозерья оказались как бы на задворках этого обширного района, оторванными как в географи­ческом, так и в языковом смысле.

1985-й — юбилейный год «Калевалы» доставил Унелме Конкка много работы. Она подобрала из опуб­ликованных на финском языке дневников и писем Э. Леннрота наиболее интересные части для перевода и публикации на русском языке, а также написала вве­дение к этому изданию (книга вышла в 1985 году). Кроме того, Унелма отобрала руны для издания в Москве сборника «Кантелетар» на русском языке и написала к нему предисловие.

Уже на основе рассказанного можно сказать, что Унелма Конкка немало сделала для популяризации культуры Финляндии в Советском Союзе. Эту оценку подтверждает и тот факт, что у нее скоро должны вый­ти в русском переводе два сборника финских сказок. Один — избранные сказки Эро Салмелайнена, выходит в издательстве «Современник» (Москва); второй сбор­ник — на русском и финском языках — готовится в Пет­розаводске. В него войдут отобранные Унелмой Конк­ка сказки из широко известных в Финляндии сборников.

В планах Унелмы Конкка есть еще одна публика­ция. Она хотела бы издать на русском языке сборник путевых записок М. А. Кастрена.

Унелма Конкка — человек науки. Но есть у нее и та­лант художника. После выхода на пенсию она смогла отдаться своему поэтическому влечению. В 1977 году появилась книжка стихов Катри Корвела «Слушаю го­лоса времени» на финском языке. Катри Корвела — это литературный псевдоним Унелмы Конкка, который со­стоит из имени матери — Катри и названия ее родного дома — Корвела. В 1983 году вышла следующая книж­ка стихов «Дремлющие сопки». Фоном стихотворения, давшего название всему сборнику, послужили сопки Талвиайсваарат, что синеют там, за Марьесельгой, на родине Пекки Пертту.

В основном Унелма Конкка пишет свободным сти­хом, что делает ее произведения трудными для перево­да на русский язык. В стихах последнего времени она все чаще обращается к родной Ингерманландии и Каре­лии. В качестве примера можно привести проникнутое ностальгией стихотворение «Земля отцов».

Разносторонне одаренная Унелма Конкка начала в последние годы обращаться также к прозе. В «Пуналиппу» в 1988 году была напечатана ее повесть «По ту сторону потока». Материалом для повести послужили ее школьные годы в карельской деревне накануне исто­рического водораздела — начала массовых репрессий 1937 года.

Еще несколько слов о культурной ингерманландской семье Конкка. О судьбе отца говорилось ранее. Мать умерла в 1955 году. Из детей самой младшей осталась Унелма. Осталные — Хилма (год рождения 1903), Юха­ни (1904), Ээро (1909), Сайма (1911) и Урхо (1917). Хилма после первой мировой войны была батрачкой в Юлистаро, в Западной Финляндии, где условия жизни и обычаи были совершенно другие, чем дома, в Ингер­манландии, и она с братом Юхани договорилась, что через год они вернутся домой. Она вернулась, а Юха­ни — нет. Хилма вышла замуж за Матти Никитина, уроженца Оуланки (Оланги). Еще подростком Матти уехал в Америку, но в 1930 году возвратился оттуда в Карелию вместе с финнами, которые ехали в Россию строить социализм. В Америке он сменил фамилию, стал Андерсоном. Его тоже арестовали в 1937 году, и он кое-как выдержал десятилетнее заключение, но вы­шел из лагеря очень больным и в 1952 году скончался. Хилма живет у дочери в Молдавии.

Жизненный путь брата Ээро, проживающего в Кан­далакше, кажется просто невероятным, особенно с 1937 года, когда он, чтобы избежать ареста, уехал с Кольского полуострова и кочевал по всей стране от Ташкента до Владивостока и Хабаровска. В конце кон­цов Ээро все-таки вернулся в Карелию. Он описал свои мытарства и отдал толстую пачку листов рукопи­си сестре Унелме. Сестра позаботилась о том, чтобы эта рукопись была опубликована. В 1989 году воспоми­нания Ээро Конкка появились в «Пуналиппу».

Сестра Сайма была замужем за Лео Алто, финном из Пори. Его старший брат писатель Вяйне Алто был аре­стован в 1937 году и пропал бесследно, так же исчез и брат-близнец Лео — Леви. Лео Алто умер в 1989 году, Сайма — в 1984-м. Их дочь литературовед Элли Алто работает в секторе литературы Института ЯЛИ.

ИЗУЧЕНИЕ КАРЕЛЬСКОЙ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ — ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ

Как и Унелма Конкка, собирает и изучает причита­ния Александра Степанова. Присущие Степановой по­разительное знание своего дела и глубокое проникнове­ние в суть одного из наиболее загадочных явлений ка­рельского духовного наследия имеют под собой проч­ную основу, которая складывалась в ее душе уже в дет­ские годы, прошедшие в деревне Шомбе, среди глухих лесов северной Карелии. Ее мать Оути, дочь Яакко Коталы, знала старинные руны, а бабушка хорошо умела причитывать.

Карельской фольклористике очень повезло, что Сантра Степанова, окончив в 1957 году финно-угорское от­деление Петрозаводского университета и проработав не­сколько лет учителем в школе, пришла в Институт ЯЛИ. Она неутомимо трудилась в поле, объездила и исходила всю Карелию, от северных деревень до юж­ных. Первое время вручную, а с 1963 года с помощью магнитофона записывала она самые разные жанры на­родной поэзии; плачи, эпические и лирические песни, частушки, заговоры, ёйги, сказки, мифы, приемы враче­вания.

Особенно значительных успехов достигла Степанова в области изучения карельских причитаний. В 1976 году вышел в свет составленный и отредактированный ею сборник «Карельские причитания». В нем опубликова­ны вместе с русскими переводами 233 причитания, соб­ранные по всей Карелии. В работу над сборником свой вклад внесла также музыковед Тертту Коски, кото­рая выполнила нотные расшифровки напевов 44-х пла­чей и оформление нотного приложения.

Летом 1967 года на финско-советском симпозиуме в Йоэнсуу, когда зашел разговор об актуальных иссле­довательских задачах, Унелма Конкка высказала мысль о необходимости составления специального словаря ка­рельских плачей. Пожелание Унелмы осуществила в 1985 году ее коллега Александра Степанова своей моно­графией «Метафорический мир карельских причитаний». Появление этого труда оказалось возможным только благодаря глубокому вживанию исследовательницы в удивительный мир причитаний. В первой половине работы анализируются язык плачей и его характерные признаки: аллитерация, параллелизмы, уменьшительно­-ласкательные суффиксы, глаголы многократного дейст­вия и метафоричность. Вторая часть исследования представляет собой тот самый словарь, в котором пере­числяются все метафоры, применявшиеся в карельских причитаниях вместо термина родства в тех случаях, когда должен был упоминаться тот или иной родствен­ник. Огромный перечень терминов родства с соответст­вующими им метафорическими заменами представляет­ся достаточно полным. На мой взгляд, монографию сле­дует перевести на финский язык.

Нельзя не отметить и другие работы Сантры Степа­новой. Она, в частности, редактировала сборник карель­ских сказок «Были-небылицы» о киндасовцах; эта изящ­ная сувенирная книжка была издана в 1973 году. Серь­езную статью о северно-карельских ёйгах Сантра на­писала в соавторстве с Т. Коски. Эта статья была опуб­ликована в «Пуналиппу» в 1983 году. В олонецких де­ревнях она записывала в 1980-х годах частушки, к ко­торым прежние собиратели относились пренебрежитель­но и совсем не записывали. Сантра рассказывала, как однажды две тулокские женщины, «не сходя с места», пропели ей подряд 84 таких «коротких песенки».

Сантра Степанова рассказывает о народном поэти­ческом творчестве и о своей работе в периодической пе­чати и по радио, что заслуживает всяческого одобрения. В Петрозаводском университете она читает лекции на отделении финского языка и литературы и руководит курсовыми и дипломными работами студентов. В по­следнее время в Советской Карелии заметно возрос ин­терес к культурному наследию карельского народа, и в этом, несомненно, большую роль играет деятельность Александры Степановой.

ФОЛЬКЛОРИСТ НИНА ЛАВОНЕН

Летом 1968 года я познакомился с Ниной Лавонен. Вместе с Тертту Коски она тогда снимала для фоноте­ки своего института копии магнитофонных записей, ко­торые мы с Вяйне Кауконеном сделали во время нашей поездки по Карелии. Работа у них спорилась, тем не менее мы все же пытались помочь им, особенно Кауконен, который за работой мог бодрствовать хоть до утра. Нина Лавонен в то время была лаборанткой.

Родилась Нина Лавонен 6 декабря 1937 года в ин­германландской деревне Волоссола (Волосово). Там же, в Волоссоле, родился в 1888 году и ее отец, Александр Лавонен, которого в деревне звали Анттильским Саш­кой, потому что их дом называли по-старому Антти­лой. Мать Нины, Мари Ряхмёнен, родилась в 1897 году в деревне Ряхмези. Александр Лавонен воевал в первую мировую войну на «мадьярской земле», был ранен и попал в плен. За время его долгого отсутствия его ро­дители взяли в дом работницу, Мари Ряхмёнен. И ког­да Александр возвратился домой из плена, он женился на Мари.

В 1920-х годах жизнь в Ингерманландии стала на­лаживаться, но потом к власти пришел Сталин и на­чалась коллективизация. Наступили трудные времена и для Волоссолы. Людей арестовывали одного за другим, семьи выселялись. Сестру отца вместе с мужем и деть­ми сослали в Казахстан. Удивительно, что Александра так и не арестовали.

Потом началась война, и Лавоненов эвакуировали в ингерманландскую деревню Койрово Дудергофского прихода, где их поселили в школьном здании. Немцы захватили Койрово, и семья Лавонен отправилась об­ратно в Волоссолу. Нине тогда еще не было и четырех лет, и сестра Катри, которая была на 13 лет старше, несла ее на руках. Их дом уцелел, но в нем размести­лись немцы, так что хозяевам пришлось жить в курной бане.

«Потом нас повезли в Финляндию, поселили в де­ревне Мянтюхарью, в доме крестьянина Рюёня, — рас­сказывала Нина. — Только родителям там почему-то не жилось. В конце 1944 года мы поехали обратно в Со­ветский Союз. Правда, мы полагали, что возвращаемся на родину, в наш собственный дом, который незадолго до войны построил отец. Однако, вопреки данному нам обещанию, нас не пустили домой и вообще в Ингерман­ландию, а привезли на Валдай. Там мои сестра и браг остались работать в городе, остальных отвезли в ма­ленькую колхозную деревеньку Терехово.

В школу я начала ходить еще в Мянтюхарью, но ус­пела проучиться всего лишь три месяца. В Терехове че­рез год школу закрыли, и я стала посещать школу в соседней деревне. Первое время я совсем не умела говорить по-русски и на уроках сидела как немая. Осенью 1945 года я снова начала учиться в первом классе и довольно быстро научилась разговаривать на русском языке.

Жить в деревне было очень трудно. За работу в кол­хозе моим родителям не платили ничего. Корова, кото­рую мы привезли с собой из Финляндии, сдохла. И отец с матерью решили уехать в Эстонию, хотя для пере­езда надо было иметь разрешение. Обосновались мы в южной Эстонии, на берегу красивого озера Пюхяярви. Там, в одном из домов отдыха, нам выделили квар­тиру. И осенью 1946 года я начала ходить в школу в Отепяя; преподавание велось, разумеется, на эстон­ском языке».

Лавонены охотно продолжали бы жить в Эстонии, но в марте 1948 года они, как и многие другие финны, были изгнаны из республики. Только сестре Нины, Ан­не, разрешили остаться, потому что она состояла в бра­ке с эстонцем. На этот раз семья нашла себе приют в одном из совхозов неподалеку от Пскова.

Весной 1949 года в Псковской области проходила вербовка желающих переселиться в Карелию, причем особенно приглашались финны. Лавонены с радостью поехали в Петрозаводск. Здесь их отправили в поселок Сулажгорского кирпичного завода. Сначала семья жи­ла в бараке, там же вместе с ними ютились и многие другие ингерманландские семьи. Свою учебу Нина завер­шила в поселковой средней школе, где занятия велись на русском языке.

После десятого класса Нина Лавонен хотела было поступить на отделение русского языка и литературы Петрозаводского университета. Но тогдашний декан ис­торико-филологического факультета Юхо Кяйвяряйнен посоветовал ей поступить на отделение финского языка. Но через год, в 1958 году, это отделение закрыли. «Та­кая уж я невезучая», — посетовала Нина. Вся группа перешла на отделение русского языка. В 1962 году Нина Лавонен успешно окончила это отделение и полу­чила направление в школу Сулажгорского кирпичного завода, в которой сама училась еще недавно.

Летом 1967 года Нина Лавонен ушла из школы. По­работав три месяца в Государственном архиве, она в декабре того же года поступила в Институт ЯЛИ, где трудится по сей день.

Сначала Нина заведовала кабинетом звукозаписи и «фонотекой», то есть архивом магнитофонных записей. Она уже тогда охотно участвовала в полевых работах. Первые свои поездки, начиная с весны 1968 года, Нина совершала с экспедицией Александры Павловны Разу­мовой в русские деревни Поморья — Нюхчу и Сумпосад, а также в Беломорск.

В аспирантуру Нина Лавонен поступила в 1970 го­ду, научным руководителем ее стал замечательный спе­циалист по славянскому фольклору профессор Борис Николаевич Путилов. Темой диссертации выбрали ка­рельские загадки. Защита состоялась в начале 1975 го­да в Петрозаводском университете, оппонентами высту­пили фольклористы эстонец Юло Тэдре и киевлянин Иван Павлович Березовский.

В 19.77 году исследование Нины Лавонен «Карель­ская народная загадка» вышло в свет в издательстве «Наука». В первой главе монографии рассматриваются функции загадок, время их исполнения, причины их по­степенного отживания. Вторая глава посвящена анали­зу тематики загадок и тенденций их эволюции. Третья глава посвящена конструктивным и стилевым особенно­стям загадок. В 1982 году Нина Лавонен издала сбор­ник «Карельские народные загадки», который содержит 1600 произведений этого жанра, сгруппированных по темам.

Нина Лавонен побывала в экспедициях во всех кон­цах Карелии. Спутницами у нее чаще всего были Сантра Степанова и Тертту Коски.

Сантра Степанова и Нина Лавонен, зная, что в Мур­манской области, за Кандалакшей, есть карельская де­ревня Колвица, решили обследовать ее. Летом 1971 го­да они отправились туда. Деревня расположена на бе­регу реки Колвицы, вокруг возвышаются величественные сопки-тунтури. Нет ничего удивительного в том, что Колвицу облюбовали многие художники, даже московские. От колвицких карел подруги-фольклористки записали сведения о свадьбе, свадебные песни, заговоры и причи­тания.

Эта поездка навела Лавонен на мысль обследовать карельские деревни в районе Кестеньги, так как в Колвицу карелы пришли, как оказалось, из Кестеньги в кон­це XIX века. Уж если колвицкие карелы сохранили столько фольклорных традиций, то на их родине это на­следие тем более еще живет, рассудила Нина, и, завер­шив свое исследование загадок, приступила к изучению фольклора кестеньгских карел. Сбор полевого материа­ла Нина Лавонен вела прежде всего в самой Кестеньге, большом селе на северном берегу Топозера, и в таких деревнях Лоухского района, как Кананайсет, Софпорог, Зашеек и Коккосалми. Результаты ее работы пока­зали, что в северно-карельских деревнях, которые при­нято было считать крайне бедными традиционным фольклором, можно встретить пожилых людей, чаще всего женщин, память которых сохранила, например, знания о свадебных обрядах, заговоры, ёйги и даже та­кие эпические руны, как «Состязание в пении», «Рож­дение кантеле», «Морские женихи» и другие.

В кестеньгском краю Нина Лавонен обнаружила и кое-что новое для себя. Так, свадебные причитания, оказывается, могли исполнять одновременно две причи­тальщицы. Кроме того, причитывание считалось жен­ским делом, однако бывали исключения. В деревне За­шеек, например, Лавонен встретила причиталыцика-мужчину Михкали Исакова, родившегося в 1902 году в Коставааре, который знал заговоры и умел исполнять похоронные плачи, усвоенные им от матери.

В кестеньгских деревнях Нина Лавонен записывала и прозу — сказки, обычаи, а также много воспоминаний о староверах — приверженцах «островной веры» и «тухканенцах».

Лучшее из собранного в экспедициях материала Ни­на Лавонен использовала в сборнике «Песенный фоль­клор кестеньгских карел», который вышел в свет в 1989 году.

Не оставила без внимания Нина Лавонен и устные поэтические традиции своего «племени». От матери она записывала столь характерный для ингерманландской речи (по сравнению с другими финноязычными народа­ми) жанр пословиц и поговорок. В Кестеньге Лавонен познакомилась с Мари Виркки, уроженкой деревни Вирккиля, Копринского прихода. От нее Нина записала несколько десятков «качельных» песен. Мари живет в маленькой избушке, построенной покойным мужем. Окружающая домик усадьба — с березами, цветами и прочей зеленью — по своей красоте выделяется во всей Кестеньге: ведь карелы, в отличие от ингерманландцев, не увлекались разведением цветов на своих усадьбах. По соседству с Мари Виркки живет другая ингерманландка, Анна-Мари, тоже знаток народной мудрости. Эта старая, уже за восемьдесят, женщина заглянула к Мари Виркки как раз в тот момент, когда Нина Лаво­нен впервые пришла к Виркки. Анна-Мари сразу заме­тила, что Нина не из здешних кестеньгских краев. «А откуда это тебе известно?» — «Видно птицу по перу, лешего по шапке», — ответила Анна-Мари поговоркой.

Недавно Нина Лавонен получила задание составить хрестоматию по карельскому народному творчеству для студентов и других изучающих традиционную культуру Карелии. Тексты для хрестоматии — руны, предания, сказки, поверья и заговоры — уже подобраны. Все об­разцы снабжены русскими переводами. А переводить карельскую народную поэзию на русский язык — очень трудоемкое и нелегкое дело.

ТЕРТТУ КОСКИ

Значительный вклад в изучение устной поэзии на­родов Карелии внесла музыковед Тертту Коски. Роди­лась она в Хельсинки, но в 1932 году вместе с родите­лями приехала в Петрозаводск. Здесь в послевоенные годы Тертту окончила музыкальное училище и с 1947 по 1955 год работала в ансамбле «Кантеле», затем около десяти лет — в Республиканском доме народного твор­чества. И только после этого Тертту Коски пришла в Институт ЯЛИ, чтобы изучать народную музыку. Явля­ясь единственным специалистом в этой области, она за­нималась музыкальной расшифровкой огромного коли­чества полевых магнитофонных записей, сделанных фольклористами института. Особенно большого труда стоило, например, переложение на ноты напевов карель­ских плачей, выполненное для упомянутого уже-сборни­ка «Карельские причитания». Активное участие прини­мала Т. Коски также в сборе и обработке русских на­родных песен, в частности для сборника «Русские пес­ни Карельского Поморья», подготовленного, главным образом, старейшей сотрудницей института Александ­рой Павловной Разумовой (родилась в 1911 году в Ярославской губернии, в настоящее время пенсионер­ка). Со своей стороны, Тертту Коски снабдила их нот­ными расшифровками. В 1980 году А. П. Разумова и Т. А. Коски выпустили продолжающую предыдущий сборник книгу «Русская свадьба Карельского Поморья», в подготовке которой каждая выполнила соответствую­щую часть работы: Разумова написала фольклорно-эт­нографический очерк о поморской свадьбе, Коски под­готовила ноты свадебных песен.

Подлинно исследовательский интерес проявляла Терт­ту Коски к карельским частушкам — люхютпаё (бувк. «короткая песня»): она их записывала, расшифровыва­ла напевы и наконец составила сборник, который, воз­можно, скоро выйдет в свет.

СТАРЕЙШИЕ ЭТНОГРАФЫ ИНСТИТУТА ЯЛИ

С Розой Федоровной Никольской (Тароевой) я зна­ком лучше, чем с другими этнографами Карелии; Роза родилась в 1927 году в людиковской деревне Мунозере, а именно в той ее части, которая называлась Погостом. Ее отец, Федор Константинович Тароев, был родом от­сюда же, с Погоста; мать, Мария Павловна Вилаева или, как ее называли в деревне, Ларюкан Маша; роди­лась в 1907 году в Пуйкниеми (Пуйгубе), в семи вер­стах от Мунозера. В апреле 1966 года, когда по при­глашению Розы Федоровны я пришел к ней домой, мне была предоставлена возможность побеседовать с ее удивительно душевной матерью и со старшей сестрой Марии Павловны, Федосьей Ситовой (1896-1978). Те­мы нашего разговора были обычные: рыбная ловля, подсечное (огневое) земледелие, сенокос, приготовление пищи, в том числе пирогов. Время от времени Мария Павловна еще и запевала какую-нибудь песню на сво­ем «людиковском языке». Кое-что я даже записал на магнитофон.

Школьная учеба Розы Тароевой началась не в Каре­лии, а в Москве. Ее отец быстро поднимался по слу­жебной лестнице и вскоре стал видным общественным деятелем. Выехав из Мунозера, он первое время рабо­тал в Петрозаводске, затем был направлен в Лоухи на пост председателя райсовета, потом его послали учить­ся в сельскохозяйственную академию в Москву. Вместе с ним поехала семья, и таким образом в Москве Роза начала ходить в школу. Спустя три года Федор Кон­стантинович закончил сельскохозяйственную академию, и Тароевы вернулись в Петрозаводск. Здесь Роза ходи­ла в школу еще три года. Но началась война. Отец вы­полнял какое-то ответственное задание в Беломорске, когда семью эвакуировали сначала через Онежское озеро в Пудож, а оттуда через пару месяцев увезли за Урал, в Курганскую область. Там Роза вместе с ма­терью и братом прожили около года, затем вернулись обратно в Пудож. В Пудоже Роза окончила девятый класс.

Война закончилась, и вся семья соединилась в Пет­розаводске. Федор Константинович стал министром в правительстве республики, руководил совхозами. В 1956 году он умер, хотя было ему всего пятьдесят лет.

После войны Роза Тароева училась на историческом отделении Петрозаводского университета, где кафедрой истории заведовал Я. А. Балагуров. В 1950 году по окончании университета ей предложили поступить в аспирантуру, но Роза Федоровна предпочла сначала поработать в пединституте преподавателем истории, этнографии и литературы.

Через год Тароева все же стала аспиранткой Инсти­тута этнографии в Москве, научным руководителем ей назначили известного антрополога H. Н. Чебоксарова. Свою кандидатскую диссертацию по материальной культуре северных карел она написала в значительной мере на основе полевых изысканий.

В 1954 году Роза Федоровна окончила аспирантуру и, вернувшись в Петрозаводск, начала трудиться в Ин­ституте языка, литературы и истории, где вскоре стала старшим научным сотрудником, а затем ряд лет заведо­вала сектором фольклора и этнографии. И еще шесть лет, начиная с 1967 года, Роза Федоровна работала уче­ным секретарем Карельского филиала АН СССР. Лишь в 1973 году она смогла вернуться к своим исследовани­ям. В 1984 году Р. Ф. Никольская-Тароева вышла по состоянию здоровья на пенсию.

Роза Федоровна досконально знает Карелию. Трудно найти карельскую деревню, где бы она не побывала, за­писывая свои наблюдения и сообщения жителей, фото­графируя постройки, орудия труда, одежду, утварь и т. д. В 1965 году вышла в свет ее монография «Матери­альная культура карел», основу которой составила ее кандидатская диссертация, дополненная новыми сведе­ниями и новыми взглядами. В 1981 году вышел в свет сборник «Материальная культура и декоративно-при­кладное искусство сегозерских карел». Это вторая кни­га уже упоминавшегося двухтомного издания по тради­ционной культуре сегозерских карел. Из шести очерков книги четыре написаны Розой Никольской: о домашнем хозяйстве и занятиях (особое внимание уделено рыбо­ловству) , о постройках, пище и средствах передвиже­ния. Остальные два — об одежде и декоративно-при­кладном искусстве — написала Анна Павловна Косменко (Хокконен).

В июле 1988 года вместе с финско-советской кино­группой мы ездили из Петрозаводска в Паданы и по до­роге туда и обратно оба раза останавливались в краси­вой карельской деревне Мяндусельге, чтобы заснять на кинопленку беседу с местной знахаркой Парасковьей Степановной Савельевой. Роза Федоровна, оказывается, около недели жила у нее в доме летом 1975 года. Как уверяла меня Парасковья Степановна, они тогда непло­хо поработали. Об успешности этого сотрудничества можно судить по обилию опубликованных в сегозерском сборнике сведений, источником которых названа П. С. Савельева.

На протяжении всей своей научной деятельности Роза Никольская проявляла глубокий интерес к тради­ционной карельской пище. Она установила, что у раз­ных территориальных групп карел состав пищи имел более или менее значительные различия. Кроме того, ей удалось собрать богатый материал о том, чем питались в будничные дни, что полагалось подавать на стол в праздники, какие обрядовые блюда готовились на свадьбу, похороны, в поминальные дни, что ели во вре­мя постов и т. д. и т. п. На основе всего этого материа­ла Роза Федоровна подготовила прекрасную книгу «Ка­рельская кухня», первое издание которой вышло в 1987 году, второе, обновленное, — в 1988 году. Эта книга имеет не только научную ценность, но и практи­ческую, поскольку в ней даны точные рецепты приготов­ления кушаний и напитков, приведены также их мест­ные названия. Книга пользуется огромным спросом не только в Карелии, но и во всем Советском Союзе: она широко пропагандирует подлинно научные и практиче­ские знания об одной из важнейших областей карель­ской культуры, столетиями развивающейся под силь­ным влиянием соседних народов и тем не менее сохра­нившей свою самобытность.

Следует заметить, что Роза Федоровна является ав­тором целого ряда этнографических очерков о карелах, опубликованных в разных справочниках и научно-попу­лярных изданиях. Она является, например, автором очерка «Карелы» в книге «Народы европейской части СССР» (т. 2, М., Наука, 1964), а также очерка «Тра­диционно-бытовая культура» в книге «Карелы Карель­ской АССР» (Петрозаводск, 1983).

Деревни, откуда были родом отец и мать Розы Ни­кольской, давно заброшены. Даже в Мунозерском По­госте больше нет жителей. В Пуйгубе во времена пер­вой мировой войны насчитывалось 45 домов, а в 1966 го­ду, когда состоялась моя встреча с матерью и теткой Розы Федоровны, они рассказали мне, что в деревне еще жили две семьи. Но теперь и там нет ни души.

Роза Федоровна поддерживала дружеские связи со многими финскими этнографами, но в Финляндии у. нее круг друзей гораздо шире, так как в него входим, в чис­ле прочих, и мы с женой. Наше общение несколько своеобразно, потому что мы разговариваем друг с дру­гом по-людиковски: Роза Никольская пользуется язы­ком своей матери, то есть пуйгубским говором, а мы, Хельми и я, — галлезерским говором, которому научи­лись от Стефана Хуотаринена.

К сожалению, в последние годы тяжелая болезнь не позволила Розе Федоровне осуществить многие творче­ские планы.

По карельской свадьбе существует обширная лите­ратура, но еще более многочисленные сведения о ней накоплены в архивах, особенно в фольклорном архиве Общества Финской Литературы. Имеется множество описаний этого столь важного для жизни карельской деревни события и отдельных его обрядов, однако обоб­щающее описание свадьбы, которое охватывало бы все разнообразие локальных вариантов, появилось только в 1977 году, когда издательство «Наука» издало работу Йоуко (Юго) Сурхаско «Карельская свадебная обряд­ность». В этой монографии анализируется весь комплекс обрядов и обычаев, связанных с заключением брака. Рассматривая традиционную обрядность различных тер­риториальных групп карел, исследователь отмечает в ней довольно существенные региональные особеннос­ти, в то же время он показывает основные направления развития карельской свадьбы в период XIX — начала XX веков. Сравнение со свадебными обрядами других народов позволяет, по мнению автора, утверждать, что особенно большое сходство между карельской свадьбой и сезерно-русской объясняется все возраставшим влия­нием последней.

В 1985 году вышла вторая монография Ю. Сурхаско «Семейные обряды и верования карел. Конец XIX — начало XX вв.», в которой рассматриваются обычаи и обряды, посвященные таким событиям в жизни кресть­янской семьи, как рождение ребенка и смерть члена семьи. Основу исследования составили многочисленные литературные источники и собственные полевые мате­риалы автора.

Родился Йоуко Сурхаско в 1929 году в Ленинграде, в семье финского политэмигранта. Его отец, Юлиус Александрович Сурхаско, родился в 1896 году на Ка­рельском перешейке в Койвисто (ныне Приморск); в 1918 году он был вынужден как «пуникки» («крас­ный», «красногвардеец») бежать в Россию. Мать, Айно Матвеевна Латтунен, родилась в 1895 году в деревне Ахъярви, волости Кивеннапа (ныне Первомайское) на Карельском перешейке. Была домработницей — до 1917 года в Терийоки, затем в Питере. В Петрограде Айно встретила своего будущего мужа. В 1929 году семья переехала в Кондопогу, где в 1938 году был аре­стован отец. В декабре 1940 года Айно с сыном пере­ехали из Кондопоги в Яски (Лесогорский) к дочери Пауле (1922-1983), которая в то время работала там в библиотеке. Когда началась война, все трое эвакуи­ровались в Кировскую область, а оттуда весной 1944 го­да приехали по Ленинград, в Тосно. Но в 1947 году им пришлось выехать за пределы Ленинградской области. На какое-то время Айно с сыном обосновались в посел­ке Дно Псковской области, где Йоуко закончил в 1948 году десятый класс. В том же году он поступил в медицинский институт им. И. П. Павлова в Ленингра­де. Но проучившись только три дня, вынужден был уехать из Ленинграда, так как ему отказали в пропис­ке. По той же причине оказалась неудачной попытка перейти на биологический факультет Карело-Финского университета в Петрозаводске. Только в 1949 году, ког­да состоялось массовое переселение ингерманландских финнов в Карелию, Йоуко поступил в Петрозаводский университет. Однако на этот раз он пошел не на биоло­гический факультет, как собирался, а, по совету сту­дента-второкурсника Ивана Галкина, ставшего позднее известным исследователем своего родного марийского языка, поступил на финно-угорское отделение. В 1955 го­ду Йоуко Сурхаско окончил университет.

Первоначально интересы Сурхаско сосредоточились в основном на финской литературе: даже дипломную работу он посвятил творчеству Пентти Хаанпяя. Его ли­тературные увлечения проявлялись также в занятиях переводами с финского на русский язык. Со студенче­ских лет Сурхаско переводил произведения таких писа­телей Советской Карелии, как Николай Яккола, Яакко Ругоев и другие. В начале 1960-х годов он работал в Ка­рельском историко-краеведческом музее, затем, в 1964 году, поступил в аспирантуру при Институте этно­графии АН СССР, а с декабря 1966 года стал работать в Институте ЯЛИ.